– Что будем делать? – спросил вахтенный штурман, поглядывая то на капитана, то на Егора.
– Сейчас решим, – ответил капитан и, захватив рукой, увлек Егора к себе в каюту.
– Слушай, – сказал он, прикрыв за собой дверь, – я хочу, чтоб ты меня понял. Мы, конечно, можем сейчас раздуть кадило и всех нагнуть, но люди уже помылись. Елку нарядили. Пирожки пекутся – чтоб горячие. Вот, ты знаешь, рука не поднимется выгонять их сейчас на траление. Никуда этот косяк не денется. Обловим его в восемь часов утра. Добро?
– Точно утром обловим? – недоверчиво спросил Егор.
– Слово капитана. Лично прослежу.
– Ну хорошо. Тогда – что? Стоим до утра на месте?
– В том-то и дело, что стоять нельзя. Ты ж понимаешь, мы свои координаты регулярно передаем на берег. Там, если увидят, что мы новогоднюю ночь простояли в одной точке, скажут: пили. Выговор схлопочу. Ты нарисуй какой-нибудь маршрут – ну, там, фронт какой отследить – так, чтобы к восьми утра вернуться на эту же точку. Оставим задание штурманам – пусть рулят. И приходи к одиннадцати сюда, в мою каюту – отметим как положено. У меня в сейфе коньячок припасен. Лады?
– Хорошо.
Они вышли снова в рубку. Егор набросал маршрут.
– Вот так – пойдет?
– Дай-ка последнюю спутниковую карту ледовой обстановки, – обратился капитан к штурману и сверил две карты. – Да, вроде, льды далеко. Пойдет.
– Выполняйте, – приказал он вахте, а Егору тихо напомнил. – Значит, в одиннадцать.
В назначенный час Егор постучал в дверь капитанской каюты, прихватив бутылку водки, которую в свое время пронес через проходную порта засунутой сзади за ремень брюк под пуховиком: официально ведь в море – сухой закон.
– Войдите!
В каюте собралась вся судовая верхушка: капитан, старпом, первый помощник, он же «замполит» – человек, связанный с КГБ, далее – стармех, по-морскому именуемый «дед», и, наконец, помощник по науке, дородный добряк Передерий.
Было и четыре женщины. Егор обратил внимание, что распределялись они в точном соответствии с негласным морским расписанием: буфетчица – капитану, пекарша – старпому, прачка – деду. Врач, согласно традиции, предназначалась помощнику по науке. Они вдвоем составляли, так сказать, судовую интеллигенцию. Замполит, как человек, обязанный иметь холодную голову и чистые руки, обрекался на холостяцкое существование. Оставшихся представительниц женской части коллектива – двух уборщиц – традиция отдавала на растерзание всей остальной команде. В каюте капитана они в этот вечер, естественно, отсутствовали и Новый год встречали там, двумя палубами ниже.
Конечно, эта схема не была строгой, и никто не мог потребовать ее соблюдения. Например, в данном конкретном случае никакого романа между врачом и Передерием не просматривалось и близко. Но в целом, как правило, в рейсах все выходило именно так. Так как-то получалось. Поэтому как пример вопиющего нарушения субординации воспринимался в море анекдот:
«В каюту капитана влетает растрепанная и помятая молодая буфетчица с криком:
– Елки-палки! Боцман, зараза такая, сказал мне, что шторм начинается!
– Ну и что?
– Ну и я, как дура, дала привязать себя к мачте!..»
Вообще, корабль – это микромодель общества, выстраданная и отлаженная до мелочей. Если размеры корабля позволяют, то каюта на верхней палубе только одна – капитанская. Палубой ниже – каюты офицерского состава. Прочая команда – еще ниже. То есть субординация заложена уже в самой конструкции судна. Капитан принимает пищу у себя. Приносит ее в его каюту буфетчица. Как уж тут симпатии не возникнуть? И только по выходным капитан садится за стол с офицерским составом.
Офицеры едят в столовой на своей палубе, остальная команда – на своей, хотя меню у всех одно. Каждый день утром пьется чай с хлебом и маслом, но в воскресенье – какао с пирожками. И всегда эта чудесная перемена – неожиданна. Морская рутина – вахты, подвахты – затягивает, счет дням теряется, а тут заходишь, и вдруг – какао! Воскресенье, значит.
Праздничное сообщество встретило Егора приветственными возгласами. Ему указали на единственное свободное место: капитанская каюта хотя и не тесная, но такое количество людей разместилось в ней с трудом, плотненько. Шампанского и мандаринов на новогоднем столе не было, зато салата «оливье» – сколько хочешь.
Проводили старый год. Капитан поставил опустошенную рюмку, закрыл от наслаждения глаза, прислушиваясь к организму, а потом, улыбнувшись, сказал:
– Вот никогда на берегу рюмочка так не забирает. И удовольствия этого нет! То ли качка способствует? Не знаю…
– Пьем просто тут редко – по праздникам разве. А на берегу – каждый божий день, как проклятые, – ответил дед. – Вот оно и приедается.
