Елена Радченко "Санкт-Петербургская литература Альманах 2023"

– Кто блевал? – строго спрашивал он нас. – Кто изгадил мой участок?

Никто не признался.

– Хороших работничков я себе нанял, – театрально сокрушался Юрьич, будто бы и не он вчера усиленно подливал нам в кружки "Пятизвездную". – Облевали все мое болото…

С трудом превозмогая похмелье, принялись мы с Косоворотовым размечать обвязку, распиливать и ворочать тяжелые брусья.

Юрьич пошел за водой к роднику. Возвращаясь обратно с двумя полными котелками, он зацепился ногой за кочку и повалился в сырой мох, разбрасывая воду во все стороны.

– А, ба-лин! – закричал он, падая.

Тоша мрачно посмотрел в его сторону, хотел что-то сказать, но сдержался и ничего не сказал.

– Слишком ногами широко машешь,  – строго заметил я Юрьичу. – Не на плацу.

– Да, па-ашел ты, – огрызнулся Юрьич, собрал свои котелки и снова побрел за водой.

Тоша был молчалив и угрюм. Я старался не раздражать его пустыми разговорами. Мы молча пилили брус, молча укладывали его "в лапу", молча вырубали пазы для лаг. Время от времени Тоша говорил: погоди, и ползал по обвязке с ватерпасом, выверяя горизонт. В стройотряде мне как-то не доводилось работать вместе с Тошей – обычно он работал с более сильными напарниками.

Потом мы пили горячий чай, пили много, отпиваясь после вчерашнего. Есть не хотелось.

Потом Косоворотов вбивал здоровенные гвозди, скрепляя углы обвязки. Вбивал расчетливо и сильно. Я размечал и устанавливал лаги – работа скорее математическая, нежели физическая.

Изредка Тоша поворачивал голову и кричал негромко: Юрьич, подай-ка пилу, – или, – Юрьич, принеси еще больших гвоздей." И Юрьич вроде бы и поспешая, но вместе с тем как бы и не торопясь, подавал пилу или же лез в палатку за гвоздями…

К вечеру мы собрали нижнюю обвязку, и Юрьич деловито ходил вокруг и осматривал ее. Приседал, проверяя горизонт, что-то хмыкал себе под нос.

– Сойдет, – сказал Косоворотов, бросая инструменты в ведро. – Завтра будем щиты ставить…

5.

На установку щитов Юрьич зазвал еще двух подельщиков: известного нам уже соседа Саню и некоего полковника, плотного приземистого мужичка. Саня явился в оборванных выше колен джинсах и легкомысленных банных тапочках.

– Саня, мы ведь щиты таскать будем, – предупредил его Юрьич, окидывая подозрительным взглядом Санин наряд. – Посмотри на Тошу – вот как надо одеваться.

Косоворотов как раз напяливал на себя штаны из брезентухи, с заплатами на коленях и клиньями на заднице. Сегодня он был повеселее:

– Но-но, – прикрикнул он, – мои штаны не трожь.

– А ты чего хромаешь? – спросил Саня Юрьича.

– А-а… – отмахнулся Юрьич, – бандитская пуля.

А "пуля" была такая: разбивая утром сушняк для костра, Юрьич неудачно стукнул топором, и обломок сухой березы отскочил ему в ногу. Удар пришелся аккурат в коленную чашечку. Теперь он припадал на одну ногу и сладко постанывал.

– А это он себе нарочно самострел учинил, чтобы щиты не таскать, – сказал Тоша.

– Иди, иди, убогий, – зашипел Юрьич. – Ишь разговорился. Что-то вчера тебя не слышно было. Язык в задницу загнал.

– Вчера я был устамши, – сказал Тоша и расплылся в улыбке, сверкнув своими белоснежными зубами.

Щиты, за то время, что валялись на участке, насосали в себя чуть ли не тонну влаги, и некоторые из них здорово отяжелели. Поэтому большие щиты мы таскали и ставили вчетвером – я с Тошей на одной стороне щита, Саня с полковником на другой.

Саня, несмотря на свое невыдающееся телосложение, оказался сильным тягловым мужиком. Работал он быстро, не думая, и предпочитал все проблемы решать "с рывка". Он сразу сбросил свои дурацкие тапочки, и голыми ногами смело топтал колючий верещатник…

– Эй, бригадир, – кликнул он вдруг Юрьичу, – помоги хоть один маленький щит поднести! Вот этот – легкий.

