Сергей Е.ДИНОВ "Мир Ванты Ху"

Ощущение времени было утеряно. Жёлтое марево скудного освещения комнатки погрузило их в сферу отстранения от реальности. Синий запылённый прямоугольник окна – это был выход в «открытый» космос. Жёлтая дверь комнаты, обитая рыхлым оргалитом, – люк для возвращения на грешную Землю.

– С получением бандероли от Крамаренко с его записками и предостережениями «никому и никогда не показывать этих бредней», с просьбой «затаиться, пока не вырасту», – продолжил Егор, – я и затаился в ожидании предсказанных дядей Витей «знаков судьбы», «явлений сверху»… и прочего неоднозначного. Любому взрослому всё наговоренное геологом могло показаться чепухой, фантазией сумасшедшего бродяги. На меня, ребёнка, записки геолога произвели сильное впечатление. Мне покзалось, эти письма написал мне с неба… сам отец. Только не держите меня за шизофреника или сумасшедшего!

– Сам такой, – успокоил Сценарист. – Не держите меня за здесь, а держите меня за тут, как бы сказали в моей любимой Одессе. Продолжай. Не изводи себя сомнениями.

– Хорошо. Вот я и стал ждать знамений, – обрадовался Плещеев моральной поддержке малознакомого человека. – Неких предзнаменований, необычных небесных явлений. Ни-че-го! Часами пропадал в библиотеке интерната. Множество перечитал книжек, журналов, подшивок газет. Занялся изучением материалов на тему аномалий и паранормальных явлений в нашем крае! Ждал в школьном интернате, ждал в ПТУ, ждал два первых курса в вузе, в «нефтяшке», – увлечённый рассказчик сделал интригующую паузу и продолжил:

– Не поверите – дождался! В конце восьмидетятых стал свидетелем прибытия на Землю Небесного Шамана[23 - Так местные ханты, кто стали свидетелями необычного небесного явления, называли НЛО.].

В печальной и снисходительной усмешке у гостя Югры чуть дрогнули губы. Он с сомнением качнул головой. Увлечённый воспоминаниями, Егор этого не заметил. Ярлыки «клоуна», «балагура», «словоблуда» и «фантазёра» местные друзья, знакомые, коллеги и начальство на помбура навесили давно, относились снисходительно, как к мечтателю не от мира сего. Задумчивое молчание приезжего Сценариста воспринималось рассказчиком правильно, как искренняя заинтересованность.

– Учился в те времена в тюменской «нефтяшке», – продолжил Егор. – Затмение! Темень у юноши в мозгах случилась полная: по жизни, в учёбе – во всём. Никакого интереса к нефтегазу. Хотелось авантюр, куража, хотелось бродяжничества по тайге и горам с геологами, копания в земле с археологами. Напросился подсобным рабочим в геофизическую экспедицию. Был 1989-й или 90-й год, точно не помню.

Поздним вечером после полевых работ валялись мы на полатях в бытовках, трепали языками, готовились ко сну. Услышали мощный шум, эдакое сумасшедшее потрескивание по всей таёжной округе, будто бешеное стадо оленей, тысячи на полторы голов, ломилось по сухостою и бурелому прямо на лагерь. Выбрались из бытовок глянуть. Остолбенели. Иссиня-светло было, как днём вокруг. Казалось, над чёрной тайгой запалили неоновые фонари в полнеба. В чёрную полночь! При ущербном полумесяце и низкой облачности. Обычно без фонарика по лагерю ночью двух шагов не пройти. Но тут – сияло эпохально!

Стоим, глазеем. Остолбенели! Если не сказать круче!.. Над краем тайги «тарелка» зависла. Летающая. А-а-агроменная, с футбольный стадион размером. Стального цвета. Нет… скорее – тёмно-синего. Ослепительная, сияющая, мерцающая миллионами огоньков. По всей этой грандиозной люстре перемигиваются гирлянды весёленькой, праздничной иллюминации.

Ладно бы я один такой в тайге торчал, пень офигевший, а то ведь целая орава рядом топчется, воет от восторга. Сейсмопартия номер «четырнадцать», человек на двадцать пять – тридцать. Все рты разинули и обалдели от потрясающей небесной катаклизмы!

Неделю без продыха пахали, дорабатывали «план» ударными темпами. Нельзя было сорвать рабочий график. С премиями бы пролетели, надбавки бы сняли. Ни капли спиртного до выходных в рот не брали, по приказу начальника партии, грозного и могучего нашего верзилы с фамилией Клоко?та. За бухло – расстрел на месте! Вещмешок, паёк, «вертушка»[24 - – Вертолёт – сленг.] и – домой, без зарплат и премий!

Короче, стоим, одуреваем, любуемся потрясающим явлением природы. Висит эта великолепная зараза минуту, другую, третью! Даже тарелкой-то не назовёшь! Стальной стадион завис как раз над нашим лагерем, краем сверкающего блина тайгу зацепил. Генка Симага метнулся в бытовку за ФЭДом[25 - ФЭД – советский малоформатный фотоаппарат с выдвижным объективом, копия немецкого «Leica – II», с 1934 по 1955 год выпускался Харьковской трудкоммуной имени Феликса Эдмундовича Дзержинского.]. Фотограф он был отменный. Фоток не допросишься. Негативы то перепроявит, то недофиксирует, то – засветит.

Как назло, блин небесный в тот самый момент распустил веер сверкающих лучиков, помельтешил ими, будто сосканировал местность, заодно и нас, мелкотню людскую. И тут меня в правое предплечье будто что ужалило, прижгло. Думал, тварь какая ползучая укусила, гнус или комарьё. Не сразу обратил внимание от общего шока. Тарелка лучики-щупальца втянула внутрь, плавно стронулась с места и грандиозным утюгом так низе?нько-низе?нько прошлась над верхушками сосен до ближайшей горушки. Затем ка-а-ак стартанёт вертикально вверх! Только облака завихрились, кучкой грязной ваты и мусором разлетелись по ночному небу.

Всех нас, зевак дурных, варежки от удивления открывших, горячей волной воздуха опахнуло. Очнулся, вспомнил о боли в плече. Думаю, что за дурнина ужалила?! Как позже выяснилось, не меня одного. Зашёл в бытовку, глянул на прожжённую дырку в ветровке, как от сигареты. Снимаю брезентуху, закатываю дырявый рукав рубахи до плеча. В том самом месте, где дырка прогорела, – ожог размером с грецкий орех. Ребята – в шоке! Ещё троих наших почти так же обожгло. Бульдозериста Сашку, геофизика Никиту и копателя Жору Кудрявого. Жора – лысый был, как обглоданная кость. Отсюда и кличка. Ожоги у мужиков поменьше, правда. Но глубокие. Заживали долго, у кого неделю, у кого – месяц. Наши удивляются, какие твари могли нас так покусать?! Через пару дней ранка у меня слегка поджила, гляжу, на коже буква нарисовалась…

С готовностью, видать, показывал не раз, Егор расстегнул праздничную цветастую рубашку до пупа, стянул с плеча. Предъявил на правом предплечье отчётливый белёсый шрам в виде буквы «А». Шрам выглядел как схематичный символ ракеты, выписанный детской выжигалкой[26 - Проволочки, подключённые через трансформатор в сеть, нагревались и позволяли наносить рисунки методом выжигания, к примеру, на фанеру.].

– «Хорош брехать-то!..» – обычно отмахивались друзья, – сам же иронизировал Егор. – Не верили в мои россказни и байки. Говорили: сам прижёг. Татуировка. Сначала обижался, отмалчивался. Потом стало безразлично: верят – не верят. Пофиг. Но, я так полагаю, Летающий Объект мне привет от отца передал.

Сценарист не выдержал, насмешливо нахмурился, скривил губы, недоверчиво качнул головой. Егор сделал вид, что не заметил иронии и недоверия, продолжил:

– Ребят с геопартии тоже пометили. Для чего? Не знаю. Тайны, покрытые мраком бытия. Сашка-бульдозерист пропал в тайге, по пьянке пошёл с берданкой на лося. Ни Сашки, ни берданки. Наш учёный фрукт, выпивоха и бабник, геофизик Никита в Петербург укатил. Ни слуху ни духу. Жорик утонул той же осенью в Оби. На спор, за литр бормотухи, на остров решил сплавать. Может, ноги свело, может, под буксир или баржу попал.

Такие дела… Да, о небесной тарелке… Хотите – верьте, хотите – проверьте. Адреса нескольких свидетелей явления, ребят с геопартии, кто в Сургуте остался, могу отписать с пребольшим удовольствием.