– Не скажите, – возразил Передерий. – Дома тоже есть своя прелесть. Сядешь на кухне с утречка, не в обед, то – само собой, а именно утром, но не рано, а хорошо выспавшись. И вот – спешить некуда. Тихо кругом. Никакой дизель не тарахтит. Светло, но не круглые сутки, а исключительно днем, чтобы разница, это же совсем другое дело! И подает тебе жена на стол сало с холода. Но не мерзлое, а только хваченное морозцем. Я люблю, чтобы не толстенное, со взрослого кабана, а такое – изящное, белоснежное, с молоденького кабанчика, а лучше даже со свиночки. Без мясной прорези, без волокон – как дыня. И нарезаешь его тончайшими ломтиками… А они сворачиваются, как стружечка из-под рубанка…
Егору тут же вспомнился его учитель столярного мастерства, Алексей Силантьевич: «Рубанок – он должен идти прямехонько, с самого начала доски, нежно, как по маслу. И стружечка должна быть длинной, ровненькой и завиваться, как кудри у лярвы. Знаешь стишок? Кудри вьются, кудри вьются…»
Стряхнув воспоминание, Егор тихонько обвел взглядом присутствующих. Все слушали, затаив дыхание. Рассказчика никто не торопил и не пытался перебить. А тот мечтательно прикрыл глаза, уменьшенные круглыми линзами, и слегка покачивал головой, причмокивая и продолжая свою терзающую душу историю. Такие подробные, с кучей деталей, рассказы о далекой счастливой береговой жизни всегда шли в море «на ура». Тем более, что далеко не у всех эта береговая жизнь была обустроена.
– И кладешь такой ломтик на кусочек ржаного хлеба. И наливаешь в стопочку водочку. До самых-самых краев. И тоже не ледяную, а только холодную. И подносишь ее к губам… И не кидаешь в себя, а именно пьешь, чтобы прочувствовать вкус. А она немножечко тягучая оттого, что холодная. И допиваешь до дна, и закусываешь сальцом, а потом впиваешься зубами в соленый помидор, обязательно бочковой…
Рассказ прервался, потому что корабль вдруг слегка вздрогнул, и со всех сторон зазвучало явственное, непрекращающееся: «Ш-ш-ш-ш-ш!»
Капитан вскочил с белым, как мел, лицом и вылетел из каюты. Все настороженно переглянулись.
– Во, кэп штурвал крутит! – сказал дед, расслабленно откинувшись на спинку дивана и наблюдая за курсометром на стене каюты. Стрелка прибора гуляла то в одну, то в другую сторону.
Через несколько минут капитан вернулся. На часах было без пяти полночь.
– Все в порядке, – успокоил он. – Наливайте, а то Новый год пропустим!
– Что это было? – спросил Егор.
– Во льды, твою мать, влетели. Сильный северо-восточный ветер. Произошла большая подвижка льда. А мы же, хоть судно и усиленного ледового класса, но все ж таки – не ледокол. Маленько сдрейфил. Но лед слабенький, молодой, без торосов. Ничего, уже вышли на открытую воду. С Новым годом, товарищи!
Врач принесла с собой почти полный чайник спирта, так что праздник удался. Передерий даже умудрился, присаживаясь после тоста, промахнуться мимо стула и некоторое время сидел на полу, глядя сквозь запотевшие круглые линзы на красную картофелину своего носа и не понимая, что произошло. Это вызвало взрыв веселья. Падение снисходительно списали на стул, сместившийся от качки.
Утром Егор сквозь сон услышал гул траловых лебедок. С трудом разлепив веки, он посмотрел на часы – ровно восемь. Капитан слово сдержал.
Если смотреть со стороны – мы будто играем,
Когда по палубе мерзлой ползут ваера.
«Трал за борт! Доски пошли! Потравим, потравим…»
И только в лицо снег, или соль бросят ветра.
Рыбацкому Богу молитесь, жены,
Чтоб льды и циклоны на нас не слал.
У вас понедельники – дни тяжелые.
У нас «понедельники» – тяжелый трал.
Потом было возвращение в Мурманск, как раз к празднику Севера с его традиционными гонками на оленьих упряжках, и снова – море.
И вот теперь – морозный Первомай. Егор отмечал его с тремя своими сотрудницами, теми самыми «тремя грациями», и двумя калининградцами. Пока он бороздил моря, тут уже сложилась теплая компашка. Все были на «ты», вспоминали предыдущие посиделки, и по некоторым признакам можно было заключить, что отношения в двух парах явно миновали платоническую фазу. Это, правда, не афишировалось – у женщин в море были мужья, и приличия следовало соблюдать.
Татьяна имела хорошую квартиру. Комнат, правда, всего – две, но большие, чистые и аккуратные, с недавним ремонтом. Многое было явно куплено за рубежом, либо в магазине «Альбатрос» на валютные чеки. Пока женщины возились на кухне, а ребята откупоривали и разливали спиртное, Егор незаметно мельком заглянул в платяной шкаф. Отглаженное белье лежало там аккуратными стопочками. Он провел рукой по верху шкафа и посмотрел на пальцы. «Молодец, чистоха!» Мама учила Егора обращать внимание не на внешние знаки чистоты и поверхностно наведенного порядка, а на те вещи, которые говорят: присуща ли чистоплотность этому человеку в его ежедневном быте.
– Глядя на красиво сервированный стол, не поленись посмотреть тыльную сторону тарелки – вымыта ли он так же, как лицевая?
