Рассылка стенограммы была произведена очень оперативно. Шеф вернулся из Москвы, уже имея ее на руках.
– На, читай, – усмехнулся он, вручая ее Егору. – Я ж тебе говорил: не суйся ты в это осиное гнездо!
Егор сел, вчитываясь в строки стенограммы. Она была довольно достоверной, но именно в этой «почти полной» достоверности и скрывалась иезуитская хитрость. Некоторые слова в его выступлении были так умело пропущены, что все сказанное превращалось в какую-то бессвязную и бессмысленную галиматью. И, напротив, кое-какие разговорные обороты, которые он, волнуясь, вставлял иногда в текст основного доклада – все-таки не по бумажке читал – были подробно выпячены и представлены как главная суть выступления. В результате в целом создавалось впечатление полной абракадабры и вопиющего непрофессионализма. Редакторы, создававшие этот шедевр, видимо, повеселились от души.
– Антон Антонович, но ведь они сами меня позвали. Сказали, что хотят разобраться.
– Ох, Егор! Не лезь ты пока в политику. Ну, ты – что? Думал, что они вот так запросто, ничтоже сумняшеся, возьмут, да и признают нашу правоту? Согласятся, что, зная расположение фронтов, можно одним-двумя кораблями контролировать всю обстановку на мойвенной путине? Тогда – что делать с остальными судами? Сдавать в траловый флот? Так недолго и всю промразведку разорить – приличную, мощную организацию! А там – люди. А у них – семьи.
Почти до самого утра Егор не мог заснуть от переживаний. Вот это сделал сюрприз, помог делу! Вспомнилось прочитанное недавно высказывание Алфреда Ньюмена: «Если бы Вам удалось надавать под зад человеку, виноватому в большинстве Ваших неприятностей, Вы бы неделю не смогли сидеть!»
Как еще шеф вообще не погнал его в три шеи! Даже, наоборот, переживал за него. Егор вспоминал слова Антона Антоновича и ворочался, терзаемый стыдом.
– С ними все понятно, – говорил шеф. – Меня больше беспокоит твоя судьба. Ты ж понимаешь, не зря говорится: «Береги рубашку снову, а честь – с молоду!» До этого случая тебя никто не знал, а теперь – куда ни зайди, скажут: «А! Это тот, про которого…» И попробуй, отмойся. Так что старайся таких ляпов больше не допускать.
«Еще тогда, после отчета в Гидрометцентре СССР, надо было сделать выводы! – корил себя Егор. – Ан нет! Одного раза оказалось недостаточно».
– Ну, ничего, – сказал он себе уже под утро. – Зато теперь я точно знаю, где буду защищать диссертацию. Московский государственный университет имени Ломоносова, географический факультет, кафедра океанологии.
С тем и заснул, хотя через час уже пора было подниматься.
Наверное, чтобы чего-то добиться в жизни, это все-таки необходимо: хоть разок – вот так, как следует, обидеться и проворочаться ночь без сна.
Роман с Татьяной оборвался, едва начавшись. Если муж Жанны, несмотря на ее опасения, продолжал исправно ходить в море, то как раз Татьянин супруг неожиданно списался на берег. Егор при встрече с ним испытал сложную гамму чувств. Татьяна, в отличие от подруг, никогда не отзывалась о муже в пренебрежительном тоне, скорее даже, наоборот, с подчеркнутым уважением. И Егор чувствовал определенную неловкость – влез в чужую семью, напакостил, зарогатил приличного мужика.
Но, увидев супруга воочию, он как-то даже озадачился. Муж оказался невзрачным очкариком невысокого роста. Трудился он теперь где-то рядом с ДМО, поэтому каждое утро лично приводил жену на работу и каждый вечер лично забирал. Егору он как-то особенно дружески улыбался и почти подобострастно жал руку. При этом в глазах проглядывал холод, если не ненависть.
«Чует, мерзавец! – думал Егор. – Хотя, почему – он? Это я – мерзавец!»
Впервые оказавшись в таком положении, герой-любовник просто не знал, как себя вести. Татьяна общалась с ним подчеркнуто официально, будто и не было той ночи, а он стыдился лезть к ней в душу. Что там у них, как? Чужая семья – потемки!
И все-таки они были странной парой. Она – стройная, спортивная, собранная, и он – невзрачный, закомплексованный, можно даже сказать – убогий. И как такому чмо могла достаться эта пантера? Понятно, что, наверное, не каждый день она закатывает ему такой цирк, как тогда Егору, но гладить ее точеные ножки он, видимо, все-таки может, сколько угодно.
«Чем он заслужил такую честь? – подумал Егор. – Тоже мне, скакун без буквы „с“»!
Глядя, как Татьяна демонстративно берет мужа под руку и нарочито гордо покидает место работы, Егор не мог отделаться от мысли, что она своего супруга стесняется. Может быть, влипла по молодости, да по обстоятельствам, а теперь пытается сама себя убедить, что это ее судьба.
