– Никогда такого не видел, – сказал он, – смотрите, его пистолет как будто взорвался у него в руках. Разве такое может быть?
Ксения кивнула.
– Может, – сказала она, – если пуля не вылетела и осталась в патроннике.
Кирсанов почесал затылок.
– А может сам парикмахер? – он замотал головой. – Хотя нет, если он стоял спиной, то не мог видеть убийцу. Тогда получается, что в парикмахерской был третий?
Ксения одобрительно кивнула.
– Соображаешь, – сказала она, – сколько точно мы не знаем, но кто-то вероятно был. Смотри здесь повсюду следы борьбы, а Грошик умер сразу.
Кирсанов некоторое время обдумывал, что сказать.
– Я думаю так, – сказал он, – стрелок убил парикмахера, а потом появился этот третий и убил его самого. Правильно?
Ксения покачала головой. Действительно соображает.
– Немного не так, – улыбнулась она, – третий уже находился в парикмахерской. Не для себя же одного Грошик два бокала поставил. Мне кажется, что Грошик и третий разговаривали, когда выстрелили в Грошика, но ещё мне кажется, что был четвертый.
– Четвертый? – удивился Кирсанов.
Ксения кивнула.
– Этот четвертый, – сказала она, – ждал или убийцу, или третьего, а потом уехал. Я, когда сюда шла свежие протекторы обнаружила. Скорее всего именно на этой машине уехал этот четвертый.
Кирсанов нахмурился.
– А как вы думаете, – сказал он, – о чём разговаривали третий и парикмахер?
– Да о чём угодно!.. – пожала плечами Авалова. – Вполне даже возможно, что о том, о чём мы с тобой собирались с ним поговорить, но не успели. Вероятно, этот кто-то сделал это до нас.
– И забрал документы Кропса? – спросил Кирсанов.
Ксения покачала головой.
– Вряд ли, – сказала девушка. – Грошик хранителем не был. Только сводил людей друг с другом. Ну и, естественно, получал с этого процент. В детали сделок он не вдавался.
Кирсанов задумчиво дернул щеками.
– Значит, Грошика убили, чтобы тот не успел, что-то рассказать, – произнес молодой человек, – я так понимаю.
Ксения кивнула.
– Возможно, – согласилась девушка. – Или тот офицер Секуритаты хотел услышать имена тех, у кого Грошик был посредником.
Кирсанов шмыгнул носом.
– Как думаете, наш третий имеет к этому отношение? – спросил он.
Ксения пожала плечами, осматривая глазами цирюльню.
– Может быть, – сказала она. – А может быть и нет. Грошик много с кем вел дела. Но знаешь у него была одна привычка, он никогда не вел их параллельно. Так что если мои домыслы верны и пропавший Кропс действительно обращался к Грошику, то его убили именно из-за документов.
Молодой человек фыркнул.
– Хотелось бы ещё знать, что это за документы, – проворчал он, – и где они сейчас.
Ксения флегматично кивнула, наблюдая, как дворник в оранжевом жилете подметает улицу. Девушка махнула Кирсанову следовать за ней и вышла из цирюльни.
– Уважаемый! – окликнула она дворника. – Вы часом с утра здесь улицу не подметали?
Дворник не реагировал. Авалова сунула ему в карман две банкноты.
– Меня это очень интересует, – шепнула она.
Дворник сразу оживился.
– Да как не подметать, – сказал он, – конечно, подметал. Только я СЕКурам ничего говорить не буду.
– А я и не СЕКур, – сказала Ксения, – друга моего здесь убили. Соломона Грошика. Мне бы очень хотелось, кто это сделал.
Дворник прекратил мести и воззрился на девушку.
– Так там злодей и лежит – сказал он – уже его убили, раньше тебя.
Ксения широко улыбнулась.
– Ну а кто убил, видел? – спросила она – воздастся должно хорошему человеку.
Дворник кивнул.
– Видел, – сказал он, – как не видеть. Девица это была. Красивая такая, шатенка. Она к Грошику пришла, минут за двадцать до убийства.
– А лица не запомнил? – спросила Авалова.
Дворник пожал плечами.
– Вот уж, чего нет, того нет, – сказал он, – да я и на другое смотрел. У девицы этой меч в руках был.
– Меч? – переспросила Ксения.
– Ага, – кивнул дворник, – реальный такой меч. Стрелка того, когда из цирюльни взрывом вышвырнуло. Девица эта следом высочила. Я тогда меч и приметил. Ну а так известно, кто мечом то здесь орудовать может.
– Кто? – непонимающе спросил Кирсанов.
Дворник криво усмехнулся.
– Да знамо кто, – Агентесса северян, – бросил он, – «Арнис».
Ксения почувствовала, что в её спутнике закипает гнев.
– Сепары, – с яростью и пренебрежением проговорил он, – бандиты и убийцы! Ненавижу их!
– Ненависть слишком сильное слово, – сказала Ксения, – ты же говорил мне, что хочешь разобраться, а сам же употребляешь абсолюты.
Кирсанов фыркнул.
– Вот только не надо мне рассказывать про равные права всех граждан, – сказал он, – и прочую либеральную чушь! Это другое! Эти люди недоговороспособны, поэтому начали войну.
Авалова улыбнулась.
– Войну не начинают люди, – сказала она, – война происходит помимо их желания. Это просто самое простое решение кризиса, в котором заинтересованы обе стороны так или иначе.
– Защищая Родину мы испытываем свое сердце, – горячо возразил Кирсанов, – это задача каждого.
