Долгий был перерыв, да и сейчас я бы не стала писать, если бы не вернулась из Клуба и могла на чем-то сосредоточиться. Что ж, мы вернулись 17 дней назад, виделись со множеством людей и вынашивали больше идей, чем есть слов в моей голове. Тут пришел Л. и сказал мне, что Раунтри хочет пересмотреть вопрос о ликвидации его Приложения – возможно, он продолжит делать его, но в меньшем формате. Боюсь, меня это не обрадовало, ведь мы снова связаны: Л. согласился на ?200 вместо ?250, и шансы поехать в Италию испарились. Мы спорили, и он назвал мои опасения глупыми; осмелюсь сказать, что это правда. И все же меня порой пугает мысль о том, насколько легко Л. решает посвятить себя какому-нибудь делу. А я, похоже, прикладываю все усилия, чтобы разрушить его карьеру.
С кем мы виделись? С обычными для нас людьми: с Нессой и Дунканом, Клайвом и Мэри, со Стрэйчи, Стивенами, Кэ и Арнольд-Форстером, – а еще с Котелянским, который привез нам Чехова и был так взволнован им и другими проектами, что бренчал как скрипка, вместо того чтобы привычно звучать как полная бочка пива. Мы хорошенько взялись за работу в типографии. Партридж – надо называть его Ральфом – взваливает все на свои бычьи плечи и намерен сделать «ураганный» бизнес. Мы выпускаем «Три истории» Л.; мою книгу, напечатанную ради эксперимента Макдермоттом[357 - Печатник, владелец небольшого независимого предприятия «The Prompt Press», находившегося по соседству с Вулфами на Дюк-стрит в Ричмонде.]; планируем Чехова, Элиота, Роджера и, возможно, эссе Литтона[358 - Из этого списка издательство «Hogarth Press» в течение 1921 года выпустило «Рассказы о Востоке» ЛВ, «Понедельник ли, вторник» ВВ и «Записки Антона Чехова вместе с Воспоминаниями о Чехове» Максима Горького в переводе С.С. Котелянского и ЛВ. Задуманная книга поэзии Стефана Малларме в переводе Роджера Фрая была опубликована лишь посмертно и другим издательством в 1936 году. До 1923 года Вулфы не публиковали Элиота, а Литтона Стрэйчи не печатали никогда.]. А теперь еще маленький самодовольный Мервин[359 - Мервин Арнольд-Форстер (1888–1927) – старший брат Уильяма Арнольд-Форстера; его «рифмы» не печатались издательством «Hogarth Press», но были выпущены посмертно и частным образом.] хочет нанять нас для печати своих «рифм», что ужасно, но это забавно – торговать нашим мастерством.
25 октября, понедельник (первый день зимнего времени).
Почему жизнь так трагична и очень похожа на узкий тротуар над пропастью?! Я смотрю вниз; кружится голова; спрашиваю себя, сумею ли вообще дойти до конца. Но откуда эти чувства? Теперь же, озвучив их, я больше ничего не чувствую. Горит камин; мы собираемся на «Оперу нищего[360 - Балладная пьеса в трех действиях, написанная в 1727 году Джоном Геем и вновь поставленная с большим успехом в Лирическом театре Лондона (район Хаммерсмит) в 1920 году.]». Все дело во мне; не могу сомкнуть глаз. Чувство бессилия; лед не растопить. Вот я сижу в Ричмонде, и, словно фонарь посреди поля, мой свет горит во тьме. Меланхолия отступает по мере того, как я пишу. Почему же я не пишу чаще? Ну, тщеславие не позволяет. Хочу казаться успешной даже самой себе. Но я и близко не преуспела. Детей нет, живу вдали от друзей, пишу плохо, слишком много трачу на еду, старею, слишком много думаю о причинах и следствиях, слишком много думаю о себе. Мне не нравится, когда жизнь проходит мимо. Что ж, тогда надо браться за работу. Да, но я так быстро устаю от нее; читаю понемногу, пишу не больше часа. Сюда никто не приходит просто приятно провести время, а если и приходит, то я сержусь. Поездки в Лондон отнимают слишком много сил. У Нессы растут дети, а я не могу пригласить их на чай или сходить в зоопарк. На мои карманные деньги не разгуляешься. И все же я считаю это ерундой; сама жизнь, как мне кажется, трагична для нашего поколения – ни одна передовица не обходится без чьего-нибудь предсмертного крика. Сегодня, например, МакСуини[361 - Теренс Джеймс МакСуини (1879–1920) – ирландский писатель, драматург и политик. Он был избран лорд-мэром Корка во время Ирландской войны за независимость в 1920 году, арестован британским правительством за подстрекательство к мятежу и заключен в тюрьму Брикстон. Его смерть утром 25 октября после 74 дней голодовки привлекла международное внимание к нему и к ирландской республиканской кампании.] и насилие в Ирландии, а потом будет забастовка. Несчастье повсюду, прямо за дверью, и глупость, что еще хуже. И все же я не рву не себе рубашку, но чувствую, что если вернусь к работе над «Комнатой Джейкоба», то приду в себя. С Ивлином покончено, но мне не нравится, как я пишу сейчас. При всем при этом я очень счастлива – если бы только не чувство, что я иду по тротуару над пропастью.
10 ноября, среда.