– А что – разве можно мыть тарелки только с одной стороны?
– Вот, смотри, – показала мама, – соседка угостила холодцом. Видишь?
Действительно, дно тарелки было покрыто застарелыми разводами с влипшими в них волосами.
– Я, конечно, ее поблагодарила, сказала, что очень вкусно, но холодец отдала собаке.
– Слушай, Жанка, – сказал один из калининградцев, Игорь, у которого, судя по всему, был роман с Верой. – Вот ты замужем пятый раз. Как ты успела, ты же молодая еще?
– Ой, Игорек, ты опять за свое! Что тебе эта тема покоя не дает? Ты думаешь, я от хорошей жизни перебирала? Просто – как с ними жить, они же идиоты!
– И в чем это выражалось?
– Вот, смотри. Четвертый – такой славный мальчик был. Я просто не удержалась – вышла за него, хотя уже, думала: все, хватит.
– И что?
– Да, понимаешь, вот – все у него было хорошо, но одна слабость: любил пошутить.
– Это разве плохо?
– Так ведь шутки – идиотские!
– Например?
– Ну, представь. Знаю, что он должен прийти из рейса. Отпрашиваюсь с работы, спешу домой – ну, там, приготовить, встретить. Звоню в дверь – никого. Ну, думаю, задержался. Хорошо, как раз все успею. Захожу в прихожую, раздеваюсь, вешаю пальто, поворачиваюсь, а на полу лежит его голова.
– То есть, как это?
– А он, скотина, лег на пол в коридорчике, что ведет на кухню, а голову из-за угла выставил сюда, в прихожую. И, главное, лежит молча и на меня снизу смотрит. И улыбается. Ну, вот, скажи – не идиот ли? У меня сумочка из рук выпала, ключи выпали, я на полочку для обуви осела – и вздохнуть не могу. А он – ты что, мол, я же пошутить хотел! Вот, скажи, с таким можно жить? Как ты считаешь? У них там в море мозги от качки, по-моему, в кисель превращаются.
– Жанка, ты мне анекдот напомнила! – встрял Сергей, второй калининградец. – Слушайте! Жена знает, что муж с моря придет – вот, как ты рассказывала. Ну, настроение приподнятое, соскучилась по мужику. С работы отпросилась, в парикмахерскую забежала завивочку сделать, продуктов кое-каких прикупила. Входит домой, смотрит: на вешалке одежда мужа висит. Значит, уже тут. А она с авоськами. Некрасиво! Жена тихонечко прокрадывается в сторону кухни – бросить авоськи – проходит мимо ванной комнаты и видит в приоткрытую дверь – муж, весь намыленный, спиной к ней в ванне стоит. А настроение-то приподнятое! Ну, она не удержалась, руку ему сзади между ног сунула и пальчиками так – по кокушкам: «Коля-Коля-колокольчик!». И – на кухню. Авоськи бросила, в комнату забегает – а там муж сидит, телевизор смотрит. Жена: «Коля, а кто это там, в ванной?» «Да, отец из деревни приехал».
– А вот еще есть на эту тему! – подключился Игорь, – Муж с моря пришел. Ну, понятно, истосковался по женской ласке. Жена тоже в охотку. Короче шуму в постели наделали. Как вдруг в стенку – такой стук! И голос соседа: «Слушайте, имейте совесть! Я с вами уже пятую ночь заснуть не могу!»
– Да! – смеясь, сказала Татьяна. – В наших «хрущобах» звукоизоляция такая, что секретов не утаишь!
– А знаете, как, говорят, настоящая жена моряка должна встречать мужа из рейса? – Сергей снял алюминиевую пробку со второй бутылки коньяка.
– Как?
– В правой руке – стакан водки, в левой – огурец на вилке, а в зубах – подол своей юбки!
– Ага! Прямо разбежалась! – всерьез, без юмора восприняла анекдот Жанна.
– Нет, Жанка, ты все-таки ответь, – опять прицепился к ней Игорь. – Ну, хорошо, вот твой нынешний, пятый, ты ж, вроде с ним уже третий год живешь. То есть, получается, все-таки нашла то, что искала?
– Ой, Игорек! Просто поняла, что все – одинаковое дерьмо, и перебирать дальше нет никакого смысла. Я думаю, что нынешнего тоже, вот, дотерплю, пока он в море ходит. А то что-то в последний приход стал заговаривать – не списаться ли на берег. Я сразу себе сказала: «Нет, ну, две недели в году я его терпеть готова, но больше – извините». Так что и тут недолго осталось.
– И что – одна будешь жить?
– Почему – одна? Сыну у меня уже тринадцать. Я ж его родила – восемнадцати еще не было. Он мне говорит: «Мам, ты у меня – как подружка!» Да. А с благоверным моим последний раз чуть облом не случился. Ревнивый стал, подлюка! Никогда не предупреждает, если «по зеленой» приходит. И ключ от квартиры теперь с собой в море берет. Мне девчонки утром позвонили – у нас тут образовался такой клуб «Верность», как мы его называем. По местному радио каждое утро в семь часов передают список судов, которые приходят «по зеленой».
– Что такое «по зеленой»? – вмешался, не поняв, Егор.
– Ну, когда мужья идут в рейс, мы же в курсе, сколько он продлится, и ближе к концу уже заранее готовимся. А «по зеленой» – не знаю, почему так называется, по-моему, какая-то бумажка у них там выписывается зеленого цвета. Это, если корабль наловил полные трюмы рыбы, и надо срочно прийти сдать ее в порт. Они тогда неожиданно, как черти из табакерки, заявляются сюда на пару дней. И, ты понимаешь, какой это напряг. Поэтому мы с девчонками договорились все вместе слушать утреннюю сводку, и, если чей-то корабль возвращается – звонить, предупреждать. А то – мало ли, закрутилась, прослушала!
– И это называется – клуб «Верность»? – не сдержал удивленного тона Егор.
– Да.
– Классно!
– И представьте, я сплю – а мне звонят, что корабль уже в порту, и минут через двадцать мой козел будет дома!
– А ты, конечно, не одна?
– Тьфу! Как раз-таки – одна. Но – полный же холодильник всего! Там все сразу понятно! И недопитое, и недоеденное, и, вообще, – куда столько! Он же знает, что я на диете! А мусорное ведро? Там же одни улики! Короче, выскакиваю, подняла соседку напротив, мы вдвоем все к ней перетаскали. Вот, веришь, только вернулась, легла, укрылась – ключ в замке, тихонечко так – щелк. Заходит. Ну, я – как спящая царевна: не поцелуешь – не проснусь. Лежу, думаю – только бы сразу не полез! От него ж не отобьешься! А потом весь день ходишь, как будто мыла поела.
– Это ты в смысле супружеского долга? – уточнил Игорь.
– Ну, естественно! – фыркнула Жанна. – Ты сегодня, Игорек, какой-то непонятливый! Так о чем это я? Да. Смотрю: вроде, пока, говорит, что жрать хочет. Я его к телевизору посадила, сама – на кухню. Открываю там бутылку шампанского – любит, гад, шампанское, всегда просит. Вскрываю ампулу димедрола – у меня наготове – и прямо ему в фужер. Отнесла, сыр-колбаску режу, приношу. Вижу – ест-пьет – ни хрена его не берет. Начинает за попу хватать! Говорю, подожди, мол, я – сейчас, только в душик. А сама ему – еще ампулу! Захрапел. Фу! Хоть передышка. Села, а сердце колотится – ведь чуть не спалилась! Фужер с шампанским взяла, думаю: себе, что ли, димедрола влить? Но – нельзя! Проснется первым и трахнет спящую. А так – мне ж теперь на него обидеться можно, дескать, я из душа вышла, а ты спишь! Еще и сцену ревности закачу! Потом якобы разболеюсь. А там – глядишь, ему уже назад, на корабль, пора. Напоследок чмокну, все прощу, пообещаю, что в следующий раз… – ну, короче, чтобы тосковал. И – пока! В море, на свежий ветерок!
– Жанка, ты мне напомнила еще один вариант анекдота про возвращение с моря, – улыбнулся Игорь. – Слушайте. В общем, пришел мужик с моря. Неожиданно. Ночью…
– Это не смешно, – сказала Жанна, поперхнувшись коньяком.
– Да, ладно тебе, не примеряй на себя. И решил он жене сюрприз сделать…
– Ты издеваешься? – толкнула его в бок Жанна. – На ходу, что ли, придумываешь?
– Нет. Слушай дальше. Короче, дверь открыл, свет включать не стал – и сразу в спальню. Кинулся к жене…
– А она, конечно, не одна?..
– «Тьфу! Как раз-таки – одна», – передразнил Жанну рассказчик. – Не перебивай. Вот муж с голодухи ее и так, и эдак, в общем, отвел душу, вышел на кухню воды попить – а там жена борщ доваривает. Он ей: «Подожди, а кого ж это я там в спальне?..»
– Отец из деревни приехал? – весело подсказал Сергей. – Уже было.
– Слушайте, вы мне договорить дадите?
– Ладно-ладно. Молчим. Досказывай.
– Не отец, а теща.
– О, это меняет дело…
– Ну, дочка, конечно, кинулась в спальню: «Мама! Что ж ты ему не сказала, что это ты, а не я?» А та: «Ну, ты что, доченька? Забыла? Я же с этим твоим козлом уже два года не разговариваю!»
– Давайте еще по коньячку! – предложил Сергей.
– Хватит мне подливать, – с напускной обидой остановила его хмельная Жанна. – Я уже и так такая, как тебе надо.
– Да, ладно там характер показывать! Тебе и без него есть что показать! По маленькой, чисто символически.
Сергей освежил содержимое бокалов.
– Давайте, девочки, выпьем за то, чтобы у вас всегда была такая возможность: одеться по моде и раздеться по любви!
– Вот этот тост мне нравится! – горячо согласилась Жанна.
Все дружно чокнулись и выпили.
– Слушайте еще анекдот! – сказал Сергей, ставя бокал на стол. – Встречаются две бабы. Одна – такая грустная-грустная. Другая говорит: «Что случилось?» «Да, понимаешь, вчера мой Петька так классно меня трахнул, вот – изысканно. Прямо – душа запела». «Ну, так, хорошо же!» «Да, ничего хорошего – вечером пришел муж и перетрахал на свой лад!»
– Девчонки, а вот признайтесь, – начал Игорь. Его сегодня явно тянуло на психологические изыскания, – вот, вы, когда на мужика смотрите, на что в первую очередь внимание обращаете?
– Я тебе отвечу! – опередил женщин Сергей. – Только вчера прочел в «Науке и жизни». По данным американских ученых, в числе внешних достоинств у мужчины, которые оказывают наибольшее воздействие на женщин, на первом месте оказались ягодицы, на втором – глаза. Потом – улыбка и только на четвертом месте – рельеф мышц.
– Вот как? – удивился Игорь. – Девчонки, это правда?
– В общем-то, наверное, да.
– Это ж как же к вам тогда надо подходить, чтобы сразу поразить? Задом, что ли?
– Так тогда глаз же не будет видно!
– Можно наклониться и выглядывать снизу – подсказал Егор.
– Из-под ягодиц?
– А что? Очень даже эффектно!
– Улыбочку только не забудьте! – рассмеялась Татьяна. – И мускулатуру напрячь!
К полуночи гости стали расходиться. Игорь вызвался проводить Веру, Сергей ушел с Жанной. Егор не спеша допивал кофе, пока Татьяна всех провожала. Когда, заперев дверь за гостями, она вернулась, он встал, подошел к ней и обнял. Он знал, что она с детства занималась гимнастикой, и все равно удивился, как ловко легло в его руки ее гибкое, стройное тело.
И все-таки что-то было не так. Егор склонил голову на бок и заглянул Татьяне в лицо. Ее глаза были устремлены куда-то в залитое светом окно. Полярный день, однако, – не лучшее время для первого шага к интиму. Егор коснулся губами ее виска. Татьяна подняла взгляд.
– У меня муж в море. Это серьезно.
– Не терзайся. Мы никому не делаем плохо. Можно, я зашторю окно?
– Я сама.
Когда она задергивала плотную штору, Егор обнял ее сзади.
– Подожди, – Татьяна отстранилась. – Я в душ.
– Давай. Потом – я. Полотенце мне найдешь?
Из душа она вышла в махровом халатике и без макияжа.
– Не смотри. На, возьми, вот твое полотенце.
В ванной висело большое зеркало. Вытираясь после душа, Егор встретился взглядом со своим отражением.
– Ну, что дружок? Сейчас у тебя будет секс с этой женщиной. Вот ты уже и по чужим женам пошел.
Говорят, в такой момент мужчина обычно думает: «Интересно, какой я у нее?», а женщина: «Интересно, какой он у него?». Ерунда, конечно. Нет. Егор прислушался к себе. Вот – о чем он думает сейчас, в последние минуты перед первой близостью с этой женщиной?
Он знал, что останется здесь сегодня. С самого начала Егор отметил Татьяну как умную и ответственную сотрудницу. Потом между ними возникла дружба. Но вдвоем они не оставались еще ни разу. Виделись либо на работе, либо на посиделках в общей компании, как сегодня. Татьяна иногда просила его почитать стихи и некоторые сразу запомнила наизусть. Егор понял, что она увлеклась им. Сам он после расставания с Евой как-то исключил девушек из своей жизни, словно боялся подпустить кого-то к ноющей ране, оставшейся на душе. Но сегодня все вышло само собой. Вроде как иначе и быть не могло. Причем это понимал не только он, не только Татьяна, но и все остальные. На них поглядывали с пониманием, как на сложившуюся пару. Видимо, Татьяна поделилась с подругами, а те, конечно, не преминули обсудить с любовниками. Двадцать минут назад, когда расходились, никто, как это бывало раньше, не спросил Егора, идет ли он, не по пути ли им? Все понимали, что он остается.
Сейчас, перед зеркалом, ему вспомнилось, как он, сидя за столом, неловко опускал глаза под веселыми намекающими взглядами Веры и Жанны и видел колени Татьяны, сидевшей рядом. Обтянутые тонким черным нейлоном, безупречно округлые, они красиво выглядывали из-под короткой темно-красной юбки, которую Татьяна иногда разглаживала ладонями, натягивая аккуратно отутюженную ткань, чтобы та не сбивалась совсем уж высоко. И Егора волновали эти колени, и в целом точеные стройные ноги Татьяны. И он думал о том, какая она вся. Там, под черным свитерком и этой темно-красной юбкой? И понимал, что сегодня он ее увидит. И это кружило ему голову, и он сбивался, отвечал невпопад и этим только добавлял живости общему веселью.
Егор снова посмотрел в глаза своему отражению. Образы один за другим проносились в его голове, но все это было не то. Нет. Он пытался поймать какую-то мысль, даже не мысль, а ощущение. Да. Чувство вот этой грани. Этого невероятного перехода от отношений, где только слова и взгляды, ну, пусть прикосновения, но в одежде, в рамках приличий – и вдруг обрушение всех рамок и барьеров и интимное слияние мужчины и женщины как двух биологических существ. Вернее, двух удивительных разновидностей одного существа. Когда они вдвоем высвобождаются из одежд, как из оков, навстречу друг другу. Егор до сих пор не мог привыкнуть к этому ошеломительному и восхитительному таинству. Это как самолет, который бежит, бежит по взлетной полосе – и вдруг летит.
