Страница 4 из 5
– Она входит в транс, ваше высокородие! – сдавленным голосом прошептал Гекк в ухо статского советника, не сводя глаз с женщины. – Сейчас она всё расскажет!
– Его убили. В то же утро, когда он ушёл. И убили специально. Мне об этом поведал наш Бог – Игалук – «Лунное божество», тот, кто связывает светлое и тёмное, солнце и луну, жизнь и смерть… – И, не открывая глаза, Арина показала рукой в направлении «совы» с перьями…
Игнат Тимофеевич с силой набрал воздуха в лёгкие, чтобы задать очередной вопрос, но тут Арина вскочила и также, не открывая глаза, состроила гримасу невыносимой боли.
– Мой сын!!! Игалук говорит, что и тебе угрожает опасность!!! Спасайся, я бегу к тебе!!! – И со всей мочи рванула в сторону выхода.
Штаб-ротмистр первым пришёл в себя, успев поймать за талию пытавшуюся сбежать женщину.
* * *
Солянка вышла на славу! Конечно, скорее всего и может быть, её прекрасный вкус был сдобрен долгой прогулкой бывшего титулярного советника на свежем воздухе в первый весенний день, но это лишь версия! В действительности же – солянка вышла на славу!
Игнат Тимофеевич с удовольствием облизнул ложку, отломил кусочек поминального хлеба – чёрного, с кориандром и тмином, как символом картечи, впоследствии названного «бородинским», – обмакнул им оставшиеся в миске следы солянки, поднял крайнюю на сегодня (как он думал)рюмку хереса и выпил её залпом, закусив «черняшкой».
План на сегодня практически был выполнен. Оставались послеобеденный сон, прогулка перед ужином, лёгкая трапеза, чтение книг (газет) и опять – сон…А что ещё нужно пенсионеру?!
– Клава! – прокричал Пятровский, когда после третьего его звонка в колокольчик в комнату никто не вошёл. – Клавдия!!!
На пороге появилась кухарка.
– Чего изволите, Игнат Тимофеевич?
– Завари мне, Клава, самовар. И приборы все убери, помой. Я сейчас спать лягу, и ты уж постарайся не шуметь. А вечером я далее распоряжусь.
– Как желаете, ваше благородие.
Она достаточно быстро убрала со стола и переместилась на кухню. Громыхание посуды в процессе её мойки не мешало бывшему титулярному советнику, но он, соблюдая рамки приличия, зашёл за ширму, снял с себя верхнюю одежду, облачился в видавший виды атласный халат и прилёг на кровать.
Только заснуть он не мог. То ли переел, то ли выспался в санях по дороге домой, но – глаза закрывал, а веки не тяжелели.
Проворочавшись этаким образом не менее получаса, он поднялся и подошёл к столу. На дне бутылки оставалось совсем мало хереса, но Игнат Тимофеевич, для успокоения души, решил его прикончить.
Взяв на кухне вымытую Клавдией рюмку, он вернулся, долил в неё остатки и, не прибегая к закускам, лихо запрокинув голову, выпил. Ожидаемого тепла внутри своего организма он не почувствовал.
«Ну вот, началось… – с лёгким разочарованием подумал Пятровский. – Читал же в “Новом слове”, что ежели человек теряет всякие чувства к внешним раздражителям, становится полностью апатичен, то всё – пиши пропало! Старуха с косой уже стучится к тебе в дом…»
И так стало Игнату Тимофеевичу себя жалко! Так он скукожился и вмял в своё и так не особенно твёрдое тело подушку и кусочек одеяла, что аж слёзы потекли из глаз в самые складки рта. Да такие горькие, что ещё тяжелее стало бывшему титулярному советнику!
Но! Мозг был всё ещё свободен!
«Раз плачу – значит, не закончились чувства! Значит, ещё поживём!»
От этих внезапно нахлынувших мыслей, сметающих друг друга, словно морские волны, Пятровский вмиг пришёл в себя.
– Да где же самовар?! – насколько мог громким голосом закричал Игнат Тимофеевич!
– Господи прости… – послышалось за дверьми восклицание кухарки, которая через пару секунд поставила на стол перед бывшим титулярным советником ещё дымящийся самовар.
– И баранок принеси! – требовательно обратился к кухарке Пятровский.
– Так вы ж не купили! – с вызовом в голосе ответила она.
– У тебя есть, я знаю! Видел, как ты давеча с конюхом чаи гоняла. Куплю. Или у тебя, или тебе.
– Лучше мне! – лукаво улыбаясь, ответила Клавдия.
– Неужто твои уже плесневеют? – настороженно спросил Пятровский.
– Вот ещё! – обидевшись, надула губы кухарка. – Им жить да жить!
– Ладно! Не дуйся. Куплю тебе. Но только через неделю, когда на рынок пойду.
– Вот и ладно!
Попивая из блюдца горячий ароматный чай с чабрецом, душицей, мелиссой и зверобоем, откусывая кусочки сахара и уже достаточно давно зачерствевших (надо отдать должное Клавдии – без плесени!) баранок, Игнат Тимофеевич с болью в сердце размышлял о том, где же он сделал ошибку в своём первом и единственном расследовании во временной должности следователя по особо важным делам.
Его думы приостановило лёгкое царапанье во входную дверь. Это был тот самый «дармоед».
– Ну наконец-то! Вернулся, шельмец! – с грустной улыбкой проговорил Пятровский, встав и направляясь к выходу из квартиры. Открыв дверь, он впустил к себе шустрого рыжего кота довольно спортивного телосложения (если так можно судить о фигуре котов). Тот, прежде чем пробежать в зал, с благодарностью обтёрся о ногу хозяина квартиры, что-то невнятно промурлыкал и мягким движением запрыгнул на кровать, тут же свернувшись калачиком и заснув.
Бывший титулярный советник, подождав минуты три, взял на кухне заранее подготовленную похлёбку из пшена, моркови, картошки и корюшки и поднёс к носу уснувшего кота. Тут главное было не зацепить усы! Вот, вначале задёргался нос. Потомглаза в орбитах стали выкручивать невероятные зигзаги! После этого из маленькой хищной пасти появился шершавый язык, ищущий такую близкую добычу! И потом – кульминация! Рывок – и Рыжий уже лакает такую тёплую и вкусную еду! Съедает быстро, после чего, привыкший к необъяснимым, но приятным «фокусам» хозяина, ещё больше сжимается в клубок и засыпает…
«Познакомились» они лет пять назад, когда Игнат Тимофеевич был ещё достаточно бодр и мог себе позволить завести домашнюю зверушку. Малыш лежал в кустах и громко плакал. Помимо голода, его донимали блохи, буквально кишевшие на всём теле котёнка. Не сказать, что Пятровский был любителем котов, но именно тогда наступил момент, когда он понял: больше с ним не будет НИКОГО. Только этот кот. Собак нужно выгуливать, а кота выпустил – всегда найдёт дорогу домой. Лишь бы была понятна эта дорога…
– Будь добра, Марфуша! – обратился в те дни бывший титулярный советник к прачке. – Помой его керосином. Уж больно блохаст.
Марфа взяла его за шкирку, как переносят котят мамы-кошки, брезгливо повертела в руках и ответила:
– Зачем он вам, ваше благородие?
– Не знаю… – задумчиво ответил Игнат Тимофеевич. – Пятак даю! – добавил он, увидев в глазах женщины сомнения.
– Так это другое дело! Как звать-то энту тигру полосатую?
Котёнок хоть и был рыжий, но в шкурке просматривались белёсые полосы.
– А так и зови – Рыжий! – весело проговорил Пятровский, кладя в протянутую ладонь Марфы медный пятак…
Рыжий уже вовсю сопел на кровати Игната Тимофеевича, когда и тот прилёг отдохнуть после довольно суетного дня. Но мысли не давали уснуть, вновь и вновь возвращая его на десять лет назад…
* * *
– Вы сопроводите госпожу Вайхомову в Дом предварительного заключения на Шпалерную, двадцать пять до выяснения всех обстоятельств, – отдал команду штаб-ротмистру статский советник. – Я – к губернатору. Чувствую: нужно подавать Микиту Вайхомова в циркулярный розыск, – задумчиво продолжил он.
– А как же слова жены его, что убили…
– Не влазь! Не твоего ума дела! Сказано – сопровождай!
Гекк оконфуженно опустил голову и, взяв за локоть уже успокоившуюся Арину Александровну, повёл её к указанному адресу.