Я прошла еще некоторое расстояние по тротуару, но не упала. Дела подгоняли меня вперед, а потом, сделав над собой усилие, я купила пальто с юбкой и открыла сезон светской зимы у миссис Сэмюэл Брюс, где сидела между Кэти [леди Кромер] и Еленой [Ричмонд], снова слушая и говоря одни и те же вещи[362 - ВВ ходила на еще один частный концерт (см. 26 января 1920 г.), проходивший в доме некой миссис Брюс напротив Музея естественной истории в Южном Кенсингтоне, вероятно, в воскресенье 31 октября.]. Нелли Сесил – честная, скромная, потрепанная, выдающаяся женщина – провела у нас ночь[363 - Леди Роберт Сесил (см. 17 августа 1920 г.) пришла на чай и осталась на ночь в Хогарт-хаусе 3 ноября. Вероятно, она была лично знакома с двумя писателями, которых ВВ упоминает далее в тексте.]. Ей нравятся только писатели, а своих собственных друзей она немного презирает. Нелли уважает Де Ла Мара[364 - Уолтер Джон Де Ла Мар (1873–1956) – английский поэт, писатель и романист, наиболее известный работами в жанрах фантастики и детской литературы.] и Мэри Кольридж[365 - Мэри Элизабет Кольридж (1861–1907) – британская писательница и поэтесса, которая также писала эссе и рецензии.]. Комната Нессы на Гордон-сквер превращается в гостиную, которая была у нас в доме 46 пять-шесть лет назад. Я прихожу туда и обнаруживаю ту же удивительную яркость в сердце тьмы. Входит Джулиан со своим заданием по французскому языку; Анжелика, увешанная бусами, сидит верхом на ноге Роджера; Клайв бордовой-желтый, будто канарейка; Дункан сидит где-то на заднем фоне с отсутствующим взглядом. Потом мы ужинали с Роджером и Стердженами[366 - В пятницу 5 ноября Вулфы ужинали с Флорой и Джорджем Стердженом, а 8 ноября с Роджером Фраем.]; в целом я иногда чувствую, что было бы ужасно не иметь своего убежища здесь. Ральф намекает на совместное проживание с нами в лондонском доме – бывают дни, когда эта идея кажется заманчивой. Сегодня днем мы все трое набирали рассказ Л. Я говорила, что хочу закончить книгу, но не написала ни строчки «Джейкоба», а ведь мне еще нужно подготовить главу для Мемуарного клуба, и поэтому, несмотря на отсутствие книг для рецензий, я не делаю задуманного. Домашнее хозяйство теперь ведется плавно, почти мелодично. Не я ли пила чай с маслом Нелли? Дни летят как обычно, а я пишу рассказ, чтобы спросить, почему…
Л. работает над книгой для Сноудена[367 - Филипп Сноуден (1864–1937) – лейбористский политик, канцлер Казначейства, пацифист и защитник отказников по соображениям совести. «В 1920 году Филипп Сноуден попросил меня внести вклад в “Серию социальных исследований” Независимой лейбористской партии… Я написал небольшую книгу под названием «Социализм и кооперация», за которую мне заплатили ?25» (из книги ЛВ-IV).] и бесконечно рецензирует; от Раунтри пока нет новостей о рубрике Л., и это напоминает мне, в какую передрягу я попала из-за Ивлина в ЛПТ на прошлой неделе. Четыре ошибки в четырех колонках[368 - Рецензия ВВ (под названием «Джон Ивлин») на книгу «Ранняя жизнь и образование Джона Ивлина, 1620–1641» с комментариями Г. Мейнарда Смита вышла на передовице ЛПТ от 28 октября 1920 года. В следующем номере (4 ноября) мистер Мейнард Смит подробно изложил замечания к рецензенту и посоветовал «не писать на тему, которая вас не интересует и о которой вы знаете очень мало, поскольку это всегда пустая трата времени». ВВ, как «Ваш рецензент», ответила в номере от 11 ноября и признала «три промаха в четырех колонках». За свои «хронологические ошибки» она извинилась.].
13 ноября, суббота.
Опять я плохо обращаюсь с этим дневником и забываю свои оправдания – полагаю, главное из них в том, что нет желания писать. Теперь, закончив «Пир[369 - Диалог Платона, посвященный проблеме любви.]», я, возможно, смягчусь. Вчера вечером у нас ужинали Уотерлоу; Доукс[370 - Хелен Марджери Уотерлоу (1883–1973) – вторая жена сэра Сидни Уотерлоу. «Доукс» – ее прозвище среди блумсберийцев. Ее третий ребенок (Джудит) родилась 7 февраля 1921 года; старшими детьми были Шарлотта (1915–2011) и Джон (см. 1 ноября 1924 г.).] – точь-в-точь крякающая утка; без талии, в черном, на сносях. Она упорная настойчивая женщина, всего добивающаяся силой воли. Красотой не одарена. После ужина она жаловалось мне на то, что чувствует себя маленькой, незначительной, бесцельной. Я вкратце описала ее жизнь – факты это опровергли. Сидни на заднем фоне пробурчал, что он тоже несчастлив: «Конечно, я несчастлив – разве мы не все такие? Разве это не закономерно, ведь ни у кого из нас нет нормального плана действий?!». Эти поиски смыслов и планов – они от жизни с Марри, который усердно ищет их, в том числе в своих статьях в «Athenaeum», из-за чего Роджеру пришлось порвать с ним. Мы обсуждали и это, и то, как он выгнал Доукс из дома. Я много смеялась и подбадривала себя их недовольством. Молли с Дезмондом, похоже, влезли в более серьезные долги, чем я думала; они каким-то образом отбились от кредиторов, заложив жизнь старой миссис Маккарти[371 - Овдовевшая мать Дезмонда Маккарти была французской гугеноткой по происхождению, хотя немкой от рождения; она была богатой и скупой.]. Бедняжка Доукс, имеющая около ?1600 в год, жалуется на поведение Джона, которое портит ей весь день. Поэтому по воскресеньям они водят детей в зоопарк… Странная парочка… Неромантичная, ужасно неромантичная.
Л. переводит Чехова, и, полагаю, мне тоже пора приступать к работе[372 - ЛВ с Котелянским переводили «Записки Антона Чехова вместе с Воспоминаниями о Чехове» Максима Горького. Эта книга была опубликована издательством «Hogarth Press» летом 1921 года.]. Ральф приходит примерно дважды в неделю – неукротимый и, вероятно, довольно властный молодой человек; любит танцы; в расцвете сил; здоровый мозг. На днях он рассказывал о борделе, о том, как после всего они с девушкой сидели у камина и обсуждали забастовку угольщиков. Девушки обхаживают его. Вот что доставляет ему удовольствие – ощущение власти.
23 ноября, вторник.
Мы видимся со слишком многими людьми, чтобы я могла описать их, даже будь у меня время. Последние две недели я жила методично: печатала до темноты, позволяла себе выходной, успешно планировала дела, – так что узкий тротуар над пропастью (я использую эту метафору для «Джейкоба») становится шире. Ох, я поссорилась с Нессой и Дунканом! Сохраняю достоинство. Они предпочитают лгать мне – что ж, прекрасно, но я не пойду к ним, пока не попросят[373 - Причины разлада неизвестны.]. Заметят ли? Уж точно не во всей этой суматохе с детьми и т.д., но я весела, сдержанна и осознаю огромную ценность своих визитов. На выходные приезжала Хоуп, слишком нарядная, изысканная, надушенная, экстравагантная, но с широким носом и толстыми лодыжками – немного неотесанная, я имею в виду. То есть она мне, конечно, очень нравится, и я считаю ее умной, но не люблю тщеславных и одновременно лишенных уверенности в себе женщин. Причины этого просты: богатый бескультурный отец, образцовый офицер-брат, богатство, здоровье, а еще вдобавок Джейн[374 - Джейн Эллен Харрисон (1850–1928) – историк античности, лингвист, феминистка, преподавательница классической археологии в Ньюнем-колледже Кембриджа. К старости она сблизилась со своей студенткой Хоуп Миррлиз, и они вместе жили в Париже и Лондоне, после того как Джейн ушла на пенсию в 1922 году.] и пристрастие к славе, как к миндальной пасте. Мы все равно отлично провели время за беседой, а я, кстати, опять занялась рецензиями (на меня свалился Лоуренс[375 - Рецензия ВВ (под названием «Постскриптум или прелюдия?») на книгу Д.Г. Лоуренса «Пропавшая девушка» вышла в ЛПТ от 2 декабря 1920 года.]). Почему мне так не нравится неуравновешенная критика – глупости от Эдит Ситуэлл[376 - Эдит Ситуэлл (1887–1964) – дочь эксцентричного сэра Джорджа Ситуэлла, писателя и консервативного политика, аристократка, поэтесса и редактор «Wheels» – ежегодной антологии анти-георгианской поэзии.] и Фредегонды? Не нравится, как Оттолин заваливает свою каминную полку безделушками. Старушка Гамбо в коричневом пальто, спонтанная и решительная, отлично смотрелась рядом с Оттолин. Но я преувеличиваю ее недостатки. Она умна, изящна, и если ей не хватает великодушия, то лишь потому, как мне кажется, что умные люди не всегда им обладают.
Вчера к чаю пришел Боб [Тревельян], беспокойный – будто собака, которой устроили серьезную взбучку за кражу из мясной лавки, – из-за того, что он явился без приглашения, и каждые 10 минут предлагавший уйти и оставить нас работать. Потом мы перешли к обсуждению стихотворной драмы, и он признался, что три дня назад начал новую. Похоже, он давно сформулировал свои аргументы в пользу классической, а не современной драмы, и я необдуманно попросила его написать прозу. «С таким же успехом я мог бы предложить вам писать стихи!» – сказал он. Это и правда было грубо. И все же он казался менее угловатым, более внимательным и мягким, чем обычно, хотя Л. заметил в его глазах боль – возможно, это из-за Глэдис Дикон[377 - Глэдис Мари Спенсер-Черчилль (1881–1977) – франко-американская аристократка и светская львица, любовница, а затем – после десятилетнего сопротивления Консуэло Вандербильт разводу – вторая жена 9-го герцога Мальборо. Пруст писал о ней, что никогда не встречал девушку «такой красоты и доброты, такого великолепного ума и очарования».]. Мне нравится, что Боб так бездумно хвалит других писателей, без оглядки на собственную позицию. Боб хвалил критику Элиота, которая, как он сказал, лишила его уверенности в своей стихотворной драме[378 - Книга Т.С. Элиота «Священный лес: эссе о поэзии и критике» была опубликована в ноябре 1920 года; в ней содержалось несколько эссе, посвященных стихотворной драме.]. Однако я не сомневаюсь, что под лиственницами Лейт-Хилла она вновь расцветет[379 - Роберт Тревельян жил со своей женой-голландкой Бесси в Шиффолдс-хаусе недалеко от холма Лейт-Хилл, где растет много хвойных деревьев.]. Самым забавным был его дифирамб Нортону. Когда Боб охает и осторожничает, словно бегемот, затаивший дыхание, можно подумать, что Нортон[380 - Генри Нортон (см. 24 января 1920 г.), который был блестящим учеником Бертрана Рассела в Кембридже и от которого ожидали выдающихся достижений в области математики, все чаще страдал от чувства неполноценности и депрессии.] – самоубийца и буйнопомешанный. Истина, похоже, такова: «Не надо придавать такое значение моим словам; очень трудно понять, какое впечатление я произвожу; все же нужно что-то рассказывать своим друзьям; думаю, все будет в порядке, если мы переживем следующие несколько недель…». Правда в том, что он бросил математику якобы по совету Крейга[381 - Сэр Морис Крейг (1866–1935) – британский врач и пионер в лечении психических заболеваний; он был психиатром ВВ в течение двадцати двух лет, а также лечил будущего короля Эдуарда VIII.], чувствует себя униженным и, бедняга, не смеет показаться на глаза своим друзьям, то есть на Гордон-сквер. Мне кажется, я могу проследить истоки этого кризиса; его способности оказались не совсем такими, как он думал; беспокойство, напряжение, уныние, предвкушение неудачи, мысли о хвастовстве, страх показаться смешным – вот причины, а еще внешность, отталкивающая молодых женщин, болезненное отношение к сексу, что явно не в его пользу; кульминация кризиса – своего рода срыв на глазах у заботливой горничной доброй Бесси[382 - Элизабет (Бесси) де Амори ван дер Ховен (1874–1957) – жена Роберта Тревельяна с 1900 года.]. Теперь он торчит дома, боится выйти на улицу, не имеет перспектив – человек, поставивший все на свой интеллект и полностью доверившийся ему, презирающий, отвергающий, молчаливо претендующий на высокие достижения в области математики, которых он не может и никогда не мог достичь, я полагаю. Цитирую Мейнарда: «Такой он эгоист; никогда не замечал никого, кроме себя, и всегда переживал из-за сложных взаимоотношений с другими людьми». А теперь он – бедняжка, ведь я жалею его, так как эти проблемы знакомы мне не понаслышке, – переводит с французского рассказы и книгу, которой хотел заняться Понсонби[383 - Вероятно, Артур Август Уильям Гарри Понсонби, 1-й барон Понсонби Шелбредский (1871–1946) – политик, писатель, общественный деятель и пацифист.]. Представляю, каким смирением он, должно быть, обладает и как будет блуждать этой зимой, пытаясь нащупать новый метод на будущее. А вот и Л., так что я не успеваю рассказать о Мемуарном клубе!
5 декабря, воскресенье.
Заседание Мемуарного клуба прошло блестяще – я имею в виду себя; и Леонард впечатлил сильнее обычного, причем с гораздо меньшими усилиями; и Морган очень профессионален; а Мэри ни разу не посмеялась над моими шутками. Что ж, с целью примирения буду громко смеяться над ее шутками в следующую среду[384 - Заседание Мемуарного клуба состоялось 17 ноября; Вулфы перед этим ужинали с Маккарти. Вкладом ВВ, возможно, был очерк «Гайд-Парк-Гейт 22»). Следующее заседание, вероятно, состоялось 8 декабря.]. Не успела оглянуться – уже декабрь, и, боюсь, я пишу сейчас только потому, что мозг устал от Кольриджа[385 - Сэмюэл Тейлор Кольридж (1772–1834) – английский поэт-романтик, критик и философ.]. Зачем я его читаю? Не из-за того ли, что я не читала Элиота, а Л. читал, рецензировал и хвалил[386 - Первое эссе в книге Т.С. Элиота «Священный лес» начинается словами: «Кольридж был, возможно, величайшим из английских критиков»; рецензия ЛВ на этот сборник вышла под заголовком «Назад к Аристотелю» в «Athenaeum» от 17 декабря 1920 года.]?! Элиот и Голди ужинали у нас на днях [1 декабря] – удачный вечер. Холодный рассудок приводил меня в отчаяние, как вино, и все казалось бессмысленным. Я рассмеялась в мрачное мраморное лицо и получила ответный смех. Какое же у него большое бледное лицо, особенно на фоне живой и смуглой физиономии обезьянки-Голди! Рот искривлен и закрыт; ни одной свободной и легкой фразы; весь зажатый и заторможенный, однако есть где-то внутри огромная движущая сила, и боже мой – какая концентрация взгляда, когда он спорит! Мы обсуждали критику, и я обнаружила, что он считает себя поэтом. Полагаю, ему очень нравится обычный человеческий смех, и думаю, что он охотно отказался бы от своей чопорности. Рассказ об аппендиците его тестя был весьма подробным. Думаю, он хочет сбежать от своих дел и использует нас как убежище. Какие еще новости? Джеральд Дакворт обручился с мисс Чад[387 - Невестой Джеральда Дакворта была Сесиль – дочь Чарльза Скотта-Чада из Норфолка. Она была намного моложе пятидесятилетнего жениха.] – это считается? Еще мы ужинали с Тойнби[388 - Арнольд Джозеф Тойнби (1889–1975) – английский историк, социолог, философ истории и культуролог, работавший в правительственном департаменте. В 1913 году он женился на Розалинде (1890–1967), дочери профессора Гилберта Мюррея. Вулфы ужинали у Тойнби 29 ноября.], но не хочу вдаваться в подробности. О чем тогда рассказать? О том, как усердно мы работаем – вот что впечатляет меня этой зимой; все помещения забиты до отказа, в основном благодаря печатному станку. Не знаю, сможем ли мы продолжать в том же духе. И потом мы оба очень популярны, известны, уважаемы; Леонарду сорок, а я близка к этому, так что хвастаться особо нечем. В глубине души я тоскую по невзрачности и безвестности молодых лет. Мне нравятся молодые умы и ощущение, что все еще впереди. Это относится и к ужасному разгильдяйству, но что поделаешь. Я не могу скрупулезно писать по 2000 слов в час. Ходила на чай с мисс Хасси в Клиффордс-Инн[389 - Некогда существовавшая гостиница в Лондоне на улице Феттер-лэйн.]. Не знаю, почему именно там я вспомнила свою молодость. Она журналистка, независимая, бедная, неопрятная, полная энтузиазма, а ее брат, пришедший на чай, не такой умный, но и не такой запущенный, немного неловкий, зато молодой! Оба они идут на спектакль, совсем как мы с Адрианом много лет назад, но, возможно, она счастливее, чем была тогда я. Представьте себе нищенскую комнату в мрачный ноябрьский день: сломанный газовый камин; маргарин; один стол; книги, в основном дешевые; письменный стол; никаких украшений или мягкого кресла (кажется, у меня оно было), – несколько лестничных пролетов, ванну, кухню за грязной занавеской и еще одну женщину, делящую с ней помещение. Мы обсуждали необходимость образования. «Конечно, у образования должна быть цель», – пробормотал ее брат. Она не хочет учиться – умная, парадоксальная, взбалмошная и продвинутая женщина, – но молодым я все прощаю.
12 декабря, воскресенье.
Близится конец года. Все припорошено снегом и хрустит от мороза; улицы бугристые и скользкие; руки грязные, как почему-то всегда бывает при холоде. Вот мы сидим у камина в ожидании Роджера, у которого вышла книга; у всех они выходят: у Кэтрин, Марри и Элиота. Я до сих пор не прочла ни одной[390 - Книга Роджера Фрая «Видение и замысел» вышла в конце ноября 1920 года; другими книги, которые имеет в виду ВВ, были «Блаженство», «Аспекты литературы» и «Священное дерево».]. Я была счастлива услышать на днях критику в адрес Кэтрин. Знаете почему? Отчасти из-за смутного ощущения, что она рекламирует себя, или же Марри делает это за нее, а также из-за плохих рассказов в «Athenaeum», но в душе я, должно быть, считаю ее хорошим автором, раз мне приятно слушать, как ее ругают.
Теперь в памяти всплывают сцены. Например, чай на Гордон-сквер… Все эти ветви, плавно извивающиеся и напоминающие Лаокоона[391 - Лаокоон – персонаж древнегреческой мифологии, жрец бога Аполлона. Вероятно, ВВ имеет в виду скульптурную композицию «Лаокоон и его сыновья».], – такими я видела их из окон комнаты Ральфа наверху[392 - После свадьбы в июне Джеймс и Аликс Стрэйчи уехали в Вену изучать психологию и проходить анализ у Фрейда, а Ральф Партридж занял их комнаты в доме 41 по Гордон-сквер. Вулфы ходили туда на чай и встретили Литтона 10 декабря.]. А еще Литтон заходит туда на чай. И мы сразу, чуть ли не с порога, погружаемся в литературу. Книга Элиота «серьезная» и гораздо лучше, чем говорят журналисты – Линд, например, в своей позорной рецензии[393 - Рецензия Роберта Линда «Погребенный заживо» на книгу Т.С. Элиота «Священный лес» вышла в приложении к газете «Nation» от 4 декабря 1920 года. Линд назвал Элиота «скорее гробовщиком, чем критиком» и оспорил его мнение о том, что «Гамлет» является «художественным провалом».].
– Все равно он банален, несвеж, еще и Мильтон ему не нравится.
Может, Литтону стоит написать в «Nation»?
– А как у тебя с «Викторией»?
Тут мы подходим к двери Нессы.
– А с Ральфом? Вот я бы за него замуж не пошла, ведь он деспот.
– Точно.
– Но что будет с Кэррингтон?
– Она не может бесконечно жить со мной.
– Может, получится с ним.
Дверь открывается, я вхожу и поднимаюсь; дети; сижу у плиты; Несса рисует картинки для Анжелики. Возвращаюсь домой.
Теперь о Молли Гамильтон. Я расширяю свои горизонты, но не очень сильно, хотя стараюсь принимать то, что мне предлагают. Делая это, я чувствую, что обязана извлечь максимум пользы. Не зря же я хожу на чай. И вот мы сидим, чиркая спичками о коробок. «Я помощница редактора в “ReviewofReviews” с зарплатой в ?570!» – воскликнула она[394 - Молли Гамильтон собиралась стать помощницей Филиппа Гиббса, взявшего на себя обязанности редактора «Review of Reviews» – некогда авторитетного еженедельника, который планировали возродить.]. Благодаря этому ее мать может жить в Лондоне; она рвется бой; бедняжка Молли готова даже приковать себя к письменному столу. Там был письменный стол и книги, разложенные как в магазине. Вспыхнула ли спичка? Полагаю, что да – в разговоре о счастье и людях. Я волнуюсь не о том, нравятся ли мне мои слова и какое впечатление они производят, а о том, действительно ли я думаю то, что говорю. Однако с другими людьми это очень трудно – настолько я восприимчива и тщеславна. Вошла поэтесса – бедное вареное яйцо, утиное яйцо; собиралась поужинать в Клубе; ушла.
