Моя тоска по постоянному пристанищу вылилась в привычку каждую свободную минутку вырезать из деревяшек разные фигурки. Мне не терпелось жить оседло, в домике с маленькой мастерской.
С хозяйкой в доме.
Её-то в поле зрения пока не наблюдалось.
Я нравился женщинам.
Но их любовь была казённой, штампованная по одной колодке.
* * *
По вечерам, ложась спать в номерах гостиниц, я отключал свой имплантат.
Хотел быть в полной тишине.
Но однажды, едва я успел проснуться и включить прибор, как раздался телефонный звонок.
«Ну, здравствуй, Тетерев», – прозвучало в трубке. Я сразу узнал Маринкин голос.
С тех пор я очень боялся пропустить её звонок, раз и навсегда избавившись от привычки оглушать себя на ночь.
Нас закружило.
Мы встречались в разных городах и странах: там, где заставали нас её цирковые гастроли либо моя работа.
* * *
Мы гуляли по улицам Хельсинки, покупая на набережной копчёную миногу и держа её как мороженку, задорно съедали рыбину наперегонки.
В Амстердаме мы лопали сыр, нарезанный для дегустации, и, перепробовав десятка полтора, уходили, так ничего и не купив.
В Риме мы праздно шатались по музеям.
А в Барселоне ходили на футбол.
Нам было радостно и душевно вдвоём.
И моё желание не расставаться с Мариной особенно обострялось перед очередной предстоящей разлукой.
«Ещё чуть-чуть потерпи. Это мои последние гастроли», – всякий раз говорила она.
Я ей абсолютно верил.
Она не лгала.
* * *
Но позже выяснялось, что гастроли всё-таки не последние.
Марина в телефонную трубку, сбивчиво (приплетая директора цирка, мировую экономическую ситуацию и своё настроение), торопясь и волнуясь, убеждала меня ещё чуть-чуть подождать.
Я всё понимал.
Хотя моя мечта о домике на берегу океана опять и опять летела как «фанера над Парижем».
«Ничего. Мы ещё слишком молоды. Всё успеем», – говорил я скорее себе, чем Марине.
И смирялся.
Впрочем, иногда я всё-таки вновь настораживался, как будто кто-то колол меня в самое сердце.
«Как Бурылов? – сердито спрашивал я в телефонную трубку, свято помня о том, что Марина с моим школьным недругом продолжает крутить акробатические этюды.
«Жениться собирается», – равнодушно отвечала Маринка.
Я «в тряпочку» замолкал.
* * *
В тот год мне исполнилось 30.
Как и Маринке.
И те гастроли точно были последними.
Я присмотрел уже домик. С маленькой мастерской. На берегу океана.
Я сидел и ждал Марининого звонка.
Но мне позвонил Бурылов.
* * *
– Привет, Тетерев, – сказал он мне. – Как живёшь?
Я вздрогнул.
– Где Марина? – торопливо перебил его я.
– Маринка? Это она попросила меня тебе позвонить. Не жди её. Она не приедет, – с лёгкой ироничной расслабленностью сообщил мне Бурылов.
– Что с ней? Она заболела? – почти кричал я в телефонную трубку.
– Ну, Тетерев… успокойся, – с усмешкой в голосе советовал Бурылов. – Её здоровье в порядке… Впрочем, ты знаешь, её сегодня тошнило. Беременный токсикоз, знаешь ли, не шутка.
– О чём ты? – не сразу понял я.
– Я говорю о том, что мы с Мариной ждём ребёнка, – хладнокровно резанул мне словами по сердцу победитель Бурылов.
– Но ты жениться хотел… Марина мне говорила… – что-то противно-невнятное промямлил я.
– Хотел. На Марине, – резко осёк меня Бурылов. – А ты крал её у меня. Много лет крал.
– Но она любила меня, – достал я «козырь из рукава». – Я это видел.
– В том-то и дело, что видел, – всё-таки снизив накал презрения в голосе, чуть тише произнёс Бурылов. – Но только когда по телефону с человеком говоришь – его не видишь… Неужто Маринку не знаешь? Пока ты с ней рядом – она тебя любит. Сама себе верит…
Чуть отдалился – она уже не твоя…
Маринка «лила тебе в уши сироп», а сама была со мной.
Рассказать, каково мне было?
Я ведь всё про вас знал.
А ты не знал ничего. Счастливый…
По телефону ты не мог уличить Маринку. В твоём распоряжении были только слова. А что такое слова? Звуки! Пустые звуки… Маринка водила тебя за нос. А ты хоть бы хны… Верил! А знаешь, почему? Потому что ты… ты… просто глухая тетеря!
* * *
«Я не верю словам», – сказал себе я.
И оглох на четыре дня, вырубив имплант под самый ноль.
Я лежал и думал о том, почему Бог дал людям возможность говорить неправду?
Почему мы не общаемся азбукой Морзе?
Что отстучал – то принял.
«А, может быть, потому, – размышлял я, – чтобы у отца и матери глухой тетери была возможность превратить своего ребёнка хотя бы в тетерева? Ведь они явно лгали мне, когда говорили, что я такой, как все».
* * *
Я повысил звук импланта.
Купил дом и золотистого ретривера. Пусть будут.
Потом приволок ствол огромного дерева, чтобы вырезать из него девушку.
Начал работу.
Вот только с лицом случилась загвоздка. Кроме Маринкиного – я ни одного женского лица толком не помнил.
А Маринкино видеть не хотел. Щенка довольно.
* * *
Однако однажды я встретил девушку Таню.
И сразу её узнал!
Итак, она звалась Татьяной.
Ни красотой сестры своей,
Ни свежестью её румяной
Не привлекла б она очей.
Дика, печальна, молчалива,
Как лань лесная боязлива…
Лицо этой девушки вдруг вырисовалось передо мной как единственно верное. Единственно значимое.
Единственно любимое.
Я понял, что раньше был слеп.
Такое бывает?
* * *
Татьяна живёт в моём доме.
Она в нём хозяйка.
По вечерам мы подолгу сидим на диване. А золотистый ретривер вьётся у наших ног.
Я порою гляжу на молодого сильного пса и думаю: «Да, и эта страничка была в моей книге жизни. К счастью, страницы принято перелистывать».
Теперь мою книгу пишет Татьяна.
Боюсь ли я, что в ней окажутся фальшивые слова?
Ничуть.
Да, слово калечит. Но слово и лечит.
У каждого человека своя метода.
…А Александру Сергеевичу нижайший мой поклон. И уваженье.
Сутки в раю
Рассказ
Над райским садом взошло солнце.
Белая цапля резко повернула голову в сторону неожиданного зрелища. Внезапно прекратила важное шествие по свободной своей траектории, так и забыв вернуть на землю чинно закинутую в воздух когтистую лапу.
Стояла, смотрела, что будет.
* * *
В десятке шагов от настороженной птицы на садовой скамье полулежала женщина.
Её глаза были закрыты.
Тело, казалось, окоченело. Губы синюшным овалом вещали недоброе.
Но цапля отвела безучастный взгляд.
«Чё за тётка здесь валяется? – наверняка мелькнула мыслишка в маленькой аккуратной головке надменной птицы. – Валяются тут все кому не лень… кошёлки всякие».
* * *
Доподлинно не известно, что на птичьем языке означает слово «кошёлка».
В действительности дело было так: на скамье полулежала полная женщина лет шестидесяти с одутловатым лицом в старомодном кримпленовом платье, заляпанном мелкими жёлтыми розочками, предательски выставляющее напоказ хозяйские венозные ноги.
* * *
В отличие от цапли, солнце, не прекращая привычного карабканья к зениту, к несчастной женщине «в отключке» проявило благосклонность.
Оно прикоснулось к Антонине тёплой рукой.
Золотой материнской ладошкой любовно пригладило взмокшие от боли «химические» волосы.
В ответ на добрый посыл Тонины руки оттаяли, а ноги потеплели.