Егору – он даже усмехнулся: «Тоже мне, подходящий момент!» – снова вспомнились беседы с Глебом Родионовичем. Тот утверждал, что решение «спать или не спать с данным мужчиной» женщина интуитивно принимает за первые две-три секунды, когда видит его впервые в жизни. Иногда она делает это даже незаметно для себя. Все остальное – знакомство, ухаживание, взаимное узнавание, взгляды, вздохи, танцы, беседы, раздумья, обсуждение с подругами – все это лишь ступени на пути реализации принятого решения.
– Ну, хорошо, – сказал тогда Егор, – с женщиной – понятно. А мы, мужчины? Какова наша психология?
– Она вытекает из той же «теории племени». Мы все – потомки вожаков. Ведь только они оставляли наследников. А у вожака задача одна: самки, способные производить потомство, не должны простаивать впустую! Вот и все. Кредо мужчины: всеми женщинами обладать невозможно, но стремиться к этому надо!
– Как же грех?
– А вот грех – это твое внутреннее дело. Это решение, которое ты должен принять сам. И учитель тут только один – Господь. Но, наверное, если бы он хотел, чтобы мы все были монахами, то придумал бы какой-нибудь другой способ продолжения рода. Знаешь, может быть, это прозвучит крамольно, но, оглядываясь на свою жизнь, я не могу отделаться от впечатления, что иногда возможность согрешить мне посылал не лукавый, а именно Господь. Не знаю, зачем. Может, чтобы уберечь от какого-то большего греха? Или что-то показать, объяснить? Неисповедимы пути Господни. Этим нельзя злоупотреблять, но и отказываться – нехорошо. Говорил же Он: один раскаявшийся грешник мне дороже тысячи праведников. Знать грех и осознанно отречься от него – это преодоление. А быть праведником по неведению… Моя бабушка, царствие ей небесное, знаешь, как говорила? – Глеб Родионович рассмеялся. – «Не согрешишь – не покаешься, а не покаешься – не спасешься».
После яркого света ванной комнаты Егора встретил глубокий сумрак – все шторы были плотно задернуты – и полная тишина.
«Она сбежала, оставив меня одного?» – мелькнуло в голове.
Он съехидничал самому себе:
«О-о, дружок! А ты тут развел философию! Никакого невероятного перехода сегодня не планируется. Женщина – это женщина!»
– Ты где? – позвал он в тишину и с облегчением услышал слабый отклик из спальни.
Татьяна, полностью укрытая, лежала неподвижно лицом вверх на широкой постели, напряженно сжав под подбородком кулачки с натянутым на них одеялом.
Егор подошел к ней и склонился для поцелуя. Но не успел он коснуться губами ее щеки, как она вдруг резко отбросила в сторону покрывало, ошеломив прекрасной наготой, и, как пружина, вырвалась, бросилась в его объятья – горячая и страстная. Они сплелись телами и покатились по кровати.
– Подожди, – сказал Егор, – хочу полюбоваться тобой. У тебя такое красивое тело!
Он приподнялся на локте и нежно, едва касаясь, провел кончиками пальцев свободной руки по ее гладкой щеке, упругим полураскрытым губам. Она слегка прихватила зубами один из его пальцев – но Егор не остановился. Тихонечко, не торопясь, он повел руку дальше по шее, груди, животу – до резко выступающего мыска коротко остриженных жестких волос. Тут рука его взлетела и опустилась уже на ее колени. Кончики пальцев теперь двинулись обратно, вверх по внутренней стороне бедер. Закрыв глаза, она непроизвольно расслабила и слегка раздвинула ноги. Егор осторожно положил руку на мысок и неожиданно получил четкий влажный поцелуй в ладонь. Татьяна имела такое строение, что набухшие малые губки высоко выступали над большими.
– Давай, я уже не могу – дрожа, простонала она.
– Помогай, – сказал Егор, и, направляемый ее рукой, мощно и уверенно вошел, проталкиваясь в самую глубину. Татьяна сладко охала при каждом его продвижении.
Они долго наслаждались друг другом, и он уже настроился на бурный финал, когда она вдруг слегка отодвинулась и, сжав мышцы где-то внутри, резко вытолкнула его из себя.
– Что такое? – не понял Егор.
Татьяна соскользнула с постели, покатилась по пушистому ковру и вскочила на четвереньки. Она напоминала разыгравшуюся на случке волчицу: глаза горели, рот был хищно приоткрыт.
– Хочу здесь, – улыбаясь, она смотрела на Егора снизу вверх сквозь растрепанные волосы.
Но, едва он снова вошел в нее и сделал несколько движений, как она опять сорвалась с места, пружинисто вскочила на ноги, развернулась и встала, прижимаясь лопатками к стене и опираясь крестцом на заведенные за спину руки. Теперь она, жадно дыша, смотрела на него уже сверху.
«Сумасшедшая!» – подумал Егор, стоя на коленях и глядя на выставленный ему навстречу аккуратно подбритый с краев мысок.
Они соединялись еще в нескольких местах квартиры, добрались даже до кухни, пока он, наконец, не прижал ее к полированной дверце платяного шкафа в прихожей.