Отвальная

Как не поверить хорошему человеку и прекрасному рассказчику? Не сразу, но Сценарист поверил. Не просто поверил, сам объединился с новым товарищем, доверился, поделился своими домыслами, соображениями, фантазиями.

Основная съёмочная группа телесериала «Золото Югры» в начале сентября вернулась в Москву. От широты душевной нефтяники позвали на «отвальное» застолье Сценариста. Во всей этой канители со съёмками фильма тот взвалил на себя ещё обязанности исполнительного продюсера, отвечал за производство, задержался в Сургуте на неделю: готовил отчёты, подписывал кипы нужных и ненужных отчётных бумажек.

Помбур Егор Плещеев, щуплый, вихрастый, словно подросток, в скромном «ширпотребовском» костюмчике первоклашки, скромно присел у входа в банкетный зал, у краешка длинного, составленного стола. Сценарист поймал, как дед Мазай в лодке, его умоляющий взгляд зайца, застрявшего в болоте, мол, спасай, только тебя жду.

Рыбными деликатесами и мясными закусками был заставлен длиннющий стол персон на сорок. Рыбка горячего, холодного копчения, осётр, нельма, муксун, стерлядь, для разнообразия – пе?лядь. Мясные закуски не перечислить. Для экзотики, приезжим предложили медвежатину с олениной. На первое – стерляжья ушица. На второе, под заказ, – рыбные и мясные блюда. Выпивка – в изобилии: дорогущий коньяк категории ХО[27 - XO. Extra Old. Невероятно старый. Для тех времен, когда коньяк только набирал очки в европейской турнирной таблице, 6 лет считалось действительно очень много. Тем не менее точка отсчёта идёт именно от шести лет – таков минимальный возраст коньяка категории XO.], водка кедровая, местного разлива, французское вино семи марок.

Егора позвали развлекать публику, но после первых выпитых рюмок о нём забыли, даже не дали высказаться в тосте. Помбур загрустил, примолк, раза два, не больше, приложился к рюмочке коньяка под закуску. Переместился ближе к Сценаристу и только для него как бы впервые завёл беседу под шумные выкрики товарищей по застолью.

– Хотите, значит, экзотики, господа этнографы-кинематографы и прочие, к ним примкнувшие? – куражился помбур Егор Плещеев, но с доброй усмешкой поглядывал только на Сценариста, для кого, собственно, и был весь сказ. – Пажалте, откушайте сибирских блюд, – шутливо претворил Плещеев свою историю о встрече в детстве с легендарной Царь-девицей. – Да-да. Имеется такой важный мифический персонаж в хантыйском эпосе. Вернее, встретился я в детстве с её наследницей, – уточнил помбур. – На всю жизнь запомнил дикарку. Чуть не пристрелила, дурная! История эта случилась лет двадцать назад близ Русскинской.

Из-за стола послышались пьяные выкрики коллег Егора по буровой, «друганов» Серёги из местной «братвы».

– Брехня!

– Хватит туфту гнать!

– Завязывай базар! Выпьем!

– Так ты трахнул девку? Или нет?

– Давай про Тунгуску!

– Что там взорвалось над тайгой?

– Кто с ним «тарелку» в небе видал?

– В геопартии?

– В восьмидесятых?

– Ага.

– Я видал, – словно недовольно, хрипло и внушительно откликнулся сутулый, хмурый, патлатый седой мужик в мятом, клетчатом пиджаке пошива фабрики «Большевичка[28 - Московское открытое акционерное общество «Большевичка» – одно из старейших и крупнейших в России предприятий швейной промышленности.]».

– Врёшь! – весело вскрикнул худой, пучеглазый, юркий болтун в рубашке расцветки «дикое поле» с местного «вещрынка», типаж, без которого, кажется, не обходится ни одно застолье. Этакая затычка во всех дырках.

– Да пошёл ты! – огрызнулся Хмурый. – Видал – и точка. И не я один, – и замолк.

Убеждать подвыпивших товарищей по застолью, что было в реальности, а что нет, – бессмысленно. В таких случаях или веришь рассказчику, или нет. Проверить-то невозможно.

– Огненные шары в районе Отортена и до гибели группы Дятлова видели многие. Местные манси, туристы, военные и даже зэки из ближайшей зоны, – попытался поддержать заезжий Сценарист протухающий интерес собравшихся, но оживления в перекошенных лицах выпивох не заметил.

