– О Чичагине.
Люся оглянулась на изображение викинга.
– Люся, купи кружки, – посоветовал Хазин. – Пьем из банок, как прыщи.
Что ответила Люся, я не услышал, на станцию влетел углевоз. Некоторое время все вокруг дрожало, пиво в банках подпрыгивало и проливалось, Хазин не выдержал, схватил банку и выпил половину.
Люся смотрела на проходящий состав, я вдруг заметил, что она считает, загибая пальцы, опасается упустить важное. Тогда я тоже выпил пива и подумал, что Хазин заблуждается: хлебный вкус пиво приобретает не от того, что его возят по ухабам в Кологрив, а от утренних угольных составов, тяжелых полуденных нефтяников и сумеречных лесовозов с востока. Каждый из них взбивает пиво в оловянных кегах, и оно густеет, набирает сахара и крепости, а цвет из коричневого переходит в золотой. Я взболтал банку. Прозрачное и, да, золотое.
Люся загибала пальцы. Хазин вспомнил про фотоаппарат и снимал проносящийся поезд на длинной выдержке. Я пил.
Состав загулял на стрелках, стало громко, воздух раскачался, и мы оказались внутри горячего угольно-железного потока. Состав ускорился. Я оглох, зубы начинали пристукивать, и я ни о чем не думал, грохот и воздух выбили мысли, я люблю «Чагу» как раз из-за этого: сидишь, пьешь пиво и не думаешь.
Тепловоз прогудел, входя на мост, мимо нас пронеслись болтающиеся последние платформы, ветер стих, в воздухе несколько секунд висели вагоны-призраки, скоро растаяли и они.
– Железнодорожники в среднем живут на восемь лет дольше, – сказал Хазин.
Рельсы с зуболомным звуком изгибались еще некоторое время, на шпалах приплясывали окатыши. Сын Люси с корзинкой направился к стрелкам.
– От вибрации у них внутри все спайки рассасываются, и никаких бляшек в сосудах…
Люся принесла по второй банке, Люся будет жить вечно. Как неуловимый кабан из Уфы.
– И с собой, – попросил Хазин. – Как обычно, Люся.
Во всяком случае, очень долго. Мысли постепенно возвращались; чтобы они не торопились, я отпил еще. Невыносимо идти в музей трезвым.
– Зачем ему корзинка? – спросил Хазин.
Я не придумал ничего интересного.
– Вряд ли на шпалах растут грибы, – тупо заметил Хазин.
– Он любил жаренные в сметане грузди, – сказал я.
– Адмирал Чичагин? – Хазин приложился к банке.
– Да.
– Чичагины все ворье, – объявила Люся.
Она уселась в кресло и закурила.
– Это всем известно – ворье. Хоть сейчас и фамилия другая.
– Здесь живут Чичагины?! – поперхнулся Хазин.
– В Нельше, – ответила Люся. – Там.
Люся указала сигаретой в сторону железнодорожного моста.
– Возле реки, если направо идти. Дом с зеленой крышей.
Хазин принялся записывать в блокнот.
Это хорошо. Надо обязательно с ними поговорить, в книге будет красиво смотреться, какая разница, что ворье.
– Старик сидел два раза, да и молодые не лучше, все тащат. Сено, дрова, да им все равно что, хоть глину. В Фатьянове в прошлом году провода срезали – их рук дело. Уголовщина. Да и бабы паскудные… пододеяльник у меня в прачечной увели… Ладно…
Люся докурила, плюнула и вынесла нам трехлитровую банку в проволочной оплетке.
– Чтобы вернули. – Люся вручила посуду Хазину. – Уже три у меня зачитали.
– Это не мы, – заверил Хазин. – Это Крыков. Он стукач и алкоголик.
С путей вернулся сын Люси, набрал полкорзины угля, поезда трясет на стрелках.
– Я знаю о Чичагине, – сказал он. – Он капитаном был. А правда, что у нас собираются химзавод строить?
– Не, – помотал головой Хазин. – Какой еще химзавод…
Пиво, какое чудесное пиво.
– Атомную станцию, – сказал я. – Только это… Не особо свисти, ладно?
Сын Люси почесал нос.
– Атомную станцию, – подтвердил Хазин. – Имени… Районного Исполнительного Комитета.
– Свинцовые труселя надо шить, – перебила Люся. – А у меня трое мужиков в семье, ладно, старому ни к чему, а этим-то как? Где я столько свинца найду?
Гениальное пиво, немного выпил и не могу понять, шутит Люся или Люся всерьез.
– Из грузил можно, – посоветовал сын. – Если расплющить.
– В «Мотоблоке и дрели» уже продают, – успокоил Хазин. – Правда, пока два размера, но обещают расширять.
Рельсы звякнули, на шпалах опять начали подпрыгивать гальки, Люся сказала, что читинский, мы с Хазиным поспешили покинуть «Чагу». Второй грузовик в день расстроил бы окончательно мои мыслительные процессы, а сегодня вечером я намеревался начать работу над книгой, пора начинать.
Хазин затормозил в переулке, пристроился в тени черемухи, она не цвела, но запах горечи и холода сохранился.
– И зачем им прогнал про АЭС? – Хазин прижал банку с пивом к животу и теперь вовсю пытался стянуть с нее толстую капроновую крышку.
– А, само получилось…
– Теперь слухи пойдут, сам понимаешь, АЭС у нас не любят.
Хазин сломал о крышку ноготь, отгрыз, выплюнул в окно.
– Чичагин, – сказал я. – Всем известно, что он был… последовательным противником атомных станций.
– И сторонником целлюлозных комбинатов?
Хазин пустился во второй приступ на банку, в этот раз впился в крышку двумя руками.
– Не устану повторять – Чичагин всегда думал о простом народе, – сказал я. – И если вдруг какой хазарянин собирался ставить шинок, кружало или, допустим, АЭС, немедленно выражал решительный протест, в том числе и прямым действием…
Хазин сорвал крышку и жадно отпил из банки несколько глотков.
– В музей, однако? – спросил он.
– В музей.
Хазин вернул пиво под заднее сиденье. И поехали.
Хазин, похоже, разведал короткую дорогу, он не повернул к мосту, от переулка Глухого вырулил к переулку Горького, затем сквозь кусты сирени вниз, к старой водокачке. Тут Хазин не удержался, остановился и несколько раз сфотографировал заросший мхом цоколь из толстого серого камня, чугунный кран, кирпичную башню и число 1903 под крышей, выложенное черным чугуном. Отстрелявшись камерой, Хазин выскочил из машины, подбежал к водокачке, открыл кран. Хазин намочил голову, напился и долил воды в банку пива.
– Чтоб как в старые времена, – пояснил он. – По-настоящему, пиво-воды…
– Поедем, Хазин, время, – напомнил я. – Полдня прошло.
– Полдня прошло, а роги не растутся!
После водокачки Хазин вступил в отличное настроение, пока мы добирались до старого переезда, он рассказывал, что ему не нравится в Чагинске.
– …Если кроме того что булки руками в магазинах подают, а девки нормальные давно поделены, то вот еще что. Тут постмиллениум в полный рост. Понимаешь, одни местные думали, что всему свирепый пушок, и уже делили участки на кладбище, другие надеялись, что все наладится и Москва – Улан-Батор наконец здесь остановится, но тысячелетие кончилось, планета провернулась, и ничего не произошло. Старый мир не спотыкнулся, а новый не начался. Они оказались словно в вакууме! И как результат – у всех аборигенов махровая фрустрация! Вон, посмотри!
Хазин указал на крепкую старуху, на плечах перетаскивающую велосипед через железнодорожные пути.
– Это, кажется, Снаткина, – сказал я.
– Так это же все объясняет!
Хазин притормозил, высунулся в окно.
– Женщина, вы знакомы с адмиралом Чичагиным? – спросил Хазин.