Вторая дверца при этом распахнулась настежь, и в зеркале на ее внутренней стороне Егор увидел, что Татьяна, буквально пригвожденная им к полированной поверхности, стоит на цыпочках – только так она могла дотянуться ногами до пола. Все ее тело вытянулось в струнку, руки судорожно схватили над головой верхний край шкафа, а сильные мышцы стройных ног подрагивали от напряженного возбуждения.
Выйдя от Татьяны ранним утром, Егор то ли шел, то ли плыл по легкому морозному воздуху вдоль залитой солнцем пустынной улицы. Недалеко от ДМО в небольшом скверике ему представилась неприятная картина. Молодой морячок, совсем мальчишка, явно перебрал с выпивкой и, видимо, не понимал, где он и что с ним. Он сидел, откинувшись, на лавочке, не в силах подняться. Голова его безвольно запрокинулась, яблоки глаз закатывались и откатывались, веки слипались. С ним были две раскрашенные девицы. Одна стояла на стреме, а вторая делала вид, что обнимает пацана, но на самом деле сноровисто шарила у него за пазухой, обчищая внутренние карманы пиджака.
– Вот они, реалии портового города, – подумал Егор.
Потом его мысли снова вернулись к Татьяне. Еще Юрка в свое время утверждал, что самые, казалось бы, активные и общительные женщины, кокетки и хохотушки, легко идущие на контакт, зачастую оказываются в постели довольно скучными. У них нет фантазии, они не умеют наслаждаться близостью. Гораздо больше их заботит не то, что произойдет, а то, как они выглядят и что обо всем этом скажут другие. Сами-то они, конечно, уверены в своей яркости, уникальности и необыкновенном темпераменте. И иногда даже пытаются разыграть безумную страсть в постели, но эта наигранность, как вода, тушит даже те жалкие искры, которыми природа наделила их вместо пламени.
Подлинные же львицы любовных джунглей и саванн – женщины с виду скромные и неброские. Они не стремятся блистать и порхать, щебеча без умолку и собирая нектар мужских взглядов. Он их не насытит. В любовных играх они ищут нечто гораздо более существенное.
Женщины именно этого типа, как правило, обладают острым и тонким умом, хотя не очень понятно, какая тут взаимосвязь. Под внешней скромностью в них срывается изощренное бесстыдство и склонность к некоторому цинизму, но они ценят хороший юмор, и в постели с ними интересно не только покувыркаться, но и поговорить. Не зря средневековые инквизиторы считали наличие ума у красивой женщины верным знаком ее близости к дьяволу. Стармех Володя тоже как-то сказал Егору:
– А особенно обходи стороной умных. Поверь моему опыту. Ум у бабы никогда на доброе дело не идет!
– Егор Павлович! Я вот для чего Вас пригласил. Мы неоднократно обращались к Антону Антоновичу, Вашему руководителю, с просьбой прийти к нам на заседание ученого совета и внятно изложить основы своей теории. Но, видимо, ему это не дано. В конце концов, у каждого – свои слабости. Ну, не владеет человек искусством четко выражать свои мысли. Но Вы-то, Егор Павлович! Насколько мы знаем, Вы физик по образованию. Наука точная, уважаемая. Кому же, как не Вам сформулировать хотя бы самые базовые принципы. Приоткройте нам завесу секретности над вашими методиками. Что там за такие тайны мадридского двора?
– Да, никаких особенных тайн-то и нет. Всем известно, что в Баренцевом и соседних морях есть фронтальные зоны. Мы просто их детально изучаем и применяем результаты для прикладных целей.
– Ну, так приходите завтра и расскажите. А мы послушаем. И снимется антагонизм. Вас станут нормально воспринимать. Надо же как-то входить в научное сообщество! Вы и руководителю своему окажете услугу. А то – что же он так? Чурается нас. Со всеми, понимаешь, переругался. Не годится вести себя подобным образом! К чему эта партизанщина? Мы же не враги, а коллеги, правильно?
Эта беседа происходила в кабинете председателя ученого совета уважаемого научного института, занимавшегося проблемами рыболовства и тесно сотрудничавшего с «Севрыбпромразведкой» – все свои исследования институт проводил на судах этого флота.
Егору было лестно и приятно, что его пригласили встретиться на таком уровне. Он и сам не раз предлагал шефу как-то поискать взаимопонимания с официальной наукой – не дураки же там сидят! И обижался, когда шеф отмахивался. Ведь диссертацию-то Егору все равно надо защищать – человек без ученой степени справедливо считается в науке пустоцветом и неудачником. А защититься без одобрения со стороны признанных научных институтов невозможно!
Поразмыслив над всем этим, он согласился выступить и даже не поставил в известность шефа. Тот как раз улетел в Москву.
«Ну, и хорошо, – подумал Егор. – Пусть будет сюрприз. Шеф тут со всеми разругался, приедет – а я со всеми помирился. Вот тут-то я и скажу:
– Ну, что Антон Антонович? Кто был прав?
Еще благодарить будет!»
Готовился он тщательно. Написал полный текст доклада. Дважды прочел его вслух, засекая время. Сделал краткие тезисы, чтоб можно было просто поглядывать, а не читать все по бумажке. Лег уже за полночь и с утра еще раз отрепетировал.
Перед заседанием, поправляя галстук, он подмигнул себе в зеркало:
– Риск, конечно, но это нормально.