«Так-то лучше, – подумал Пятровский. – Жандарм, конечно, помощник, но что у него на уме? И лезет со своими домыслами куда ни попадя! Да и не ко времени за раз…А вдруг и действительно – убили? Баба-то, хоть и чудная, сразу видно – себе на уме… Или совсем без ума… У таких все чувства обострены, только за ними и наблюдай – выведут на чистую воду самого безгрешного! Пожалуй, именно с этого и начну», – решил Игнат Тимофеевич и направился в губернский статистический комитет. Именно в эту организацию (наряду с канцелярией губернатора) стекалась вся информация о происшествиях и преступлениях в столице.
Сведения обо всех происшествиях, преступлениях и других противозакониях, а также об обвиняемых в совершении преступлений фиксировались становыми приставами, к которым оные попадали от полицейских урядников через сотских, за которыми были закреплены в среднем около 100 дворов в размере 300 душ. Фиксация эта осуществлялась в отчётах, направлявшихся уездным исправникам.
Они, в свою очередь, обобщали все данные в сводных отчётах, таких как, например, «Ведомости о происшествиях и вообще обо всех случаях, выходящих из ряда жизни человека». А уже исправники направляли эти сведения в губернский комитет и канцелярию губернатора.
Именно изучению этих «Ведомостей…» решил посвятить ближайшие два-три дня статский советник. Ине прогадал.
«Марта 8-го сего года на пустыре в районе пересечения Б. и М. Болотных обнаружен мужской труп. Передан сотскому по месту обнаружения и в дальнейшем доставлен на кафедру судебной медицины Санкт-Петербургской Медико-хирургической академии для вскрытия и дальнейшего определения причин гибели».
Именно так гласила запись в указанных «Ведомостях…». Пятровский был взволнован. Прошло уже больше недели. Осталось ли тело покойника в академии? И он, бросив дальнейшие исследования, убыл туда…
– Всё верно, Игнат Тимофеевич. Вскрытие производил я. Как раз в это время у меня была хирургическая практика, и лучшей возможности натренировать свои способности у меня не было. Тем более – на фоне трагедии государственного масштаба…
Яков Николаевич Чустович, сын предыдущего начальника Императорской медико-хирургической академии, ничего не пытался скрыть от следователя, который упорно интересовался трупом с пустыря.
– Как выглядел убитый?
– Лет не более сорока, высокий, в два с половиной аршина. Волосы русые, слегка вьющиеся, короткие. Без бороды, усов и бакенбард. Нос прямой, средней широкости. Лоб высокий, немного морщин. Брови в цвет волос, прямые, чуть спадают ближе к стороне ушей. Уши ровные, без поломов, мочки не приросшие…
– И каков результат вскрытия?
– Несчастный был убит.
Эта предложение, сказанное профессионалом своего дела профессионалу своего дела, для последнего стало как удар ножом в сердце!
– Как убит?! – еле слышно промолвил Пятровский, вспомнив слова Арины Александровны.
– А вот так – убит, – ответил Яков Николаевич. – Но не просто…
– Что это значит?
– Его вначале пытали. Об этом говорили ссадины от верёвок на шее, запястьях и щиколотках: он был связан при жизни. А потом зарезан.
– Есть доказательства?
– Конечно! Я всё задокументировал и представил отчёт. А убит он был… Я не знаю, как это можно назвать…Такого оружия я раньше не встречал, а уж поверьте, видел я многое, в том числе и в Русско-турецкую войну. Скорее всего, это нож, – продолжил Яков Николаевич. – Но нож не обычный. Он короткий, не более четырёх дюймов в длину, но широкий – около двух дюймов. Особенность его в том, что на наконечнике он имеет как бы крючок. Приблизительно так.
И хирург на листке бумаги карандашом нарисовал возможное орудие убийства.
– Подскажите, уважаемый Яков Николаевич! Куда дели труп?
– Его, как и предписано, продержали в морге при академии и третьего дня захоронили на окраине Шуваловского кладбища.
«Вот незадача!» – подумал Пятровский. Но сомневаться в показаниях такого авторитетного человека, как Чустович, у него не было.
– А одежда? Куда делись одежда усопшего и всё, что с ним было?
– Одежда в камере хранения при морге. Там месяц её хранят – она же не испортится. Да и мало ли что – найдутся родственники. Сегодня вы в неё уже не попадёте, а вот завтра, часов с десяти – вполне!
