У них была своя комната в квартире маминых родителей, приехавших из Киева. Как востребованные специалисты, они получили трёшку в новом доме. Это было слишком много в те времена для семьи из трёх человек. Степан Григорьевич был перспективным работником, и на север согласился ехать только убедившись в наличии третьей комнаты, которая, впрочем, так и осталась гостиной. Лера, не любила её, особенно из-за телевизора, что занимал самое лучшее место, организовывая вокруг себя всю мебель, с чем не могла согласиться.
Небольшого роста, коренастый, лысеющий спереди и от того с большим лбом казался уверенным в себе человеком, никогда не меняющим своих решений. На фоне этого врождённое немногословие придавало ему некую суровость.
Боялась своего деда, веря ещё в соответствие внешнего вида и, как правило скрываемых людьми истинных, внутренних качеств. Он же, в свою очередь, догадываясь об этом, ничего не мог сделать лучше, как иногда подарить внучке «билетик», как он говорил, протягивая ей аккуратно сложенную вдвое «трёшку», а, изредка даже и «пятёрку».
Мало тратил на свои нужды, старался откладывать на значимые покупки. «Волга», что была куплена им практически новой, у самого директора порта, всегда намытая и блестящая, хранилась в гаражах на заднем дворе, что остались ещё от снесённого, стоявшего на месте их дома старого здания, построенного до революции. Изредка возил всех на дачу, что пока ещё была просто участком, полученным от его работы.
Чуть выше его, на полголовы, Зинаида Матвеевна, любила своего мужа, а может просто боялась за строгость, что исходила от него. И, хоть на деле и понимала – это напускное; не искушала судьбу, не навязывая своё мнение по тому, или иному вопросу. Оставшись многословной, с годами многое переняв у своего мужа, стала не только понимать его умение кратко выражаться, но и в чём-то похожей на него, повторяя за ним жесты, взгляды. Если он с ней о чём-то разговаривал, то не фразами, а словами, так, как вряд ли мог слеплять из малого словарного запаса предложения. Научился с годами пользоваться словом так, что каждое можно было понимать во многих значениях и смыслах. Этим даром в наши дни уже не обладает никто, применяя много лишних, пустых, мало прибавляющих смысла к сказанному.
– Как там у вас, всё в порядке? – через приоткрытую дверь просунулось любопытное лицо Зинаида Матвеевны.
– В порядке, – унаследовав немногословие от отца, ответила дочь.
– Ну, и слава Богу. Инга зайди к отцу. Поговорить с тобой хочет, – дверь закрылась.
Насторожилась, посмотрела на Пашу.
– Что-то почувствовал наверно. Как насквозь человека видит.
– Не любишь ты моего отца Паша.
– С чего ты взяла?
– Он мне такое имя дал, что не нравится тебе.
– Мне всё нравится. Просто… просто я был неправ, когда сказал; оно южное. А отца твоего я уважаю. Он честный человек. Взяток не берёт. Специалист в своей области.
Молча ушла к отцу. Не особо прислушивалась к его словам, считая неудачником. Всего малости не хватило отцу при переводе из Киева, чтоб сразу устроится в Питере. Конечно – не Москва, но, в конце концов, чем не столица, пускай и северная, думала тогда. Пришлось осесть в Выборге. К тому времени, как уже заканчивала институт вновь появилась надежда на повышение и перевод в Ленинград. Но опять напрасно.
Этот брак, что произошёл скорее по залёту, чем по расчёту, был не то, чтоб не нужен ей. Первое время поверила, любит Павла. Выглядел умнее её сверстников. Красиво ухаживал. Не жалел денег. Это качество нравилось в нём, но, впрочем, как и само оно, верила так же разовьётся лихость в достижении цели.
Цель.
У каждого человека она есть. У кого-то невеликая, но глубокая, у кого наоборот. Но, разве важно насколько глубока она, главное, чтоб была. Ведь, если есть, то какая-то неземная сила, в которую верила больше чем в наличие Бога, обязательно поможет, разгадав в человеке его вектор, придав сил, предоставив случай, да и не один.
Кто знает, может совокупность всех этих качеств и послужила определяющей в принятие решения о свадьбе, о которой заговорила первой.
Тогда родители были поставлены ею перед фактом. Решала всё она. Отец, которого боялись на работе, и именно поэтому уважали сотрудники, не сказал и слова против. Не зная Павла, то ли доверял во всём дочери, то ли давно уже понял – в него пошла характером.
Как мать, Зинаида Матвеевна не навязывала своего мнения Инге, не только понимая, но и беспрекословно следуя за супругом по жизни, принимая все его решения будто свои собственные.
И, сейчас, когда позвал её отец для разговора, не просто догадывалась, знала; будет о чём-то очень важном. Уж не о том ли, что видит; не складываются у молодых отношения и хочет помочь чем-то. Но, чем? Чем может помочь ей, если сама достаточно сильна и своенравна, для того, чтоб справиться самостоятельно.
Нет, всё же следовало им снять квартиру. Пусть это и дорого для молодой семьи, у которой всё только лишь начинается и хочется развлечений, путешествий, житейских радостей. Того, что приходит, как назло уже потом, когда человек не так решителен, как в молодости в достижении такого важного, вышеперечисленного.
Что может она услышать от отца нового, задумалась на секунду остановившись перед родительской спальней, пройдя через гостиную, где сидя в кресле смотрела фигурное катание по телевизору мама. Скорее почувствовала, чем поняла в этот момент; где-то в глубине её сознания уже сформировано то страшное решение, что в любой момент готово попроситься на поверхность бытия, превратившись в действие. Неужели ей придётся всё же воспользоваться тем, что вынашивала в себе последние годы, буквально с первого дня после их свадьбы, что была лишь формальностью, требующейся для признания отцовства будущего ребёнка.
Стало страшно. Нет, скорее неприятно от этой испугавшей её сейчас впервые осознанной так ярко мысли. Взялась за ручку двери. Открыла её не постучав.
Отец лежал поверх покрывала, на кровати, прикрыв лицо книгой.
Медленно убрав, положил рядом с собой, загнув краешек листа, захлопнул, прикрыв сверху рукой, словно не желая, чтоб прочла название. Ничто не должно отвлекать сейчас от сказанного.
Поднял на лоб очки, посмотрел вопросительно на дочь. Так, будто первым ждал ответа от неё. Она так же ждала.
– Не хотите снять квартиру? Денег я дам.
– С чего ты взял?
– Показалось, у вас в семье, что-то не ладится.
Инга молчала.
С самого первого дня после переезда в Выборг ждала перевода отца в Ленинград. Но прошло уже почти восемь лет. Подумала, сейчас позвал для того, чтоб сказать об этом. Там, в большом городе, может и хотела бы снять квартиру, но не здесь. Долго живя этой надеждой готова была терпеть многое ради цели, поставленной перед собой. Крупный город манил её. Засыхала словно забытый цветок в провинции. Все эти годы не забывала о том, что если имеется само желание, то и пора обязательно наступит.
Была готова к этому. Но отец разочаровал своим предложением.
– Молчишь… – как всегда немногословен был отец.
– Мы снимем квартиру сами, – скорее из духа противоречия, чем по собственной воле, заявила Инга.
Взял книгу, открыл. Очки упали со лба. Не тратя много времени на поиск заложенной страницы, продолжил чтение.
Войну встретил Степан Григорьевич в Эстонии.
Минный заградитель, на котором служил срочную службу, хоть и был приписан к Таллинскому порту, базировался на Сааремаа. Не раз бывал в увольнительной в Курессааре.
Никогда ранее не мог и представить себе, что существует такое понятие, как островитяне. Привлекали к себе его внимание. Присматривался к местным жителям, улавливая в них присущие и ему черты.
Не многословие.
Но, его, прежде всего заключалось в деревенском воспитании. Мама оставляла часто одного дома в маленьком загончике, что на зиму занимала козочка Янка, кормившая семью молоком. Был первым ребёнком, братья появились позже. Отец так же уходил на работу. Спрос на его опыт был повсеместен. Плотник в начале двадцатых ценился, не менее кузнеца.
За ним изредка присматривала бабка Леся, что жила одна, оставшись после первой мировой без детей и мужа. Заходила изредка. Потому весь день, с раннего утра и до вечера был один. Начал говорить поздно. Помнил, как окружающий мир ассоциировался не со словами, а с предметами, окружавшими его.
Первое слово было – сам.
Казалось – именно с того момента, как произнёс его, так и сформировался, как человек.
Среднего роста, возможно даже и слегка выше его, девушка продавала по выходным на центральной площади пирожки. Покупал себе парочку, когда проходили мимо с товарищами, гуляя по городу. Русский в этой глухомани никто не знал. Но, какое-то понимание обнаружил в её взгляде. То, что присуще лишь тем, кто не знает слов. Возможно немые общаются так же, глазами, даже если и прибегают к языку жестов, только ради лёгкой выразительности способствующей улучшению понимания.
Знал её уже недели две, когда впервые решился спросить имя. Но, как же сказать об этом?