Егор примолк, извинительно глянул на московского гостя. Тот мотнул ему головой в сторону выхода, мол, уходим, нечего тут делать.

Увлекательную историю Егор досказывал специально для дотошного, любопытного Сценариста на следующий день, когда помбур зазвал гостя Югры на прощальный «опохмел» в рабочее общежитие.

Тёмные лестничные переходы они преодолевали будто в жутком квесте. С этажей доносилась ругань жильцов, грохот шагов по дощатому полу. Казалось, солдаты всей казармой бегали, топотали в кирзовых сапогах. И вонь!.. Невыносимма вонь накрывала с головой и заволакивала уши до звона. Запах в общежитии представлял собой гремучую смесь мужского пота, нестиранных портянок и отходов, пищевых и естественных, человеческих.

– Не самое лучшее место для доверительных бесед, – посетовал Сценарист, пока они забирались по лестницам на пятый этаж.

– Согласен, – ответил Егор извинительным тоном, – но там я храню некоторые свои записи, самые для меня важные и дорогие. Никак не оставляет чувство страха с тех пор, когда «органы» у нас с отцом в квартире устроили обыск. Рассказывал об этом…

Без приключений прошли длинный затемнённый тоннель коридора со множеством дверей и скрылись за одной из них.

Крохотный пенал-комнатку в старой панельной пятиэтажке выделили коллеге Егора, молчаливому и угрюмому пультовику Игонину, матёрому холостяку и бабнику. Но пользовались «лёжкой» все, кому было известно, где хранится ключ от «комнаты свиданий». Сам Игонин в свободное от вахты время мог смотаться к своим многочисленным любовницам хоть в Салехард, хоть в Лабытнангу и даже в Петропавловск-Камчатский. Благо приличные заработки позволяли.

Комнатка нечасто проветривалась. Спёртый воздух удалось разбавить свежим сквозняком после открытия форточки. Не успели они расположиться на продавленных подушках тахты в склепе холостяка с ободранными обоями и покрывалом на гвоздниках, вместо штор. В дверь начали тарабанить кулаком с требованием «занять до получки полтос», с предложением «сообразить на троих». Мужские хриплые голоса сменялись, но стандартные для мужского общежития просьбы и предложения оставались.

Минут через пятнадцать «игонинскую лёжку» оставили в покое. Тут только Сценарист понял: буровик специально пригласил его в это гнездо разврата, пьянства, человеческого прозябания, чтобы наглядно показать трясину местного бытия.

Ни воду для чая не стали кипятить в электрочайнике, ни минералку пить из запотевшей бутылки из холодильничка «Север». Московский хлыщ, Сценарист сидел на тахте, подавленный и молчаливый, покачивал головой с пониманием той мрачной атмосферы быта, в какой приходится сосуществовать Плещееву вместе с коллегами по бригаде.

Егор вытащил полиэтиленовый пакет из-под обеденного стола, где организовал тайничок для дневниковых записей, но потом передумал и сунул пакет обратно под стол.

– Не, – проворчал он, – бредни о нашей мрачной житухе вряд ли будут уместны в моей романтической истории. Надо будет сжечь записи.

– Встреча в детстве с Царь-девицей, – напомнил Сценарист с нетерпением.

– Да-да, – встрепенулся Егор и продолжил, начатый рассказ в ресторане:

– Посёлок Рускинская отстроили в советские времена. Местные партийцы пытались приучить к осёдлой жизни местный народ – хантов, манси, ненцев. Хотя я лично не принимаю значения слова «осёдлый» в обычном понимании. Ханты и так всю жизнь в седле, на нартах или снегоходах. Осёдлые, выходит, постоянно!

Когда строили посёлок, я тогда ещё не родился. Но если верить байкам сургутчан, вечные бродяги, рыбаки и охотники на три зимних месяца с удовольствием обжили первый многоквартирный дом, выстроенный по финской технологии. К весне поразъехались ханты по своим заимкам в лесах и на болотах, распродав финскую сантехнику и новомодную пластиковую обивку-сайдинг. От сургутской стужи такая прикрышка не спасала. Первый этаж дома долгое время служил охотникам зимой прибежищем: удобно было въезжать в квартиру на снегоходе прямо по сугробам через широкий проём окна гостиной.

Из первых переселенцев, дольше всех продержался в бревенчатом доме Нери?н-ики. «Нерин» – с хантыйского – «заика», а «ики» – старик. Мастеровой Нерин разобрал потолок «пятистенка», внутри избушки сложил чум – традиционное для хантов жилище из шкур оленей. Так и прожил в двойном жилище до самой смерти год или два…

В тот день спокойно побеседовать им так и не дали. Стуки в дверь и оры соседей по рабочей общаге возобновились. Пришлось уходить в гостиницу.

К сожалению, о предфинале этой необычной истории стало известно несколько лет спустя. Сценаристу о ней поведал водитель Клим, крепыш со смешной фамилией Ципко? с местного телеканала «ИнформТВ», кто обслуживал группу, на этот раз на съёмках документального фильма о буровиках.

– Шекспир отдыхает, – проворчал Клим на вопрос о судьбе Егора.

– В каком смысле?

– История почти про Рому и Жульету. Даж круче!

Пока добирались из Ханты-Мансийска в Сургут, по заторам размытой дороги, через вантовый мост через Обь, что открывали как раз при съёмках телесериала «Золото Югры», Клим довольно скупо поведал о трагической судьбе Плещеева. Остальное Сценарист домыслил, разведал, расспросил очевидцев, дополнил своими предположениями, и не только сам. Многое почерпнул из хаотических записей Егора Плещеева, которые он доверил ему прочитать при знакомстве.

Объединяя рассказы помбура Плещеева, «предфинальный аккорд» водителя Клима Ципко? в одно повествование, Сценарист предложил свой вариант пересказа в жанре, как он сам определил, «мистический реализм».

При этом, разумеется, традиционно стоит предупредить придирчивого читателя: все события вымышлены, совпадения с реальными людьми совершеннейшая случайность.

Эвихон

Чёрные мостки на двух столбиках нависали над зеркальной гладью реки Тромъеган[29 - По другой версии – Тром-Аган, с хант. – «Божья река».]. На прогретых солнцем дощечках лежал на животе мальчуган, Егорка Плещеев. Худенький взъерошенный воробышек. Пошевеливались под лёгким ветерком льняные выгоревшие, всклоченные волосики на головёнке-тыковке. Вёрткий непоседа притих, призадумался, размечтался. Удерживал в ладошках на воде, но не отпускал в плавание деревянную двухмачтовую бригантину[30 - Бригантина (шхуна-бриг) – двухмачтовое судно, несёт прямые паруса на фок-мачте и косые на грот-мачте.], нарядный, как ёлочка, кораблик, в тоненьких гирляндах ниточек стоячего и бегучего такелажа[31 - Такелаж – общее название всех верёвочных снастей на судне. Стоячий – крепится к мачтам судна с внешней стороны. Бегучий – служит для управления судном, подъёма парусов на реях и проч.]. Жаль было расставаться с такой замечательной игрушкой. Боялся мальчишка, вдруг судёнышко утащит на дно страшный Водомут[32 - Былинное существо из русских сказок.], кто притаился в глубине речной и зелёной бородой воду закручивает?! Тёжный охотник Арсений Тропинин сказывал: у хантов в реках живут свои древние, былинные чудища: Ас-ики, Лух, Витхон[33 - Мистические существа народов ханты и манси.]. Множество духов речных в таёжной округе поселилось с незапамятных времён. Егорка всех упомнить не смог.

Завороты воды на реке, по мальчишечьему разумению, устраивал именно злобный Водомут, с противными бородавками – зелёными жабами, приросшими к носу, с длиннющей бородой-мочалом из колючих коричневых водорослей. Как же могло быть иначе в фантазиях ребёнка неполных семи лет, с фамилией Плещеев, за худобу от дворовых пацанов получившего прозвище Кощейка. Отец воспитал сына на русских сказках и фильмах о Кощее Бессмертном, Марье-искуснице, Василисе Прекрасной.

Мальчуган путался в сказаниях местных народов. Чем пожилой и мудрый Дедарс был очень недоволен, терпеливо поучал: ежели живёшь на древнейшей земле хантов, имей уважение, почтение к мифологии и культуре малых народов России. И к местным ду?хам, само собой.

Кораблик был искусно вырезан из смолистой сосны мастеровым дядькой Егорки, братом отца – Арсением Тропининым, по прозвищу Дедарс, даденном самим племянником.