Антонина открыла глаза.
Сердце женщины метнулось в пятки.
Оно уж не помнило пытки, не плакало, не болело. Только дрожало.
* * *
Ещё бы. Пред Тониным взором явился дворец!
Так Антонине в тот миг показалось.
Тоня сгруппировалась. Вернула онемевшее тело в более-менее выгодное положение для рассмотрения своего неожиданного окружения.
«Ну, или типа дворца», – сидела и думала Тоня, вглядываясь в витиеватую надпись над главной ажурной аркой.
– Рай-центр, – медленно вслух с недоумением в голосе прочла Антонина, – что за Рай-центр такой? А по виду дворец восточный с цветными куполами и колоннами. Камнями и стразами всё вон украшено.
* * *
Тоня огляделась по сторонам, поняла, что сидит на скамейке.
Вокруг блаженствовал сад.
Пальмы стояли в точности такие, как в телевизоре, с сухими мёртвыми стволами, а сверху – их живые зелёные метёлки цедили сквозь листья пронзительную синеву.
Чуть поодаль – размытой малиновой дымкой, на фоне пирующей зелени, аккуратно неся драгоценные головы, проплывали розовые фламинго.
* * *
– Добрый день! Простите, вы Антонина Петровна? – Тоня от неожиданности вздрогнула.
Пока она разглядывала волшебных розовых птиц, к ней бесшумно приблизился человек.
Человек этот, в жёлтых шароварах и с чалмой на голове, напомнил Антонине этикетку от пачки индийского чая. Только нарисованный человек сидел на слоне, а живой – стоял перед Антониной, чем немало её удивил.
– Добрый день! Вы Антонина Петровна? – на чисто русском языке повторил свой вопрос смуглолицый «погонщик слонов».
– Да, я Антонина Петровна, – выдавила-таки слова из непослушного горла оцепеневшая Тоня.
– Деева?
– Деева.
– Тогда пожалуйте за мной, – услужливо сделал радушный жест в сторону дворца белозубый незнакомец в чалме, – добро пожаловать в Рай-центр!
– Да как так-то? Я ж не одета! – в панике заметались мысли в Тониной затуманенной голове.
– Вы прекрасно выглядите, Антонина Петровна, – как будто прочитал Тонины мысли её провожатый, – пожалуйста, пройдёмте, прошу вас.
Тоня послушно побрела по мозаичной, пролитой солнечным ливнем, сверкающей дорожке, ведущей прямо во дворец.
* * *
Антонина шагнула под своды центрального купола.
Её поклоном встретила девушка. Босая, в бирюзовом сверкающем сари, с орхидеями в тёмных гладких, красиво уложенных волосах.
Девушка надела на Тонину шею венок из райских цветов. Тут же перед Антониной возник поднос с ледяными пурпурными напитками в запотевших высоких стаканах.
Тоня аккуратно взяла стакан.
* * *
– А теперь я попрошу вас присесть за столик, – жестом пригласил пройти вглубь зала Антонину её проводник, – давайте я провожу вас.
«Вишь ты, будто я дама какая, – не переставала удивляться Антонина, – стул передо мной двигают. Хоть бы кто из знакомых меня сейчас видел».
Больше Тоня ни о чём не успела подумать.
Она даже не успела спросить у провожатого, кто к ней подойдёт и зачем, как тот поспешно удалился прочь.
Антонина осталась сидеть за столом одна в состоянии лёгкой растерянности.
– Ну что же, делать нечего. Подожду, – решила Тоня, – и отглотнула из стакана пурпурного напитка.
* * *
Странно, но кроме этой самой «лёгкой растерянности», никаких удручающих чувств Антонина в тот момент не испытывала.
Она не ужасалась тому, что информация о прибытии ею в столь сказочное место её головой абсолютно потеряна.
Тоню отнюдь не пугало то, что с ней сейчас происходит. Скорее, удивляло.
Тоня, затаив дыхание от внезапно свалившейся на неё атмосферы роскоши, благоговея, рассматривала всё вокруг.