Дождавшись увольнительной, слегка отстав от своих, Сняв бескозырку, показал ей её изнутри, где спичкой, смоченной в растворе хлорки были написаны его инициалы и фамилия. Затем, указав на себя пальцем, сказал:
– Степан.
– Инге, – ответила голубоглазая девушка.
На неё никто, кроме него не обращал внимания, считая слишком крупной для того, чтоб заводить с ней знакомство. Наверно интуитивно боялись получить сдачи за невольную обиду, что могли причинить.
Моряки – народ ветреный. Нынче здесь, завтра там.
Но у него с ней дружба получилась. Проводил целый день подле неё. Сперва дожидаясь пока продаст пирожки. Затем, осмелев, помогая в торговле. Но распугивал покупателей своей формой. Поэтому держался в стороне, наблюдая, как постепенно опустошался лоток Инге. Потом провожал до дома.
Хоть и жила на окраине, но из-за малого размера городка идти приходилось не долго. Не спешили. Молчали о многом, выражая мысли глазами и жестами. Вскоре решился пригласить её на танцы. Не боялся местных, так, как знал, полон товарищами клуб.
Когда же в одном из амбаров открылся кинотеатр, ходили туда. И, не имело значения, что за фильм показывал киномеханик. Главное заключалось в Инге, что за месяц стала намного ближе ему. Теперь уже знал кое-какие слова по-эстонски, впрочем, научив её по-русски. Но, так же не требовались они им. И без них всё больше становилось ясно; несмотря на удалённость его родных мест от её, будто созданы друг для друга.
Не меньше чем Степана её голубые глаза, притягивали к себе его карие, манили глубиной и непознанностью.
Теперь уже провожал не до калитки, а и приглашала в дом. Познакомила с родителями. Пару раз обедал у них. На карте, что висела в гостиной показывал, где его дом.
На корабле подшучивали над ним. Говорили; демобилизовавшись все уедут по домам, один лишь Стёпка и так дома. Не обижался на них. Шутили не со зла. Может даже и рады за него. Но были и те, кто не понимал, как можно найти себе жену в чужой стране, где никто не знает по-русски. Не обижался и на них. Ибо решил для себя – Родина там, где ждут. Но ждали и дома. Не мог определиться, справится ли с тоской по отчему дому, родителям.
Война прервала, практически сформировавшееся в его голове решение.
Завтра сделает ей предложение. Ложился спать погладив с вечера парадку.
Сирена, являющаяся сигналом тревоги разбудила команду в половине пятого утра.
Так и не удалось побыть с Инге в тот день. В увольнение никто не был отпущен. Но уже, когда отдавали швартовый наблюдал с борта минного заградителя свою Инге. Стояла на берегу, всего метрах в пятидесяти от него. Не кричала, знала; всё сможет прочесть на её лице. И оно говорило ему о многом.
– Я вернусь за тобой! – сказал неимоверно длинную фразу Степан.
– Я буду ждать! – ответила Инге. И её слова, хоть и прозвучали уверенно, не могли скрыт, что чувствовало её сердце. А оно говорило ей – никогда больше не увидит своего Стиепани, как привыкла называть его.
Покидала его война по морям. Сам не знал, как остался жив. Не вернулся на остров. Встретив Зинаиду Матвеевну, женился. Может и не было любви у него к Инге, но дочь свою назвал в честь неё. И не тоска по потерянному счастью отобразилась в этом имени, а память о том не многословии, что теперь всё же не хватало ему.
Глава V. Рукопись.
– И всё же Лерка наверно тебе рано ещё читать эту книжку.
– Это не книжка! Не книжка! Я знаю, что такое книжки. А, это письмо.
– Это не письмо. Я говорил тебе. Когда человек пишет книгу, плод его стараний называется рукописью. Потому что написан рукой.
– А, зачем же тогда печатные машинки?
– Чтобы буквы стали отчётливее и не надо было разбирать чужой подчерк.
– Тогда тоже рукопись?
– Да. Ведь напечатано руками.
– Читай же! Читай!
Давно собирался начать читать дочери по вечерам прадедушкину рукопись. Но, всё ждал, когда та подрастёт. Думал не воспримет события, описанные в ней должным образом. Хоть и жалел, что прежде не сумел напечатать на машинке рукописный текст Якова Карловича, так и не взялся за такое незнакомое ему дело и сейчас.
– Как называется? – в очередной раз спросила дочь.
Хоть много раз уже отвечал на её вопрос, не смутившись, придав таинственности голосу, прочёл;
– Часовая башня!
– Это та самая, что видна у нас из окна?
– Та самая.
– Разве можно столько много написать об одной башне?