Старший Плещеев и Тропинин были братьями по матери. Отцы у них были разными. О своём родителе Арсений старался в советские времена не поминать. Лихой был человек, из бывших, «белых офицеров». Скрывался отшельником по дальним заимкам, оврагам, буеракам и болотам до хрущёвских времён, занимался охотой, сбором грибов и ягод, скрытно приторговывал дарами тайги на рынках ближних деревень и городков. По доносу местных партийцев был пойман чекистами и погиб на урановых рудниках в колымском крае.

Малолетний Егорка не понимал различия между «белыми» и «красными». Как раз «белые», по его детскому разумению, выглядели господами в чистых военных мундирах с погонами с «блескучими вензелями» и были благородными, воспитанными. «Красные» представлялись кровожадными индейцами, сдирающими скальпы с живых людей. В некотором историческом смысле это было недалеко от истины. Егорка зачитывался книжками Фенимора Купера про индейцев и Следопыта. Отсюда подобные сравнения с «красными». Отец и его старший брат советовали мальчугану помалкивать на темы трагической истории их семьи.

С тех самых пор Егорка уважительно величал дядьку – охотника «дедой», чаще сокращал до «деда Арс», говоря слитно «Дедарс». Огромному, как медведь, с виду неповоротливому, могучему, будто старый вяз, родственнику, с густой седой шевелюрой и бородой, как у Деда Мороза, прозвище нравилось. Дедарс так Дедарс. Схожее по звучанию с неким мистическим именем греческого героя, прозвище пришлось таёжнику по душе. У начитанного, культурного Арсения Тропинина в советские времена пантеон богов был обширен и разнообразен. Он сам порой путался, к кому обращаться в той или иной жизненной ситуации. В список доверенных лиц «тайного антисоветчика» категорически не входили и не вписывались лишь вожди мирового «пролетарьята».

Бороздки на бортах игрушечного кораблика, прорезанные стамеской с тонким жалом, красиво обозначали дощатую обшивку и дополняли сосновую структуру прожилочек и древесных сучков. Липовыми реечками была аккуратно выложена палуба. Из квадратных дырок, по две на каждый борт, торчали стволы четырёх пушек, наскоро, к приезду «племяшки» выпиленных из деревянных катушек от швейных ниток, окрашенных под «бронзу». Носовая часть судна под бушпритом[34 - Брус, выдвинутый вперёд за борт на носу судна для установки дополнительных парусов и улучшения манёвренности.] была украшена фигуркой морской феи, скорее похожей на безобразную косматую старуху. Это расстраивало и портило ребёнку загадочный и романтичный вид его кораблика – покорителя рек, морей и океанов.

Егорка остался в восторге от подарка и не собирался с ним расставаться. Мальчуган задумал в сентябре отвезти, поставить бригантину, на зависть будущим школьным друзьям, в жилой комнатке на подоконнике в новом интернате, куда детей, на полгода, а то и на целый год спроваживали родители – нефтяники, буровики и промысловики. Можно было бы ещё придумать для новых друзей легенду, мол, кораблик – макет легендарного брига[35 - Бриг (англ. brig) – двухмачтовое судно, с прямым парусным вооружением фок-мачты и грот-мачты, но с одним косым гафельным парусом на гроте.] «Меркурий», отважная команда которого потопила турецкие фрегаты и вышла победителем в неравной битве. О чём однажды поведал Егорке удивительный рассказчик, таёжный охотник Дедарс. Смотритель краеведческого музея посёлка Русскинская, по совместительству, Арсений Тропинин порадовался: его скромную поделку оценили по достоинству. Охотник посоветовал племяннику всё ж отпустить кораблик на волю. Судно только тогда становится кораблём, когда отправляется в кругосветное плавание. Пусть даже путешествие начинается с речки Тромъёган в Сибири.

Паруса судёнышка были нарезаны из газеты. На большом клочке косого паруса грот-мачты значилось гордое: «Правда». Прямой парус на фок-мачте нёс печатное название «Труд».

Советские времена бесславно заканчивались. Дядя Егорки, подростком отсидевший «за вредительство» в сталинских лагерях за сбор в голодную осень на колхозном поле мёрзлой картошки, об этом догадывался. Он снарядил кораблик газетными парусами неспроста, с умыслом, в вечных поисках на российской земле правды, истины и справедливости.