Доклад получился неплохой. Начал Егор с той негативной роли, которую сыграл в океанологии обычный ртутный термометр. Этот прибор имеет массу достоинств. Он – простой, недорогой, надежный, очень точный. Поэтому и стал основным инструментом на всех океанографических судах.
Но у него есть один недостаток: измерения можно делать только в отдельных точках, как правило, весьма удаленных друг от друга. Между точками делается плавная интерполяция данных, картина сглаживается. Фронты при таком сглаживании из поля зрения выпадают.
Нет, конечно, в океанологии давно известно, что существуют фронтальные зоны, в том числе и в Баренцевом море, но детальное их изучение не проводилось. Не исследована структура фронтов, их межгодовая, сезонная и синоптическая динамика, связь с течениями и водными массами, акустические свойства, влияние на биологические объекты, в первую очередь, конечно, на рыбу.
Егор увлекся, рассказывая о произведенных измерениях, выявленных закономерностях структуры фронтов, об их связи с поведением рыбы, о возможной экономии при разведке рыбных скоплений, о более эффективном использовании поискового флота.
Он даже сделал реверанс в сторону слушателей, честно признав, что сам – не океанолог, и подключение матерых профессионалов дало бы мощный толчок развитию проводимых исследований.
Слушали его со вниманием. Но каким-то мрачным вниманием. Когда он закончил, председатель совета обратился к присутствующим – есть, мол, вопросы к докладчику?
Руку поднял мужчина средних лет, блондин со светло-голубыми глазами и солидной окладистой бородой. Пиджак его костюма-тройки в серую клетку был расстегнут, жилет плотно облегал упитанное брюшко́. Это был один из ведущих океанологов института, пользовавшийся здесь большим авторитетом. Никакого вопроса мужчина задавать не стал, а молча и решительно прошел прямо к Егору.
Выйдя, он мельком, как-то пренебрежительно взглянул на докладчика, развернулся к залу и встал за видавшую виды деревянную трибуну, по-хозяйски ухватив руками ее бортики – справа и слева – и упершись в нее туго натянутым жилетом – по центру.
– Добрый день, уважаемые коллеги! – начал он сочным приятным голосом.
Лица в зале оживились. Своего слушали совсем с другим настроением.
– Мой отец, как и я, был рыбаком, – выступающий сделал паузу и обвел сидевших таким взглядом, будто ожидал, что уже одна только эта фраза должна вызвать овацию. – И при этом ученым. Я думаю, многие из присутствующих его хорошо помнят. Так вот он говорил: «Рыбалка – это искусство. А искусство – это такая область, в которой каждый считает себя, если уж не специалистом, то, во всяком случае, человеком, имеющим право выражать собственное мнение». Хотя, как сказал незабвенный Козьма Прутков, «не зная законов языка ирокезского, можешь ли ты делать такое суждение по сему предмету, которое не было бы неосновательно и глупо?»
На лицах слушателей затеплились одобрительные улыбки.
– Кто только ни учил нас ловить рыбу! – продолжал докладчик. – Каких только умников и аферистов ни повидали мы на своем веку! Вот дожились теперь и до того, что и учитель физики из Нальчика к нам со своими теориями пожаловал.
Выступающий повернулся в сторону Егора и одарил его унижающе-снисходительной улыбкой.
– По поводу Вашего доклада, молодой человек, у меня к Вам только один вопрос, – в голосе океанолога зазвучали ёрнические нотки. – Знаете ли Вы, что в городе Москве есть такой Московский государственный университет имени Михаила Васильевича Ломоносова? Слышали? Прекрасно. Так во́т. В этом университете есть географический факультет. А на нем – кафедра океанологии. Ну, о таком, как я понимаю, Вы даже не слыхивали. А ведь здесь сейчас Вас слушали люди, многие из которых этот факультет окончили. А потом еще и диссертации защитили. Понимаете? Так во́т. Мой Вам совет: поезжайте и попробуйте туда поступить. Если получится – в чем я, правда, сильно сомневаюсь – то человек Вы еще молодой, время поучиться есть. А лет эдак через пяток – приезжайте, поговорим.
Улыбка на его лице достигла своей кульминации, выглядя почти добродушной. Но потом стала быстро блекнуть и таять, в голосе зазвенел металл, а взгляд блеснул ненавистью.
– Сегодня же, извините, говорить нам, увы, не о чем. Могу сказать только одно – жаль потраченных впустую ресурсов, жаль кораблей, отвлеченных от нормальной работы. Да и времени уважаемых членов совета и моего личного времени, потерянного сегодня на выслушивание всего этого антинаучного дилетантского бреда, просто жаль. Извините. Прошу все это занести в протокол, а стенограмму сегодняшнего заседания предлагаю разослать во все заинтересованные инстанции. Спасибо за внимание.
Выступающий кивнул председателю совета и даже не стал возвращаться в зал, сразу направился к выходу. Заседание было окончено. Члены совета поднялись, и, обсуждая друг с другом какие-то свои сторонние дела, стали неторопливо покидать помещение. На Егора, если и падали взгляды, то как на пустое место. Он был уже отработанным материалом. Как там, у Шиллера: «Мавр сделал свое дело, мавр может уходить». Ошеломленный, с пылающими от стыда и возмущения щеками, он растерянно стоял, пока зал не опустел.