Я забыла свое первое впечатление о Молли, шедшей по Стрэнду [центральная улица Лондона] в ночь открытия Кенотафа[395 - Памятник, считающийся надгробным, но находящийся там, где нет останков покойного, своего рода символическая могила. 11 ноября 1920 года король Георг V открыл Кенотаф в Уайтхолле (мемориал в ознаменование окончания Первой мировой войны), после чего состоялась торжественная церемония погребения неизвестного солдата в Вестминстерском аббатстве. ЛВ отметил в своих записях: «На улицах не протолкнуться из-за неизвестного солдата».], – такая яркая сцена, как в Аду[396 - Под «Адом» ВВ, возможно, имеет в виду какую-то сцену из «Божественной комедии» Данте.]. Безмолвная улица; никакого движения, только марширующие люди. Ясно, холодно и безветренно. Яркий свет Стрэнда; женщины кричат «Помянем славных воинов!» и протягивают хризантемы. Постоянный стук шагов по тротуару. Лица яркие и зловещие – бедняжку Молли порядком измучило это освещение. Я коснулась ее руки, и она дернулась, как будто ее разбудили. Ужасная процессия оцепеневших людей.
19 декабря, воскресенье.
Видимо, это последняя страница года, поскольку завтра я еду на ночь к Джанет [Кейс], во вторник вечером ужинаю в Лондоне на праздничной вечеринке, а в среду уезжаю в Родмелл. Я не беру дневник с собой, хотя, если будет настроение, могу набросать страничку и привезти ее с собой. Хочу отметить, насколько же я счастлива, ведь на одной из этих страниц написано, что я несчастна. Не вижу объективных причин, но могу предположить, что это как-то связано с постоянной работой, сочинительством и неиссякаемым источником идей в голове. Но бывают и праздные моменты. Я смотрю на огонь. Я строю фразы – само собой. Не могу не думать о том, что слава мистера и миссис Вулф постепенно растет. Это способствует ощущению наполненности. Несомненно, мне нравится получать письма от издателей – даже просьба отрецензировать мистера Бересфорда[397 - Джон Дэвис Бересфорд (1873–1947) – плодовитый английский писатель. Рецензия ВВ на его книгу «Революция» вышла в ЛПТ от 27 января 1921 года.] немного греет душу. В следующем году я буду выше всего этого. Я вытравила из себя зависть к успехам Кэтрин, написав ей неискренне-искреннее письмо. Ее книги хвалят в ЛПТ – прелюдия к грядущему успеху[398 - См. ВВ-П-II, № 1156. Рецензия на книгу КМ «Блаженство и другие рассказы» вышла в ЛПТ от 16 декабря.]. Я предвижу переиздания, а следующим летом – Готорнденскую премию[399 - Британская литературная премия, основанная в 1919 году.]. Именно поэтому во мне росла зависть, от которой, повторюсь, я избавилась. Моя привязанность к Кэтрин каким-то образом воскресла, но я не возражаю и даже радуюсь. Однако ее книгу я так и не прочла.
Мой роман кажется мне довольно хорошим. Л. тоже считает (моя интерпретация) свою книгу довольно хорошей. Меня просят писать для ЛПТ, чего не скажешь о «Dial[400 - Ежемесячный литературный журнал, выходивший в Нью-Йорке с 1840 по 1929 г. Его редактор, Скофилд Тайер (см. 22 июля 1923 г.), был другом Т.С. Элиота.]». А вот Литтона просят. Он ужинал у нас на днях; он измучен, устал, я подозреваю, от Кэррингтон с Партриджем, каждый вечер ходит на Гордон-сквер и притворяется, что сомневается в своей «Виктории». Мы обсудили случай Нортона. Л. очень предан «апостолам» в беде и отвергает мои непочтительные выводы. Мы говорили о совместной поездке в Италию. А еще там [на Гордон-сквер] был Роджер; вечером стоял холод, но мы хорошенько поужинали, и он подарил мне свою книгу [«Видение и замысел»] – роскошная вещь – в обмен на похвалу в 200 слов. Думаю, по сравнению с Кольриджем, она кажется примитивной. Представьте себе новый вид научной поэзии о технике использования света.
Потом, что характерно, он разместил кровать, книжные шкафы и витражи в нашем старом зале; стекла, конечно, разбились. Я заметила, что вскоре мне заткнули рот, а мои бесчинства в нашей стае были немедленно пресечены. Несса, безусловно, ни за что бы не согласилась соседствовать со мной. Но и я, безусловно, не стала бы там жить. Теперь я вижу, что у меня свой собственный путь, отличный от их. В один прекрасный день я не узнаю Клайва при встрече. Думаю, я хочу знакомиться с самыми разными людьми, а поддерживать отношения только с Нессой и Дунканом.
У нас ужинали Оливеры[401 - Оливер и Рэй Стрэйчи ужинали у Вулфов 13 декабря.]; Рэй сидела в кресле невозмутимая, полная, массивная, немного угрюмая, напоминающая вдову Крейтон[402 - Луиза Крейтон (1850–1936) – британская писательница, автор книг на исторические и социально-политические темы, активистка, борец за права женщин и увеличение их представительства в Англиканской церкви. После смерти ее мужа Манделля Крейтона, епископа Лондонского, в 1901 году Луизе оказали благосклонность и позволили жить во дворце Хэмптон-корт. Крейтоны были знакомы с родителями ВВ.]. Оливер говорил о музыке. Она не одобряет абстрактные разговоры, когда в мире так много конкретных вещей. Поев, она расслабилась. Странная штука – верить в разделение на конкретное и абстрактное. Итак, мы подошли к концу году и оба, думаю, этому рады. Во-первых, мы хотим поехать в Родмелл и посмотреть, что там с садом. Буду наслаждаться тихой прогулкой в серых тонах; забирать почту; читать; сидеть у камина; гулять по равнинам. Мы берем слуг и обеспечиваем тем самым себе комфорт; придумав это, мы наладили с ними отношения. Предоставленная сама себе, я бы пригласила кучу людей, а потом, возможно, пожалела об этом. Бредни от безделья – неважно – эта бедная книга должна довольствоваться тем, что есть, и быть благодарной. (Я использую новую промокательную бумагу, которую мне только что подарил Л.)
21 декабря, вторник.
Добавлю постскриптум и скажу, что сегодня самый короткий день в году, а также, по словам Л., первый день зимы. Но я хочу отметить несколько вещей. Вчера я ездила в Фарнем[403 - Рыночный город в графстве Суррей. Летом 1920 года Джанет Кейс и ее сестра Эмфи переехали из Хампстеда в Виндмилл-хаус в деревне Роуледж, недалеко от Фарнема.]. Сельское общество в автобусе. Молодой человек возвращался из города. Девушка с покупками.