Авалова пожала плечами.
– Если Родина, действительно в опасности, – сказала она, – только вот как ты определишь, кто несет опасность?
– Те, кто не подчиняется закону, – сказал Кирсанов. – Если ты не подчиняешься закону, значит, несешь опасность.
Ксения улыбнулась.
– Безусловно, – сказала девушка, – но только в том случае, если те, кто устанавливает законы, сами им подчиняются. А если они устанавливают их лишь для контроля, то это не закон, а рабство.
Кирсанов вздохнул.
– Если честно я ничего не понимаю, но я знаю, что сепаратисты – это зло. Они враги государства.
Авалова мысленно усмехнулась. По его мнению, все было просто и понятно.
– Всего лишь потому, что у них отличное мнение? – спросила она. – Не стоит абсолютизировать государство, ибо иногда государство выражает желание лишь узкой прослойки, находящихся у власти в данный момент времени. Государство не должно быть самоцелью, оно должно быть механизмом обеспечения порядка и безопасности, но при этом не наступать на права людей. Истинное государство – это гармония между свободой и порядком. Сепары, как ты их называешь, считают Директорию коррумпированной и тираничной —
– Но это не так! – возразил Кирсанов. – И потом какая разница, это ведь они развязали войну!
Ксения пожала плечами.
– Думаю, многие сепаратисты такого же мнения о Директории. Запомни мой друг, реальные политические вопросы никогда не бывают черно-белыми. Много в этом мире зависит от нашей точки зрения на тот или иной вопрос и, сформировав её, получаешь ответ. Только важно помнить, что распространенное убеждение верно далеко не всегда, и выбирать следует вдумчиво.
Кирсанов наморщил лоб, ища подходящий ответ.
– При всем уважении к вашему мнению, но точно не Директория вводила войска в Цареградскую область и сецессировалла её? На нас напали и хотят уничтожить нашу самобытность и наш выбор. Разве не так? Возможно, Директория иногда перегибает, но мы защищаемся. Северяне такие же пешки агрессора.
Ксения приподняла бровь.
– Не забывай, что северяне когда-то тоже были частью этого государства. Ты можешь не разделять их идеалы, но если хочешь иметь право выбора, то не отказывай в праве выбора другому.
Кирсанов хмыкнул.
– Пожалуй мне стоит взять у вас пару уроков политики, – язвительно сказал он.
Девушка улыбнулась.
– Не скажу, что сильно её люблю, но с удовольствием дам их тебе. Только перестань мне все время выкать, а то я себя чувствую столетней старухой.
Оставив молодого человека записать показания, Авалова тихо отошла в сторону, подальше от любопытных глаз. Вытащив мобильный телефон, девушка набрала один из старых номеров, который всегда хранила на всякий случай.
– Алло! – раздался в трубке глухой голос.
– «Голубь», – сказала Ксения, – надо поговорить.
С другой стороны трубки послышался едкий смешок.
– А я думал, ты выкинула этот номер, детка вместе с прошлой жизнью. Но раз ты в Ольвии, значит, тебе нужны сведения. Я прав? Хе-хе-хе…
Спрашивать откуда «Голубь» узнал, что она приехала, Ксения посчитала глупым, на самом деле, даже обрадовалась факту, значит от дел он не отошел.
– Скажи, когда и где, – коротко бросила Ксения, – я буду.
Снова едкий смешок.
– Скину адрес эсэмэской, детка, – проворковал «Голубь», – в предвкушении от встречи с тобой. Думаю, нам есть, что обсудить.
Ксения усмехнулась. Вот что никогда не меняется так это низший мир.
* * *
Наташа сидела в салоне автомобиля Воротынцева и прикрыв глаза за солнцезащитными очками обозревала город. Пообещав Татьяне и её матери помощь и защиту, она до сих пор не знала ничего, что могло бы эту помощь предоставить. Ведь нельзя же просто взять и обвинить режиссёра фильма в мошенничестве только на основании того, что сюжет этого фильма кому-то там не понравился. Засмеют ведь. Она живо представила себе картину, как она в белом прокурорском мундире влетает в кабинет режиссера в сопровождении СОБРа и под дулами автоматов обличает его в фальсификации истории, оскорблении чувств верующих, экстремизме и многих других грехах. Затем она торжественно надевает на Школьникова наручники и выводит его из кабинета… А ещё через несколько часов появляется свора адвокатов, журналистов, её коллег депутатов и ещё Бог знает кого и режиссёра под громкие одобрительные возгласы этой разношерстной кампании освобождают, а за ней закрепляется пожизненный ярлык душителя свободы творчества и самовыражения, что будет подкреплено соответствующими газетными заголовками.
Наташа сообразила, что даже придумала обвинительную речь против Школьникова, которую она могла бы произнести с сильным красноречием.
Девушка вздохнула.
Нет, Наталья Владимировна, сказала она себе, в таком случае вы можете точно попрощаться с возможностью объективного разбирательства с этим делом. Здесь надо действовать не напролом, а тонко и аккуратно. Что-то крутится вокруг этого фильма. Что-то пока ей непонятное. Если фильм, действительно политическая провокация, чтобы взбудоражить общество, то, девица, о которой говорит Козловская это куратор, который следил во время командировок, чтобы Школьников снял, что было нужно Заказчику. В этом случае Наташа понимала, кем могла оказаться странная девица. Встреча с ней Наташу совершенно не прельщала. Прошлого раза хватило.
– Итак, – услышала она голос Воротынцева, – какие наши дальнейшие действия.
Девушка нахмурила брови.