– Можно Лера. Вот поэтому-то я и не хотел начинать тебе читать. Слишком много будешь задавать вопросов.
– Больше не буду. Обещаю тебе. Ну, разве, что только самую малость. Если мне не будет понятно.
– Ну, хорошо.
Начал читать;
– "Родом из рыбачьего села на Рюгене, Яков подался в юности в Амстердам, где устроился на торговое судно юнгой. Не боялся нового. Старался учится, впитывая в себя знания.
Его дед рыбак не вернулся из моря. Отец боялся подобной участи, но, не мог не выходить в плаванье, унаследовав ту же профессию. От этого много пил. Бывали периоды, когда команда не брала с собой в море. Тогда пропивал всё. Казалось ему; надо преодолеть определённый период в жизни, напоминающий собой большую волну, что бывает во время шторма. Одолев её не так страшно разбушевавшееся море. Нужно всего лишь не испугаться, идя прямо на своего «врага».
Вино, а потом и слабая немецкая водка – шнапс, стали неотъемлемой частью его жизни, вплоть до того момента, как в один из «тихих» периодов, когда печень требовала восстановления, заставляя временно не вливать в себя никакой горючей гадости, возвращался в команду рыбаков. Всегда радовались принять назад, хоть и не верили, что это продлится долго. Но, месяц, другой были гарантированы.
Тогда со всей радостью втягивался в труд, знакомый с самого детства. Летние шторма, что гуляли между Данией и Рюгеном не обладали особым коварством. Да, и боялся ли он этого, с самого детства выходя в море с отцом. Но, именно в то лето, когда из уж очень-то сильного запоя удалось ему выбраться живым, с особой силой втянулся в свою работу, веря; если не справится со своим грехом – утонет.
Каждый раз уходил тогда в море с остервенелым желанием победить стихию. Словно вызывая её на поединок. Не сама рыбная ловля привлекала его сейчас прежде всего, а ощущение своего превосходства над морскими призраками, поднимающимися из глубин лишь для того, чтоб взглянув на него, убедиться; не наш, пока ещё силён духом.
Невиданные прежде косяки сельди встречались на пути, всё дальше и дальше уводя от родимых мест. Море, словно заманивало их небольшую, парусную лодку подальше от берега. Бывалые моряки составляли одну команду. Не было среди них молодых. Будучи главами семейств, не брали ещё детей на ловлю, в надежде, по их взрослению, ходить в море на своих личных лодках. Так же не брал с собой в море двоих сыновей Астор. Слишком малы были. Но, о собственной лодке говорить не приходилось. Много оставлял в кабачках, принося домой лишь малую часть приработка.
Уж полна была их лодка свежей, бьющей хвостами сельди, когда у горизонта стали собираться облака. В порыве ловли не обратили внимание на то, что на этот раз шторм идёт со стороны Готланда.
– Что ж ребятки, авось не потопнем! – затягивая остатки невода, полного свежей, лоснящейся на ярком, словно перед бурей солнце сельди, ошалело от количества пойманной рыбы, заключил Астор, отец Якова.
Имя его переводилось, как ястреб. Кто, как не эта свободолюбивая птица, чувствовал надвигающуюся бурю.
– Ах ты, Боже мой! – повернул голову в сторону горизонта Альф, его двоюродный брат, высокий, сероглазый, но не такой худой, как Астор; – Правь на мыс Арконы, пока он ещё виднеется в солнечной дымке, – жадно посмотрев на улов, будто не хотел с ним расставаться, сказал своему отцу, что был самым старшим среди всех, шестидесяти лет от роду.
Тот умело, отпустил парус до этого момента собранный, выставив его по ветру, что пока ещё не так сильно дул, и, слава Господу Богу, в сторону Рюгена.
– Ничего, ещё есть надежда. Рыба сильно притопила лодку. Но, часа за два может доберёмся. Главное успеть до первых больших волн подойти в прибрежные воды, – успокоил, скорее самого себя, чем остальных Астор.
– Не знаю. Стоило ли тебе говорить об этом сейчас, но, чувствую, если мы вернёмся домой с уловом, несмотря на то, что не сторонник пьянства, поставлю всем по две пинты пива, – обнял сзади Астора его родной брат Брунс, имевший в соответствии со своим именем, означавшем цвет, каштановые волосы, но был сероглаз. Выше среднего роста, отличался лёгкой полнотой. Родился первым, был опытнее брата, не пил, но, судя по довольно частым разговорам на эту тему – близок к новым открытиям.
Несмотря на то, что ветер не менял своего направления, лишь только усиливаясь, берег приближался катастрофически медленно.
Эффект приближения.