Игнат Тимофеевич поблагодарил Чустовича и решил, что завтра с утра изучит одежду убитого, а после направится в Департамент полиции, чтобы в архивах поискать похожие случаи. Но сегодня он решил ещё раз встретиться с женой Вайхомова и направился на Шпалерную.
Женщина сидела на деревянной лавке, низко наклонив голову, и совсем не проявляла интереса к происходящему вокруг. Лишь с появлением Пятровского она с надеждой вскинула было голову, но, увидев его, тут же опустила и произнесла тихим голосом:
– Ну вот и всё…
Игнат Тимофеевич присел рядом. Ему отчего-то было жаль эту женщину.
– Я сейчас опишу приметы, а вы постарайтесь ничего не упустить и решить, о вашем ли муже речь, хорошо?
Она молча кивнула головой.
Статский советник начал медленно перечислять характерные черты усопшего, а Арина Александровна с каждым словом всё ниже и ниже опускала голову. Когда он закончил, она сказала:
– Это он.
Пятровский встал и медленно прошёлся по комнате. Она была совсем маленькой и давила своими размерами на обоих.
– Вы не хотите выйти на улицу?
– Хочу, – ответила убитая горем женщина.
– Тогда ещё побудьте тут, я сейчас решу вопрос. А пока вспомните, во что был одет ваш муж в … – он осёкся… – Когда уходил из дома первого марта, хорошо?
– Постараюсь.
Игнат Тимофеевич видел, что эта убитая горем женщина не представляет опасности для общества, поэтому ему не составило большого труда выпустить её из Дома предварительного заключения под свою ответственность и сопроводить домой.
– На голове картуз. На шее шарф. Войлочное пальто тёмно-серого цвета, под ним холщовая рубашка, шерстяные брюки-галифе, кирзовые сапоги с портянками. Вроде бы всё…
Статский советник, вспомнив описание следов на шее, запястьях и щиколотках убитого, понял, что картуз, шарф, сапоги с портянками навряд ли будут в камере хранения. Но на всякий случай всю эту информацию зафиксировал в своём блокноте…
Наутро стояла премерзкая погода: снег с дождём и сильными порывами ветра. Гекка он отпустил за ненадобностью, а сам вновь явился в академию, чтобы изучить одежду Вайхомова. По предъявлении документов в хранилище его допустили без вопросов, показав полку с вещами убитого.
«Итак, как и предполагалось: холщовая рубашка, шерстяные брюки-галифе и пальто. Мало, конечно, но изучим…» С этими словами он достал лупу и стал сантиметр за сантиметром осматривать вещи.
Рубашка оказалась самой обычной, а вот брюки-галифе… Игнат Тимофеевич внимательно присмотрелся к швам на гульфике и наколеннике на правой ноге. Их явно зашивали заново, в нарушение мануфактурных стежков! Причём было видно сразу три узелка, не позволяющих нитям распускаться: штатные коричневые, потом тёмно-зелёные, а поверх них – чёрные. То есть сначала шов распороли, потом зашили тёмно-зелёными, потом опять распороли и, судя по ширине стежков, наскоро зашили чёрными нитками!
С волнением охотника Пятровский достал перочинный нож и аккуратно срезал чёрные нитки на обеих частях брюк. В верхней части, в наколеннике, он обнаружил клочок бумаги, насквозь прошитой тёмно-зелёными нитками с трудно различимой без лупы записью. Статский советник уже понял, что этим способом скрывал что-то именно Вайхомов, а чёрными нитками наспех зашивали его убийцы, чтобы скрыть следы.
Найденный клочок он аккуратно уложил в портсигар. Сам он не курил, но использовал его для сохранения вещественных доказательств соответствующего размера.
А гульфик его удивил ещё больше. Всё бы вроде ничего, но на складке швов он увидел частицы ярко-жёлтого металла. Сомнений не было: это было золото.
Дальнейший, даже более тщательный осмотр рубашки и пальто не дал никаких дополнительных результатов. Стало понятно: преступники знали, где и что искать. Но если с золотом было всё более и менее ясно, то с письмом (так для себя назвал Игнат Тимофеевич клочок бумаги) оставалась загадка. Зачем грабителям письмо?!
«И фамилия редкая, интересная – Вайхомов… С Кавказа, что ли?!»
