Сергей Е.ДИНОВ "Мир Ванты Ху"

– Общий запор?! – гаркнул Рубило.

– Девичник на параше, – поддержал Бойко, продолжая наносить по воздуху в разные стороны джебы и апперкоты, разгоняя невидимых врагов.

– Не устал, клоун? – грозно спросил напарника Рубило.

Бойко успокоился, отдышался.

– Все на выход, – скомандовал Рубило.

Из двух соседних кабинок розовой воздушной стайкой выпорхнули молоденькие девчонки, подружки невесты, но уйти без опекаемой не решались.

В запертой кабинке белоснежная невеста поднялась с насеста, подняла крышку. Для порядка нажала на кнопку спуска воды.

В лохани белой ослепительной керамики образовалось чёрное, омерзительное, смоляное месиво начало закручиваться в воронку, вспучиваться, переливаться пенной густой кровью через края.

Невеста в ужасе вжалась спиной в пластиковую стенку. Чёрная жижа быстро заполняла пенал кабинки. Залило девушку по пояс, по грудь, поглощая кружевные оторочки свадебного платья чёрной бурлящей пастью. Когда жижа добралась до обнажённых плеч невесты, шейка несчастной задёргалась в судорогах, искривился в истеричном крике её рот.

Подобные жуткие галлюцинации и видения начали являться ей во сне и наяву после категоричного объявления «боссом» и женихом о замужестве и назначении дня свадьбы. Находясь в полной зависимости от своего поработителя, Тая пыталась смириться, убедить себя, что иной судьбы и жизни ей и не нужно. Но внутренний протест нарастал с каждым днём всё сильней, обращался в невроз, истерики, дикие кошмары по ночам. Последние месяца два она не высыпалась. По утрам её мучила головная боль, душила депрессия, от которой невозможно было избавиться лекарствами. Во снах чёрная, густая жидкость выпучивалась, выливалась отовсюду: из водопроводных кранов, из тюбика зубной пасты, превращалась из пены ароматических шампуней, гелей наполняемой ванны…

Теперь наяву – жуткое извержение из унитаза. Это было уже явное сумасшествие или шизофрения. Тая не знала, как и чем остановить безумные галлюцинации.

Услышав дикий крик, Рубило распахнул дверцу, легко срывая хлипкую щеколду.

Невеста в ужасе прижалась спиной к стенке, приподнималась на цыпочки, выла в истерике.

– Что?! Что случилось, Тая? – прохрипел Рубило.

Из глазниц перепуганной невесты крупными слезами словно вывалились несколько блестящих глаз.

Чёрная жижа схлынула, отступила, растеклась по бежевому кафелю всей дамской комнаты.

– Я!.. Я испачкалась!.. Испачкалась! Вся! – в ужасе шептала Тая.

Охранник и телохранитель Рубило бережно вывел из кабинки под локоть заплаканную подопечную. Она острожно переступала по кафелю в изящных алых туфельках, высоко и медленно задирая вверх колени, будто шла по топкой грязи или болоту. Её миндалевидные глаза, дико вытаращенные от ужаса, словно видели наяву вокруг кишащих змей и чудовищных гадов.

В болезненных видениях Таи, впрочем, всё так и было. Чёрная жижа на кафельном полу обратилась в гигантских извивающихся пиявок, каждая из которых овладела своей жертвой, втягивалась через ноги присутствующих, обращая их в смоляные изваяния. Охранники превратились в чёрных монстров с обезличенными, сглаженными личинами биороботов. Миловидные подружки, сослуживицы, обратились в зловещих болотных чудовищ, кикимор, вурдалаков с уродливыми, осклизлыми рожами.

– Успокойся! Тая! Алло, ты оглохла?! – услышала она сквозь звон в голове.

– Т-там… т-там, – твердила невеста, перепуганная своими дикими видениями.

Для порядка, Рубило заглянул в чрево унитаза, вычищенного до блеска. Ничего подозрительного не обнаружил. Подшучивать над несчастной девушкой не стал.

– Я… я… – лепетала она. – Испачкалась… испачкалась… В-вся! Н-надо… н-надо умыться…

Невеста отправилась сполоснуть руки. В такую же, ослепительной белизны, как и унитаз, раковину вновь полилась… чёрная жидкость. Зеркало во всю стену обратилось в ртутный дрожащий студень.

Перепуганная Тая в ужасе отпрянула от раковины и кинулась на выход.

Проём двери женского туалета загораживал громоздкий, черноволосый, обрюзгший толстяк лет за шестьдесят. Новоявленный супруг, Мамаев Кирилл Анатольевич, похожий то ли на татарского хана, то ли на киргизского бая[43 - Крупный азиатский землевладелец или скотовладелец.]. Он терпеливо выжидал. Заплаканная, законная, юная супруга, успокаиваясь, жалобно всхлипывая от потрясений, покорно и безропотно подошла, взяла мужа под окорок чёрной волосатой руки, торчащий из трубки ослепительной белой рубашки будто лапа медведя. На толстом пальце супруга тускло посверкивал чёрный агат в золотом перстне.