– Давай, – с готовностью отозвался Юрьич и схватился за другой конец щита. – Ни хрена себе, легкий! – тут же захрипел он, весь подгибаясь и заваливаясь.

– Ничего, ничего! Давай, давай! – бодро воскликнул Саня и, не оглядываясь, пошел вперед.

Щит этот, ничем не выдающийся на вид, был едва ли не самым мокрым и тяжелым. Мы с Тошей специально отложили его, чтобы потом нести вчетвером.

Кусты карликовых берез хлестали Юрьича по сапогам, цепляли за ноги.

– А, ба-лин! – рычал Юрьич, ковыряя ногами мох.

Мы с полковником едва успели поймать его в четыре руки вместе с краем падающего щита.

– Юрьич! – закричал в раздражении Косоворотов,–  Отойди, на хрен, от щитов!

Юрьич обиделся и отошел. А мы помаленьку поставили щиты на обвязку, сбили их начерно гвоздями. Косоворотов залез верхом на край шатающейся стены и топором выправлял угол будущего дома.

– Ну как? – спрашивал он нас.

Мы стояли несколько поодаль и зорким оком оценивали точность вертикали.

– Еще, еще подожми! – кричал Саня.

– Не надо, – говорил я. – Так – нормально.

– Какое – нормально?!

– А по-моему, надо малость назад отжать, – интеллигентно встревал Юрьич.

Косоворотов психовал.

– Костя, говори ты!

Я говорил, и Тоша, вытащив топор из стыка, совершал опасный траверс вдоль шаткой стены и перемещался на другой угол. Там все повторялось сначала.

После обеда наши помощники ушли, а мы с Тошей, не торопясь, принялись за верхнюю обвязку. Работа на краю стены требовала аккуратности и точности. Загреметь с трехметровой высоты, особенно внутрь дома, где уже были установлены поперечные лаги и укосины, никому не хотелось. Поэтому работали не торопясь, рассчитывая каждое движение. И все равно, время от времени, что-нибудь у нас падало вниз: то молоток, то ножовка.

Вечером, сидя у костра и потягивая горячий чай, Косоворотов планировал:

– Завтра закончим верхнюю обвязку, сходим вечерком в лес нарубим сосенок ровненьких под стропила. А послезавтра будем их ставить. Тебе, Юрьич, надо в Рощино съездить, купить досок для крыши. Бери дюймовку…

Был тихий теплый вечер. Неизбежные комары, попискивая, вились вокруг огня, кусали за ноги. Мы лениво отмахивались от них ветками. Еще не вполне стемнело. Порыжелый брезент обвисшей палатки светлым прямоугольником выделялся на фоне темных кустов.

– Что-то палаточка наша просела, – заметил я.

– Сейчас подтянем, – с неожиданным энтузиазмом отозвался Юрьич и резво вскочил на ноги.

Взяв топор, он пошел к палатке и принялся переколачивать колья. Слышно было, как в полумраке скрипит песок под его сапогами, как стукает обух топора по сырому дереву. Брезент палатки кривился, то вспухал, то опадал.

– Перекривит ведь палатку, паразит, – лениво сказал Косоворотов, не двигаясь с места.

– А, наплевать, – сказал я.

И тут из-за палатки раздался отчаянный, но уже ставший нам привычным, вопль:

– А, ба-лин!

Что еще такое? Мы вскочили на ноги.

Юрьич вышел из-за палатки держась одной рукой за голову, а другой машинально сжимая топор. Топор он тут же бросил на землю и принялся второй рукой вытягивать из кармана грязный носовой платок.

– А ну, покажи голову! – строго приказал Косоворотов.

Юрьич отлепил ладонь от головы, волосы его были в крови.

– Раздолбай! – коротко выругался Косоворотов.

Он полез в палатку за полотенцем. Намочив полотенце в холодной воде, приложил его к порезу, по счастью не слишком серьезному. Юрьич кряхтел и морщился.

– И на хрена ты так остро топоры наточил, – сетовал он, – бриться ими, что ли, собрался?

– "Взял он саблю, взял он востру и зарезал сам себя…" – вздохнув, подытожил я.

На следующий день Юрьич ходил с перевязанной головой и снова подавал нам гвозди и перетаскивал лесенку от одной стены дома к другой. Но едва лишь он пытался взять в руки топор, как сразу с высоты раздавался суровый окрик Косоворотова:

– Юрьич, отойди, на хрен, от топора!

И Юрьич послушно бросал топор и шел или за водой, или подтаскивал брусья для потолочных лаг.

В обед он пошел к Сане за гвоздями: наша "сотка" кончилась, осталась только "восьмидесятка".

Оттуда Юрьич вернулся хмурый. Как выяснилось, он посетил новый Санин туалет и обнаружил, что туалет сколочен из его родных, Юрьечевых, досок.

– И краской зеленой покрасил, чтобы я не догадался, – зло докладывал он.

– Да ну, – утешал его Тоша, – может, это и не  твои доски? Может, он их купил?

– Ага, купил. Он купит, дождешься…

– А может, на свалке подобрал, – подливал я масла в огонь.

К вечеру небо затянуло тучами и начал моросить дождь. Мы закончили пораньше и сидели в палатке, слушая легкий шорох водяных капель. Пасмурная погода не располагала к разговорам…

7.

Мы все дальше и дальше отклонялись от исходного проекта, все более утяжеляли конструкцию "сарая". Юрьич пожелал иметь двухскатную крышу, более высокую и, соответственно, более тяжелую. Кроме того он планировал пустить на пол сороковку вместо похищенной дюймовки. Все это вызывало законные сомнения у Тоши, как главного инженера строительства: а не уйдет ли дом в торф "по самую задницу"?

Последней каплей, переполнившей чашу Тошиного терпения, явились доски, которые Юрьич привез на следующий день из Рощино. Это была необрезанная сороковка. Причем, среди сороковки попадалась и тридцатка и пятидесятка. Доски были либо слишком узкие и перекрученные, либо непомерно широкие с дырами от выпавших сучков. Этими досками нам предстояло покрывать крышу.

– Где ты достал это дерьмо?! – негодовал Косоворотов, приподнимая и бросая то одну, то другую доску. – И этим ты хочешь крыть крышу?

– А где я тебе лучше достану? – срываясь в хрип, кричал Юрьич. – У меня денег не вагон!

За эти несколько дней строительства мы уже порядком устали, и потому ни у кого из нас не было сил спорить. Сороковкой так сороковкой и… зарасти все дерьмом!

Кое-как зашили мы с Косоворотовым оба ската. Последние гвозди забивали уже почти в полной темноте, едва попадая по гвоздям. Разогревшись, Тоша молотил как трактор, и я едва поспевал за ним.

– Все! – объявил он громко, заколачивая последний гвоздь. – Живи, друг! Живи и размножайся!

Мы спустились на землю с дощатых небес и побросали топоры в цинковое ведро.

Недоверчивый Юрьич полез наверх принимать работу.

– Вон там горб, – въедливо объявил он сверху через некоторое время.

И как он там разглядел что-то в темноте?

– Какой еще горб? – угрожающе возвысил голос Косоворотов. – Ты на себя-то посмотри? Горб…

На станцию возвращались, подсвечивая дорогу карманными фонариками. Шагали быстро, и почти не разговаривая – нужно было успеть на последнюю электричку.

Потом, уже на перроне, Юрьич курил, выпуская изо рта в сторону луны лохматые струйки дыма… А в вагоне поезда вдруг принялся поливать свою благоверную. Оказывается, это на ее деньги и по ее инициативе был куплен дачный участок, и затеяна вся эта стройка.

– Дачу ей, блин, подавай, – шипел Юрьич. – Новой русской захотелось стать…

– Не хочу быть вольною крестьянкой, – подхватывал я. – А хочу быть столбовой дворянкой!

– Во-во! А что я ей – золотая рыбка?

– Дохлый ты наш карасик, – грустно улыбнулся Косоворотов.

– Вам-то хорошо, собакам, смеяться. Вы свое отколотили, а мне еще ого-го сколько ковырять!

– Ага, прозрел? Это тебе не по командировкам шастать, бумажками махать, да девочек охмурять, – засмеялся Тоша.

– Ух, ты, блин! Он меня еще учит!

– У каждого, Юрьич, – свой крест. У меня – свой, у Кости – свой, а у тебя – дача…