Долго вглядывался зачарованный Егорка в тёмно-зелёное, завораживающее зеркало реки, где отражались весёлые кучеряшки сизых облачков. Потом всё же нехотя отпустил бригантину на свободу. Судёнышко, если смотреть в отражение, воспарило, уплыло, поднялось к самым небесам. Егорка затаил дыхание и вдруг, казалось, впервые, услышал величественное многозвучие природы: шумливое волнение лиственных дерев – ив, осинок, берёз; тихий, нежный шелест ветвей дикой малины; шуршание осоки; сварливое журчание, перешептывание вод древней реки.

Лёгкий ветерок хулиганил, забавлялся с газетными парусами, шутливо подёргивал бумажные края. Кораблик быстро уносило к середине неширокой в этом месте реки. Мальчуган с грустью посмотрел вослед паруснику, размечтался: быть может, его посланец попадет сначала в широченную Обь, затем окажется за Северным полярным кругом в Ледовитом океане. Если не раздавят льды, судёнышко подхватит… быстрое, тёплое течение Гольфстрим и унесёт в далёкую даль за самый экватор…

Размечтался дошкольник, совершенно перепутав все знания географии, чему учил отец. Душа мальчишки устремилась в… неведомую Австралию, к аборигенам, кенгуру и… бумерангам.

Егорка вздрогнул, замер от ужаса. На его замечательный кораблик упала с неба… огненная комета.

В испуге мальчуган вскочил на ноги, осмотрелся по сторонам, не понимая, откуда прилетел уничтожающий огонь. Глянул в небо, перемешанное, в молочный кисель, в разодранных клочьях кучевых облаков. Не сразу сообразил: это была горящая стрела, выпущенная из старинного оружия – лука.

На кораблике мгновенно вспыхнули, сгорели бумажные паруса. Опалились, распались в тлен ниточки такелажа. Занялись пламенем тонкие мачты. Через минутку вся бригантина обратилась в крохотный, полыхающий костёр на чёрном стекле воды мирного Тромъёгана.

На другом берегу реки послышался устрашающий хруст прибрежного валежника.

– Эй, ты! – отважно крикнул Егорка. – Кто там?! Выходи! Придурок!

Косы ивняка, свисающие к воде, раздвинулись, распались в стороны, как занавес. Сквозь серебристую листву выглянула растрёпанная женщина, черноволосая ханты в грязной, драной холщовой рубашке, расшитой некогда цветным бисером, что болтались на ниточках остатками жалких гирлянд. Бродяжка-хантыйка вышла к кромке воды, подняла наизготовку изогнутый лук. За спиной у лесной воительницы висел колчан со стрелами. Кожаными ремешками на бедре был закреплён глиняный горшочек. Она что-то выкрикнула угрожающее.

– Ты чё, тётка?! – возмутился Егорка, повертел пальцем у виска. – Сбрендила?!

Лучница обмакнула наконечник стрелы в горшочек с нефтью, что висел на бедре, подожгла наконечник от тлеющего фитиля и выстрелила в сторону мальчугана.

Стрела взвилась высоко в небо, выписала дымно-огненную дугу над водой и вонзилась в мостки со всплеском чёрных и рыжих сверкающих искр. Серо-чёрные, рассохшиеся доски воспламенились от разлившейся нефти.

Отважный Егорка не растерялся, ловко спрыгнул на топкий берег, зачерпнул воду из реки консервной банкой, лежавшей в одной из лодок, залил языкастое пламя.

– Е-е-его-о-ор! – донёсся со стороны посёлка мужской голос. – Пора домой!

– И-и-иду-у-у! – откликнулся мальчуган. – Тут психоза одна… стреляется! – и понизил угрожающе голос:

– Дури?ща!

Воинствующая лесная злыдня в этот момент пустила в сторону мальчика третью пылающую стрелу.

Дальнейшее, в изменённом сознании перепуганного Егорки, происходило как в замедленном кино.

Огненная звезда плавно описала высокую дугу над зеркальной рекой и неумолимо приближалась. Небесное, рваное, сине-белое пространство над ребёнком помутнело на мгновение, выгнулось полупрозрачным куполом, задрожало кисельным студнем. Огненный наконечник стрелы вонзился в этот купол, но не проткнул, а вызвал судорожное, «резиновое» волнение, искажённое «смятыми червяками» в месте попадания. Будто брошенный камешек растревожил вязкое болотце. Полупрозрачный купол задрожал, воспламенился неровными, судорожными волнами по всей поверхности и начал сжиматься вокруг упавшего мальчика. Ещё бы мгновение, и полыхающий купол сожрал бы, поглотил тщедушное тельце человеческого детёныша…