«Ох, недолго такое продлится!» – подумал, помнится, Егор и, как в воду смотрел.
Через месяц Татьяна принесла заявление на отпуск. На севере отпуска длинные, Егор пожелал ей хорошего отдыха. Она посмотрела на него как-то странно. А потом Жанна доверительно сообщила, что Татьяна развелась с мужем, и что развод этот дался ей очень нелегко – она улетела в Кишинев к родителям и там слегла в больницу. Болезнь Жанна не назвала, сказала: что-то на нервной почве.
– Антон Антонович! Надо по мне что-то решать. Уже полтора года у меня – ни работы постоянной, ни прописки. На одних временных распоряжениях Михаила Ивановича мы далеко не уедем. Меня в милицию могут забрать за тунеядство и бродяжничество.
– Ты прав, Егор. Но куда бы тебя оформить? В промразведку? Тебя там сожрут, даже Михаил Иванович не поможет. В Москве прописку – попробуй, получи. Слушай, а давай мы тебя в Архангельске устроим, в управлении гидрометслужбы. Там нормальный мужик во главе, у меня с ним остались хорошие отношения. Сделаем экспедиционный отряд из тебя одного. Финансирование я туда дам. Насчет прописки – переговорю.
– Да, мне все равно – где. Главное – как-то узакониться.
Этот разговор состоялся в июне. А в первых числах июля Егор снова, как в былые времена, летел над Белым морем, но только теперь не на ледовом разведчике, а на рейсовом Ан-24, и на высоте не пятьдесят метров, а пять километров.
Впервые он прилетел в Архангельск не с юга, а с севера. Знакомый город показался ему на этот раз чем-то сродни Сочи. Если в Мурманске на кустах сирени только-только лопались почки, то здесь, в Архангельске, купаясь в летнем тепле, уже вовсю шумели листвой стройные березы. А на берегу Северной Двины, можно было, вжавшись в песок, даже позагорать, несмотря на студеный ветерок.
Егор поселился в ту же гостиницу, что и раньше. Его даже узнали работницы. Он вышел на набережную к памятнику Петру Первому, прошел через парк на главную площадь с торчащей над ней несуразной одинокой высоткой, зашел поужинать в тот самый ресторан. Все было на месте. Кроме Евы.
И щемящая тоска вползла в его грудь, стискивая горло и не давая дышать.
Что ни день, что ни час – все длиннее наш путь.
Ни земли, ни судов – только море без края.
Хоть одним бы глазком на тебя мне взглянуть,
Как живешь ты теперь, ты сегодня какая?
В легкой шубке пушистой куда ты спешишь?
На окошко в замерзшем троллейбусе дышишь.
Я прошу, ты мой голос негромкий услышь.
Я люблю тебя. Слышишь? Люблю тебя! Слышишь?
Он со мною всегда, твой доверчивый взгляд,
И твой голос со мной – то веселый, то грустный.
Над волнами опять – снегопад, снегопад,
И опять на экране локатора – пусто.
Засыпает нас снегом у Новой Земли,
И садятся на воду усталые птицы,
Но на то и уходят в моря корабли,
Чтоб однажды к родным берегам возвратиться.
ГЛАВА 2. ЗЕМЛЯ И МОРЕ
Из дневника Егора:
«24 ноября. Когда приходишь на судно, испытываешь странное двойственное чувство. С одной стороны – все, вроде, знакомо. Ты уже не раз бывал в рейсах на судах этого проекта, знаешь расположение всех кают и уверенно проходишь к своей. Но именно на этом корабле ты не был никогда. И все то – да не то. Половик вот – совсем другой, незнакомый, переборки и трап – странного цвета.
В каюте снимаешь ботинки и укладываешь в рундук – подальше. Они теперь долго не понадобятся. По судну ходят в тапочках, а для выхода на промысловую палубу есть резиновые сапоги.
Переодевшись, заглядываешь к соседям, заходишь в кают-компанию, высматривая знакомых. Они находятся всегда, и сразу же складывается тесная компашка на весь рейс.
Отход не обходится без ЧП. То кого-то нет, то кто-то лишний. Спать ложимся на голые матрацы, потому что боцман, который только что вроде бодро отдавал швартовы – уже не вяжет лыка и постели выдать не может. Ладно. Лишь бы эпоксидку не пил. Постель никто даже и не требует. Получать ее в море – уже традиция.
В кают-компании работает телевизор. Все пялятся на экран, хотя ничего интересного не показывают. Просто через какой-нибудь час хода по губе изображение на экране начнет покрываться «снежком», а потом исчезнет вовсе. И несколько месяцев телевизор будет стоять выключенным. Просто бесполезным предметом интерьера. До следующего возвращения в порт.
25 ноября. Просыпаемся уже вдали от берега. Полярная ночь приближается к своей середине, поэтому рассветет только ближе к обеду.
У моей каюты заедает дверная ручка. Я развинчиваю ее, стараясь не растерять деталей. Вдруг сзади, рядом, прямо под ногами раздается злобное собачье рычание, и я чувствую, как беспощадные клыки впиваются мне в лодыжку. С мыслью: «Господи, откуда ж тут собаки?!» – отдергиваю ногу и, оглянувшись, вижу стоящего на четвереньках светловолосого парня, весело смотрящего на меня плутоватыми глазками. Это он так пальцами тяпнул меня за ногу и мастерски имитировал голос псины. Знакомимся. Инженер-гидролог. Лешка. Помогает собрать мне просыпанные винтики от дверного замка.
Наше судно относится к типу «ПСТ». Расшифровывается как «посольно-свежьевой траулер». Он поменьше, чем БМРТ. Основная профессия таких судов – лов и засолка рыбы, изготовление пресервов, а также выработка рыбной муки и жира. Но в этом рейсе у нас другая задача – мы пройдем от края до края Норвежское и Гренладское моря, где будем охотиться за фронтами. Экипаж у этого типа судов – чисто мужской, каюты для женщин не предусмотрены.
Чтобы команда не скучала, еще в порту перед выходом загрузились селедкой с другого траулера. Идем в море со своей рыбой! Команда будет делать из нее пресервы, пока мы заняты исследованиями. А то же передерутся от безделья!
Наша работа начнется суток через трое, не раньше. Пока это мы обогнем Скандинавию и минуем Фарерские острова!
27 ноября. Радист, объявляя подъем, третий день подряд поставил запись передачи «С добрым утром!», которую сделал еще в порту. Одни и те же шутки и песни по третьему кругу – напрягают.
Рано утром сквозь сон услышал гудение траловой лебедки. Это хорошо. Значит, спускают донный трал. Делается это не для научных целей и даже не для промысловых, а просто подкормиться. Кок готовит бесподобную уху из молодых палтусят!
Лешка нашел в трале крупную самку пинагора. Эту рыбу еще называют «морской воробей». Выглядит она устрашающе: уродливое темно-зеленое горбатое чудище с костными наростами по бокам и динозавровым гребнем на спине. На морде – такие же темно-зеленые, но по форме совершенно человеческие губы. Жалко, чучело из этой рыбы не получается – усыхая, она чернеет и сморщивается. Лешка со словами: «Пинагоровы штаны на все стороны равны!» – вывалил из самки в стеклянную банку розовую икру. Мясо у пинагора не ценится, а икра – вкуснейшая! Ее, говорят, подкрашивают и запросто выдают за осетровую.
28 ноября. Штормит. Мы пересекаем главную дорогу исландских циклонов. Особенно тяжело ночью. Ездишь по постели туда-сюда, стукаясь в переборку то темечком, то пятками. Подушка елозит по лицу, затылку, рвет волосы. Впечатление, что корабль всей ржавой тушей вылетает из воды, а потом с размаху в нее грохается, содрогаясь каждой переборкой. Поразительно, как корпус выдерживает все это многие годы. Кажется: вот-вот разломится.
Камбуз – как погремушка, благо, вся посуда стальная. Но вряд ли они что-то приготовят. Жди консервов.
Заглядывает кок, приглашает на завтрак. Сегодня, в отличие от вчерашнего, палтусовая уха, конечно, не светит. Пинагорову икру всю сожрали с хлебом и маслом за время ночного чаепития в лаборатории, а стоило бы приберечь. Ну, что ж, поглядим: на что там изловчились наши повара.
Говорят, в былые времена кока, который плохо готовил, принято было протаскивать под килем. Делалось это так. Два члена команды выходили на самый нос корабля с длинной прочной веревкой. Каждый их них брал в руку один из концов этой веревки, а среднюю ее часть с носа бросали в воду. Потом, удерживая концы веревки, оба шли к средней части судна, но один – по левому борту, а другой – по правому. Таким образом веревка, концы которой были у них в руках, проходила теперь под днищем корабля. Другие члены команды выволакивали на палубу проштрафившегося кока и привязывали один из концов веревки к его ногам. Бедолагу бросали за борт и вытаскивали за веревку с другого борта. Таким образом он проходил под килем. По рассказам, эта воспитательная мера имела чудодейственное влияние на качество стряпни. Хотя бывали случаи, что процедуру приходилось повторять.
При входе в столовую обязательное громкое «Приятного аппетита!». Это морская традиция. Жизненно необходима в условиях замкнутого коллектива. По свидетельствам бывалых людей, в переполненных тюремных камерах тоже, вопреки бытующему мнению, царят вежливость и порядок. Хотя порядок, конечно, свой, особенный. А корабль еще тесней, чем тюрьма. К тому же день и ночь грохочет движок, и в коридорах висит голубоватая пелена дизельного выхлопа.
Ага, коки сподобились на плов. Сажусь к столу и специальным крючком цепляю стул к полу, то есть, к палубе – слово «пол» в море не принято. Если не прицепиться – будешь ездить по всей столовой.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