Старуха не ответила, стремясь через линию, шагала, держа велосипед как коромысло.
Снаткина. Я вспомнил. Мы с бабушкой сидели на веранде, мыли ноги в тазу нагретой за день водой, бабушка смеялась, пилила напильником съеденные кислотой ногти и уверяла, что до «двухсотых» не доживет никак. И когда я однажды спросил почему, бабушка ответила, что нет ничего там, за «двухсотыми», для нее, потому что там будет другой народ, а старому на этом месте никак не разжиться.
Но Снаткина была жива. И все так же с велосипедом.
После пива Хазин был настроен философически.
– В постмиллениуме жить неуютно, – разглагольствовал он. – По пятницам дуют колючие ветры и лестницы круты для велосипедистов! Бабушка, вам помочь?!
Снаткина не услышала, шагала, тяжело разгребая воздух велосипедом.
– Мне кажется, здесь для Чичагина есть перспективы. А ты эту тетку знаешь, что ли?
– Да, это знакомая… моей бабушки. Какая-то дальняя-предальняя родственница. Она… из хора ветеранов…
– Имени Чичагина! – тут же перебил Хазин и расхохотался.
Возможно, все же не следовало с утра встречаться с пивом, подумал я. Хазин явно поплыл, стоит его из-за руля…
Мне за руль не хотелось.
Хазин выехал на старый переезд, остановился. Здесь не осталось ни шлагбаумов, ни фонарей, промасленная гравийная насыпь и выкрошенные бетонные плиты между рельсами.
– В восемьдесят седьмом через переезд везли одного дизелиста, – сказал я. – Он поссорился с женой, а она его топором в башку. Ничего так, доставать не стали, примотали бинтом. А на этом переезде тряхануло, у него топор из головы вывалился, мужик и помер от кровопотери.
Хазин оглянулся на переезд, усмехнулся:
– Это не Люся по случаю была? Мужебойца?
– Не, не Люся. Это Снаткина. Тетка с велосипедом.
– Эта тетка зарубила мужа?! – поразился Хазин.
– Говорили, что да. Он ее щукой избил, а она его топором уговорила. Кстати, музей на Советской, мы неправильно едем.
Хазин потрогал голову:
– Да, точно… Кстати, Чагинск мне нравится все больше. Тут есть где развернуться, не то что в области. Он ее щукой, она его топором, и над всем целлюлозно-бумажная АЭС имени адмирала Чичагина. А?
– Пожалуй…
Снаткина любила похороны. Бабушка говорила, что Снаткина на всех поминках первый гость, и не поесть, а посмотреть больше. Наверняка и у бабушки Снаткина была.
Хазин развернулся на переезде и направился в сторону Советской.
– Надо Механошину подкинуть идею, – веселился Хазин. – Чичагин как отец-основатель! Как держатель ключа! Пусть Механошин привлечет общественные силы, добровольцев, молодежь, организует патруль… нет, лучше дружину! Пенсионеры Чагинска ждут, когда их переведут через железную дорогу в новое время! Приехали…
Хазин резко затормозил возле двухэтажного особняка, сложенного из ровной красивой лиственницы. Рядом с домом имелись три колодца разных конструкций, включая журавельный, из кустов выглядывал резной сортир, а за разноцветной клумбой возвышались могучие качели, срубленные явно без единого гвоздя, скрепленные дубовыми шипами; веревка же была сплетена из натуральной пеньки. Вполне может быть, что именно на таких качался Чичагин в детстве, подумал я и не удержался.
Пиво было отличным.
– Ты тоже об этом подумал? – спросил Хазин.
Как тут удержаться.
– Мне в первой половине дня думать вредно. Я думаю исключительно ближе к вечеру, тогда инсулин в крови концентрируется и мысли легки.
– Завидую. В нашей профессии сложно не думать, я постоянно думаю. Я думаю…
Хазин набрал в горсти волосы, подергал, массируя скальп и закатывая глаза.