* * *
Холл казался огромным, наполненный дневным светом, воздухом, запахом сада.
На прозрачных стеклянных столиках, выгнув на показ тела-лепестки, блаженствовали в томлении цветочные экзотические композиции.
Люстры, свисая с потолков, играли с солнцем многометровыми гирляндами хрусталя.
Чуть поодаль господствовал рояль.
Белый.
* * *
В холле Тоня была не одна.
Небольшими компаниями то там, то сям за столиками сидели люди. По-летнему одетые, весёлые, загорелые.
Тоня прислушалась.
До её ушей долетали обрывки фраз, сказанные на незнакомых ей языках, смех, звон коктейльных бокалов…
«Чудно всё это», – подумала Тоня и смахнула со лба «росинки» накатившего пота.
* * *
– Здравствуйте, Антонина Петровна, – мужчина примерно Тониного возраста с зачёсанными назад слегка волнистыми волосами, как и провожатый в жёлтых шароварах, появился перед Антониной внезапно.
Таких мужчин Антонина на свой незамысловатый манер называла «франтами».
Лощёный, в безупречном костюме, наверняка купленном в одном из тех магазинов, витрины которых давят на прохожих людей сверху вниз, унижая их недоступным величием своего дорогого нутра.
Однако и у «франта» имелся изъян.
Его нос показался похожим Антонине на рыхлую, в рваных рябинках картофелину.
В сочетании с «серебром» в волосах, размыто-голубым платком в нагрудном кармане и кожаными перчатками (в такую-то жару!) нос выглядел комично.
Тоня не к месту хохотнула.
Но сию же секунду одумалась, застыдилась.
* * *
– Антонина Петровна, я присяду?
– Ой, ну конечно, конечно, – бестолково заёрзала на стуле Антонина. Она даже порывалась вскочить из-за стола, чтобы как-то оказать радушие визитёру. Но тот вовремя её остановил, положив руку на Тонино плечо.
– Хотел поинтересоваться, как вам тут? – присев за столик, холодно полюбопытствовал мужчина.
– Ну как? Нормально… Красиво кругом… Я такую красоту только по телевизору видела.
– Может быть, хотите чего-нибудь выпить? Стаканчик воды?
– Так я пила уже… Меня компотом напоили.
– Может быть, всё-таки чай или кофе?
– В такую-то жару?
– Ну, хорошо… Тогда немедленно приступим к делу.
* * *
«Утяжелённые» нотки, внезапно появившиеся в голосе мужчины, мгновенно разбили вдрызг Тонино беззаботное настроение.
Антонина насторожилась, почуяв недоброе.
– Итак, – глуховатым, слегка надтреснутым голосом продолжил Тонин собеседник, – Антонина Петровна, вчера вечером вы присели на дачное крыльцо, чтобы перевести дух после тяжёлого и нервозного трудового дня… Вы это помните?
– Помню.
– Отлично. Движемся дальше, – скупо, без эмоций продолжил визитёр, – а помните, как потом в ваш мозг… Далее, если вы позволите, я вас процитирую. Итак, говоря вашими же словами: «в ваш мозг вонзилась стальная спица». Все верно?
Мука недавних воспоминаний всей тяжестью мира легла вдруг на Тонины плечи.
– Нет… Не спица… Раскалённый шампур, – выдавила из себя Антонина. Венка в её виске застучала вдруг слишком часто.
– Допустим, Тонечка. В ваш мозг вонзился раскалённый шампур… Вы хорошо это помните?
– Да-да. Очень хорошо это помню, – выпалила Антонина раздражённо: дробь у виска продолжалась. – Разве такое забудешь?
– Это инсульт. Ваш «раскалённый шампур» – это боль. С вами случился инсульт.
– Инсульт значит… всё ж таки торкнул.
– Торкнул, Антонина Петровна. Всё-таки торкнул… Ну а потом? Что было потом? Вы помните?
– Потом? Нет… Что было потом, я не помню.
– Потом вы умерли, Тоня.