– Прости, – прошептала Тая. – Мне плохо.

Мамаев наклонился, тихо прохрипел:

– Привыкнешь, детка. Первый раз всегда тяжело… выходить замуж. Даже восточным женщинам.

– Я не восточная, – прошептала Таисия. – Я – сибирская.

– Не кобенься, – грозно посоветовал Мамаев. – А то придушу… Ха-ха! В первую же брачную ночь. Ты теперь – моя собственность! Моя вещь! Моя раба! Поняла?! Только моя! Зря выращивал столько лет?! Ты – чистая! Кровь в тебе течёт нашего древнего рода остяков. Как и моя! Мне такая нужная! Всем будет хорошо. Всем. Главное, – нашим детям.

Утробное, угрожающее гудение голоса супруга отрезвило Таю. Она смирённо склонила головку пред неизбежностью злодейки-судьбы, занавесилась прозрачной фатой.

Супружеская пара удалилась через тоннель мраморного фойе, поднялась вверх по лестнице. Из банкетного зала ресторана доносились бодрые звуки музыки. По заказу виновника торжества звучали песни советской эстрады. Для угнетённого состояния невесты это было дополнительным испытанием.

– Не надо печалиться, вся жизнь впереди! – издевался над ней когда-то популярный ансамбль «Самоцветы». – Вся жизнь впереди! Надейся и жди!..

Охранники остались в вестибюле покурить.

– С Тайкой что-то происходит, – проворчал мрачный Рубило с сочувствием и заботой.

– С ума сходит девушка, – легкомысленно усмехнулся Бойко. – От счастья.

Рубило мрачно фыркнул. Из туалета вышла блондинистая свидетельница, грозный охранник обратился к ней:

– Много базара. Всё не по делу. Собирай барахло. К маме поедешь.

– Я тут при чём?! – возмутилась свидетельница.

– Отвезёшь на вокзал, – приказал Рубило напарнику. – Купишь два билета, в плацкарт, до Челябинска. До своего Кургана доберётся сама. Кротю отправь с ней, чтоб не удрала в дороге.

– Кротя – педик! – попыталась отшутиться свидетельница. – Дайте мне в поход бодигарда! Тело моё хранить. Хочу мужичка какого… хоть самого завалящего.

– Обойдёшься, – презрительно прогудел Рубило. – Тело ей хранить, потаскушка…

Бойко цепко схватил девицу за локоть. Та сморщилась от боли и попыталась вырваться.

– Затихни! – попросил Бойко. – Башку сверну!

– На мне! На мне он обещал жениться! Два года под ним пахала! Он обещал! Обещал! – вдруг истерически закричала она и стукнула кулачком мощного охранника в грудь. – Сволочь! Отпусти, больно!

Девица попыталась вырваться из цепких рук Бойко. Верзила легко перехватил пальцами за её тонкую шейку с такой силой, что она захрипела и выпучила от ужаса глаза.

Рубило презрительно усмехнулся:

– Не придуши!

Бойко отшвырнул от себя девицу. Она не удержалась на каблуках. В нарядном шёлковом платье нежно- кремового цвета упала задом на мокрый кафель туалета. Горько разрыдалась.

– Всем научилась поддавать? – с презрением спросил Рубило. – Вот в своём Кургане и будешь пахать под местной братвой. Протекцию составим.

– Вернёшься – закопаем, – прохрипел Бойко, поддёрнул, поднял свидетельницу под локоть с пола и утянул в подсобные помещения ресторана. – Развлекусь, – пояснил он напоследок своему напарнику.

Рубило мрачно усмехнулся, мол, ну, какая же ты, Бо, тварь, животное. Но промолчал. С напарником они давно дружили, если можно назвать дружбой вынужденное пребывание плечом к плечу ещё с армейских времён.

Бремя понимания

В уголочке спального отделения вагончика для отдыха буровиков, за столом, сколоченном из досок, сутулился Егор, старательно конспектировал в общую тетрадь цитаты из книги по истории ханты-мансийского края. Хранилище мужских тел напрочь пропахло кислым потом работяг, кирзой, влажными, непросыхаемыми одеждами и матрасами на лежаках. Вагончик был слабо освещён огненным червяком в колбочке без абажура. На столе перед Егором корячилась на чёрной лапке, с разбитой лампочкой старая настольная лампа времён сургутского НКВД.