– Хорошо провели день? Помочь вам с коробками?
– Нет! Вы можете убежать с ними.
Старые шутки. Ох уж эта деревня! Будто гигантский курятник. Повсюду полуразрушенные дома. Разбитые дороги. Грязная песчаная пустошь. Ужин с Кейсами. Красная лампа в виде собаки побуждает меня сказать: «Как романтична жизнь других людей!». Внезапно подают еду. Сцена, конечно, странная: Джанет не ест свои макароны, пока другие не закончат. После ужина мы сидим у огня; дверь, как обычно, приоткрыта. Выскочила мышь.
– Милая джентльменская мышь, – сказала я.
Эмфи в замешательстве.
– И что нам делать? Я только и думаю об этой мыши. Есть ловушки для крыс, но не для мышей же. Она кажется хитрой.
– Ну, тогда заведи кошку.
– Да, звучит разумно – такова природа, в конце концов.
– Или оставь ее в покое.
– О нет. Мыши едят книги и разводят грязь. Боже, Джанет, лучше бы у нас не было мыши!
Встал вопрос, почему КМ неприлична. «Думаю, это так глупо, – сказала Эмфи. – С тем же успехом можно поговорить о мытье рук». Печенье и шоколад у моей кровати, на маленькой белой салфетке и т.д. Что еще? Ах да – соседи. Звонила мисс Леонард [неизвестная]. «Нечасто услышишь это имя. Но в Оксфорде есть сапожник по имени Леонард. Моему брату там сшили пару сапог. Его жене они не очень понравились, а-ха-ха-ха!» (смешок, похожий на звуки флейты). «Мистер Минчин[404 - Гарри Кристофер Минчин (1861–1941) – сосед Кейсов по деревне, писавший обзоры и статьи в несколько газет, школьный учитель, который, по его собственным словам в статье «Кто есть кто», «устал формировать чужие умы и решился на независимость».] пишет рецензии для “Spectator[405 - Британский еженедельный консервативный журнал, основанный в 1828 году.]”» – это было сказано с большим трепетом. Пэррот [возможно, строитель] – красавчик… Пэррот – бездельник. Ох уж этот Пэррот… Пэррот установил раковину в передней кухне… Все обижают Пэррота. Эмфи обнаружила мед в «Bat’s Corner» – малоизвестное место.
Мы собирались поужинать с Нессой и остальными, но отложили; о боже – как я рада сидеть у камина. А была бы я еще больше рада, если бы жила в Лондоне?
1921
В среду 22 декабря Вулфы уехали в Монкс-хаус на Рождество и вернулись в Ричмонд 2 января, когда Вирджиния завершила Дневник IX следующей записью.
2 января, воскресенье.
(Впервые пишу «1921». Правда, это нужно писать не здесь, а на первой странице новой книги, но мы только что вернулись из Монкс-хауса, и я не могу ни на что решиться. Надо принять ванну и немедленно вымыть голову.) Хочу набросать заметки о светском рауте в Родмелле. Разговор с миссис Хоксфорд[406 - Жена преподобного Джеймса Боуэна Хоксфорда – настоятеля Родмелла в 1896–1928 гг. У них было две дочери: Олив и Боуэн.]. Жизнерадостная женщина с прыщом на кончике носа была одета в грязные меха горностая. Мы, джентри[407 - Английское нетитулованное дворянство, занимающее промежуточное положение между пэрами и йоменами.], сидели вместе; деревенщины расхаживали взад-вперед по комнате (школьный зал), натыкаясь на меня; торжественность; бездуховность. Ох уж эти бесконечно жалкие «вечеринки» бедняков! Во всяком случае, они не так плохи, как жены священнослужителей. Сначала миссис Хоксфорд с энтузиазмом рассказала мне, что из пекарни «Russell’s» прислали простой торт[408 - Скорее всего, имеется в виду бисквит без масла.] вместо фруктового: «Вот как они обращаются с нами в деревне. Не пойду же я 7 миль, чтобы пожаловаться. Никто из нас не любит простые торты, никто его есть не будет. Сегодня мне пришлось испечь еще один. А иногда они плохо пакуют, да еще присылают в грязной бумаге, и все разваливается, стоит только развернуть…». Теперь без предисловий перейдем к горестям семейной жизни. Олив из Лондона, член форума[409 - Форумом был женский клуб с проживанием на Гросвенор-роуд. Никакой информации о танцевальном классе и его участниках нет.], ни к чему не стремится и дает сейчас уроки танцев у мисс Баркер, «используя, разумеется, имя мисс Баркер. Леди Портарлингтон присоединилась. Но замуж она не выйдет: эти девушки не такие… А что же будет с ними в среднем возрасте? Мне это всегда интересно». Потом разговор о Боуэн. Ей почти 18 лет, а она не хочет укладывать волосы… «Что же мне делать? Девушке здесь жить скучно, нет подруг. Она слышала, как Олив говорит о Лондоне. Теперь и она уедет. Если Боуэн оставит меня, я вряд ли это вынесу. Я никогда не отправляла ее в школу, чтобы она не нервничала. Мы ездим в Брайтон[410 - Город на южном побережье Англии в Восточном Сассексе.]. Она любит лекции. Ей нравится химия. Олив велит ей читать “Times”. Мы не покупаем “Times”, равно как и мистер Эллисон. Он одалживает нам газеты с картинками. Но ей надо читать о политике, тогда она сможет разговаривать с людьми. Я вот почти не могу говорить с образованными людьми. Выкручиваюсь как могу. Ни с кем не вижусь. Все происходит без моего ведома». Она была в Лондоне и останавливалась у своих друзей в Западном Кенсингтоне, где выросла, а их дом выходит окнами на «Queen’s» [двор спортивного клуба]. «Всегда идет какая-то игра – я называю это идеалом». Она заставила Боуэн учиться теннису в Тонбридже[411 - Город в графстве Кент.]. «Но мы пробыли там лишь две недели – недостаточно долго, чтобы научиться. Она очень застенчива… Люди в Льюисе такие чопорные. Никогда ничего не происходит. Никаких теннисных команд. У мистера Бабингтона (ну, вы знаете людей лорда Монк Бреттона[412 - Джон Уильям Додсон, 2-й барон Монк Бреттон (1869–1933) – британский дипломат, председатель Совета Лондонского графства (главный орган местного самоуправления до 1965 года), землевладелец и местный аристократ в Льюисе. Двое других мужчин, упомянутых в тексте, – «джентри» из Родмелла.]) есть лужайка на Родмелл-плейс. Мистер Дюберли выгуливает там пони. Теперь это место заброшено». Я предложила ей книги, теннис и «Times». Такая изоляция, конечно, ужасна; это жестокое обращение с животными – держать женщину без увлечений одну в деревне, да еще на тортах. Да и в Лондон они с мужем поехать не могут, ведь там священники зависят от платы за место в церкви[413 - До середины XX века в англиканских, католических и пресвитерианских церквях была распространена сдача скамей в аренду семьям или отдельным лицам в качестве основного источника доходов. Рассадка людей прихода свидетельствовала об их социальном статусе (чем ближе к священнику, тем дороже).]. Мне придется их навестить. Нужно научиться быть вежливой с людьми. Да и приход у нас бедный. О, я ни слова не говорю против этого или людей… Вот только у нас уже семь лет нет дороги… Это ужасно…
Далее Вирджиния начинает новую тетрадь (Дневник X). Титульный лист подписан:
Хогарт-хаус
Ричмонд
Январь, 1921
25 января, вторник.
Я ждала 25 дней, прежде чем начать новый дневник, и 25 января – это, к сожалению, мой 39-й день рождения, а не 25-й. Мы пили чай и подсчитывали расходы на печать Чехова; сейчас Л. складывает листы своей книги, Ральф ушел, а я, закончив переплетать дневник, выкроила несколько минут, чтобы сделать в нем первую запись. Я должна помочь Л. и не могу написать ничего торжественного. У меня кризис с «Джейкобом»; хочу закончить 20 тысяч слов, написанных с ходу, в исступлении. Нужно взять себя в руки и довести дело до конца. Завтра мы идем в «Cock Club[414 - Лондонский паб на Флит-стрит 22, популярный в то время среди писателей. Вулфы любили посещать его еще с тех пор, как они жили по соседству в Клиффордс-Инн в 1912–1913 гг.]» и будем бок о бок обедать с Сэнгером, Пиппой, Молли Гамильтон и Сидни [Уотерлоу]. Литтон хочет посвятить «Викторию» мне, что не может не радовать, и я из тщеславия прошу указать мое имя полностью, а не инициалами[415 - Книга Литтона Стрэйчи «Королева Виктория», опубликованная в апреле 1921 года, имела посвящение «Вирджинии Вулф» (см. ВВ-П-II, № 1165).].
Потом, будь у меня время, я бы могла написать целую главу о жизни Клайва. Весна чудесным образом преобразилась. Распускаются розовые цветы миндаля. Поют молодые птицы. Короче говоря, он разлюбил, влюбился и подумывает о том, чтобы сбежать с испанкой на автомобиле[416 - Роман Клайва Белла с Хуаной Гандерильяс длился чуть меньше года. Она была «очень глупой, но невероятно красивой» (см. ВВ-П-II, № 1176).]. «Но мне, – сказала я себе, возвращаясь пешком, – больше нравится думать о романе в своем кресле. Это ужасно, ужасно. В конце концов, я не могу бросить старых друзей». Смуглянка живет в Челси; у нее есть машина, нет ни мужа, ни детей, и она прекрасна как южная ночь. Никто ее никогда не видел, а она, надо отдать должное, даже не слышала о Мейнарде Кейнсе. Мы гадаем, как к этому относится Мэри. Бедный попугайчик свалился с насеста, или его оставили чистить перья в одиночестве. Потом мы наблюдали за штормом в жизни Сидни, таким величественным и сильным; бедняга не в настроении и весь напыщен из-за Марри, который сидит в Хампстеде и проповедует доктрины, ничуть не заботясь о том, что С. всерьез подумывает бросить жену и детей. «У меня нет твердого стержня. Я не такой, как все, и, вероятно, более несчастен»[417 - См. ВВ-П-II, № 1164. ВВ пишет Сидни Уотерлоу: «Конечно, я понимаю, что когда человек чувствует себя, как вы, без ядра – раньше это чувство было знакомо и мне, – то все его внешние отношения становятся лихорадочными и нереальными». См. также 15 ноября 1921 г.]. Действительно, из его грустных, как у бладхаунда, глаз чуть было не полились слезы. Мы вразумили его, и нарыв лопнул. К завтраку он спустился более веселым и чуть менее уверенным в доброте Марри. В чем заключается эта доброта, я затрудняюсь сказать. КМ (так ее называют в газетах) получает одну хвалебную рецензию за другой, разве что Сквайр сомневается в ее гениальности, и я, боюсь, тоже. Думаю, эти небольшие, аккуратно собранные заметки на самом деле не так уж много значат. Я читала КМ вчера вечером в Клубе, а потом пошла с Л. на «Гран-Гиньоль[418 - Гран-Гиньоль – парижский театр ужасов. Имеется в виду английская версия французского спектакля, состоящая из шести пьес. Спектакль проходил в Малом театре в лондонском районе Адельфи.]».
31 января, понедельник.
Только что вернулась из Тидмарша[419 - Литтон Стрэйчи жил в Милл-хаусе в деревне Тидмарш с преданной ему Кэррингтон; Ральф Партридж, которого он любил и который был влюблен в Кэррингтон, обычно проводил у них каждые выходные.], из Клуба, от Харрисона [дантист]; оставила две книги в автобусе. У Литтона в книжном шкафу идеальный порядок – все как напоказ. В пятницу вечером мы ночевали у Филиппа[420 - Филипп Сидни Вулф (1889–1965) – младший из пяти братьев ЛВ. После демобилизации он жил на ферме Гринмур-Хилл в деревне Вудкот, примерно в шести милях к северу от Тидмарша.] на ферме; погода, конечно, сырая, зато внутри сухость и комфорт. Горячая ванна, льняные простыни – боже, я становлюсь домохозяйкой! По моим ощущениям, бедняжка Филипп измучен и упрям, но в нем мало жизни. Он все время упорно трудится, платит людям, ухаживает за коровой, зараженной стригущим лишаем. После завтрака мы пошли к лесникам мимо стройных зеленых деревьев, то вдруг исчезающих, то вновь пестрящих своей зеленью. Лесники развели костер в канаве и пили чай. Сделали круг и вернулись на ферму. Коровы задирают быка и не позволяют ему оказывать им знаки внимания. Филипп отвез нас [в Тидмарш], и мы сидели в гостиной, испытывая нехватку жизни, как это бывает в пустых комнатах. В воскресенье утром Л. был настолько подавлен, что считал часы до завтрака. Субботний вечер и правда выдался тяжелым. Литтон впал в легкое безразличие; возможно, он устал и подавлен. Кэррингтон, кажется, становится старше, и ее поступки соответствуют возрасту. Л. рассказал историю Марри, и мы пришли к выводу, что он родился чудаком. У Кэррингтон были и другие версии его махинаций с загипнотизированными кроликами. Но даже это не помогло нам продолжить общение, ведь средний возраст – не мне ли уже 39?! – вызывает, я боюсь, зависимость от тепла, книг и мягких кресел. Следующий день был лучше, хотя, конечно, в незнаком доме никогда не бывает по-настоящему комфортно, и около 11:30 мои глаза устали и заболели от созерцания огня в камине. Но все равно было хорошо. Кэррингтон и Ральф тактично составляли список летних цветов в столовой.
– Тебе бы следовало посвятить “Викторию” Кэррингтон, – сказала я.
– О нет, мы совсем не в таких отношениях.
– Оттолин будет в ярости.
Он тоже так думает.
У Литтона была рукопись, и как только я начала ее читать, то уже не могла остановиться, вернее, мне пришлось заставить себя отложить текст. Мы говорили о возможной поездке в Италию на Пасху, но… Одно из таких «но» – наше издательство. Иногда мне кажется, что мы с Л. слишком хорошо устроились. Вопрос: надо ли мне учить русский с Л. и Котелянским? Если он сможет читать на нем и скрашивать этим свой досуг, я буду в ярости. Говорили о Китсе[421 - Джон Китс (1795–1821) – поэт младшего поколения английских романтиков.], Вордсворте, Кэррингтон и Партридже. Литтон намерен постоянно жить на Гордон-сквер; у К. нет ни гроша; П. – собственник. В конце концов, как сказал Литтон, нам, возможно, не следует привязываться к таким людям. Возможно, наши родители были правы. Потом мы обсуждали родителей, представляя, как леди Стрэйчи, Литтон (лорд)[422 - Эдвард Роберт Бульвер, 1-й граф Литтон (1831–1891) – английский дипломат и поэт, генерал-губернатор Индии. Леди Стрэйчи подружилась с ним во время своего последнего визита в Индию и назвала в честь него своего сына. Граф вернулся в Англию в 1880 году и возобновил тесную дружбу с Фицджеймсом Стивеном.] и Фицджеймс[423 - Сэр Джеймс Фицджеймс Стивен (1829–1894) – адвокат, судья, писатель, философ, дядя ВВ.] сидели бы и говорили до двух часов ночи. Но о чем? Как много всего не было сказано, а остальное казалось пресным. Но я киплю, когда пишу, и не могу ни на чем остановиться, и ненавижу уезжать, и клянусь никогда этого не делать, но работать, работать, работать…
5 февраля, суббота.
Ревность и амбиции одержали верх, и у меня только что был первый урок русского языка, а еще я заложила время на три занятия в неделю. Л. что-то бормочет по-русски, пока я пишу. Много ли я сделала во исполнение своего обета? Начинают приходить книги для рецензий, и, пока я могу заниматься ими раз в две недели, мне нравится отдыхать от «Джейкоба». Я захожу на последний круг; спринт подходит к концу, и у меня почти нет сил. В среду у нас было собрание Мемуарного клуба. Читали Клайв и Мейнард; у обоих тщательно продуманные и отшлифованные тексты; у Клайва нежные воспоминания о миссис Рэйвен-Хилл[424 - Согласно воспоминаниям Клайва Белла, он впервые флиртовал с миссис Рэйвен-Хилл летом 1899 года, когда она была «одновременно Аспазией и Габи де Лис из Северного Уилтшира». Урожденная Энни Роджерс, она вышла замуж за Леонарда Рэйвен-Хилла, карикатуриста журнала «Punch», и умерла в 1930 году.]. (Она встречалась с Клайвом спустя два года после его женитьбы, а последний раз в 1914 году. Теперь она слабоумная. Для меня это неожиданность. Их отношения совпали по времени с его привязанностью ко мне тогда. Но она была сластолюбива. Он же якобы не был «влюблен».) Мейнард, разумеется, оказался звездой вечера, насколько длинного, что нам пришлось уйти пораньше. Мне было немного скучновато от политики, а вот его метод прорисовки персонажей впечатляет[425 - В мемуарном очерке Мейнарда Кейнса «Доктор Мельхиор» отображены сложные переговоры о втором продлении перемирия с Германией в Париже, Трире, Спа и Брюсселе и описаны характеры многих ведущих участников (см. «Два мемуара» (1949) под редакцией Дэвида Гарнетта). На следующий день после собрания ВВ написала Кейнсу письмо, в котором попросила одолжить им с Л. рукопись, чтобы они могли прочесть то, что, возможно, упустили (см. ВВ-П-II, № 1166).]. Особенно хорошо вышел образ Рози Уэмисса[426 - Росслин (Рози) Эрскин Уэмисс, 1-й барон Уэмисс (1864–1933) – адмирал флота и первый морской лорд. Он возглавлял делегацию союзников на конференции в Брюсселе, на которой Германия согласилась сдать свой морской флот в рамках мирных переговоров. Бабушкой адмирала была Августа – четвертая дочь герцога Кларенса, впоследствии короля Великобритании Вильгельма IV, от его связи с миссис Джордан.] – незаконнорожденного потомка Вильгельма IV, сидящего в притворном отчаянии на конференции, где он председательствовал, и неспособного ответить ни на один вопрос, пока Мейнард не набросал для него ответы. Потом Мельхиор[427 - Карл Мельхиор (1871–1933) – немецкий судья, банкир и вице-президент Банка международных расчетов.] и сцена в комнате, когда три клерка отказались прекратить играть на пианино. «До пяти курить запрещено», – сказали они. «Это немецкая революция», – прокомментировал Мельхиор. «Я был в него влюблен», – сказал Мейнард. Думаю, он говорил серьезно, хотя мы и смеялись. Потом сцена с Ллойдом Джорджем[428 - Дэвид Ллойд Джордж (1863–1945) – политический деятель, последний премьер-министр Великобритании от Либеральной партии (1916–1922), близкий друг Уинстона Черчилля.], сидящим за столом, потрясенным собственным красноречием, осуждающим Клотца [неизвестный] с его «золотишком» и изображающим скрягу, гребущего деньгами мешками[429 - «Ллойд Джордж всегда ненавидел и презирал его, а теперь в мгновение ока понял, что может и убить. Женщины и дети умирали с голоду, а тут мистер Клотц болтал без умолку о своем “золотишке”» (из книги «Два мемуара»).]. Все это было рассказано просто блестяще. На собрании присутствовала Мэри [Хатчинсон], и, как я заметила, мое отношение к ней улучшилось, отчасти из-за демонстрации силы духа, отчасти, возможно, потому, что она больше не строит из себя хозяйку. У меня неприятности из-за того, что я рассказала Сидни [Уотерлоу] и сделала это намеренно, без злого умысла, в разговоре, думая, что это не тайна. Ну и гусь же этот Сидни! Что ему остается, как не подойти к Клайву и не поздравить его на глазах у всех!
16 февраля, среда.