Для лучшего запоминания помбур негромко проговаривал свои черновые записи:

– Седьмой сын Торума и Калтащ родился между небом и землей… Мир-ванты-ху – За Миром Наблюдающий Человек, – он примолк, задумчиво глянул в дощатый потолок бытовки, закопчённый папиросным и сигаретным дымом, и медленно повторил:

– Мир-ванты-ху!.. Потрясающая философия древнего примитивного народа, – безвозрастный студент взглянул в конспект, продолжил запоминать мифических персонажей хантыйского эпоса. – Калтащ-ими – хозяйка Срединного мира. Прекрасный образ реальной жизни. Срединный мир… Наблюдающий За Миром Человек. Замечательный символ!

– Лошадью ходи.

– Отвяжись!

– Надо было объявлять мизер, не девятерную!

– Не учи учёного!

– Меняй масть козыря.

– Заткнёшься или нет?!

– А помолчать, разговорники?!

Четверо буровиков разложились на нижнем спальном топчане и двух стульях, раскидывали карты в преферансе на табурете, покрытом перевёрнутой доской для объявлений. Обеденный стол с уважением, даже с неким почтением уступили «учёному» студенту.

Внедрился в вагончик бригадир Васин, рыхлый тюфячок в брезентухе, и сообщил:

– Вахтенный сломался. Часа через полтора сменку подадут, – он присел с другой стороны стола от Егора, налил в кружку остывший чай, заваренный с полчаса назад в стеклянной банке.

– Раиса лысину прогрызёт, – проворчал пожилой, грузный, крепкий мужик, мастер Краснов, – обещал к тёще в Мансийск смотаться. Свезти детей на именины бабушки.

– Через новый мост нынче в два счёта долетишь.

– Пока то да сё. Умыться-побриться… – пробурчал Краснов.

– Опохмелиться, – подначивали товарищи.

Бригадир Васин искоса глянул на прилежного «вечного» студента, не выдержал, возмутился:

– Плещеев! На кой хрен кому сдалась твоя археология?! Сколько тебе? Тридцатник? А ты всё в помбурах висишь. Отучился бы в «нефтяшке», давно бы в Управлении сидел, не парился. В модном галстуке и при деньгах.

– Не цепляйся к учёному, – проворчал мудрый Краснов. – Деньгу всю не заработаешь, а жить по уму-разуму и призванию хочется. У него батя – известный археолог был. Мозги по наследству передаются. Тебе, Васин, этого не понять.

– Деньги склока, а без них плохо! – вставил в разговор коллег свой гривенный[44 - Устаревшее народное название медной монеты в 3 копейки.] весельчак Лёха.

– Правильное дело: покойников откапывать, – злобно иронизировал Васин. – Для того надо пять лет горбатиться и научную хрень зубрить?

– Шесть, – пояснил Краснов, – на заочном.

– Шесть. Не легче, – проворчал Васин. – Два года в нефтяшке потерял, потом – армия… На фига, Плещеев? Не пойму.

– И не поймёшь, – отрезал Краснов. – У тя только дурная деньга на уме.

– Ради чего ж лямку тянуть?! – возмутился Васин.

– А жизнь? – спросил Краснов.

– Что жизнь?!

– Жизнь проходит.

– Так и так – проходит, – согласился Васин.

– Когда проходит с антересом, – куражась, пояснил Краснов, – тогда не страшно и подохнуть, – и добавил с лёгким презрением:

– Примитивный ты человек, Васин! Пожрать да поспать. Поспать, пожрать… Даж женщины тя сторонятся! У тебя ж фамилия чужая.

– Почему чужая?! Моя!

– Васин?! От залётного Васи досталась?! – потешался Краснов.

Преферансисты, увлечённые игрой, лишь похмыкали. Самые азартные и нетерпеливые, Лёха и его партнёр Игонин, мрачный сухарь и трудоголик, продолжили игровые «прения».

– Бубны.

– Почему не трефы? Или червы?

– Заткнитесь! – сдержанно попросил Краснов. – Последнее предупреждение. Или – бросаю игру!

– У тебя, значит, офигенная фамилия? Краснов! – возмутился Васин.

– Генерал был такой, белогвардейский, – терпеливо пояснил Краснов, внимательно всматриваясь в свои карты, чтоб не упустить игру. – Площадь Красная в Москве, опять жа. Знач, Красивая.

– Я так и понял, ты у нас из недобитков, – опрометчиво прохрипел тщедушный Васин. Тут же ему под нос сунули волосатый кулак размером с полупудовую гирьку.

– Катись ты! – отмахнулся Васин.

Егор продолжал увлечённо готовить реферат, просматривал научную монографию отца в пожелтевшей папке-скоросшивателе, бережно переворачивая размягшую страницу за страницей.

– Нет, вот ты скажи, Плещеев, на кой хрен кому сдалась твоя умная писанина? – не унимался Васин. – Таким же, как ты, умникам?! Зачем она, скажем, простому, рабочему люду?!

Лёха сбросил карты на кон, недовольный приходящей мастью и всей игрой в целом: