Что случилось потом? Бушевал в вышине ураган,
Словно спички, ломались от ветра во мраке деревья.
Это вышел на берег в таверну пошел капитан,
Чтобы в женщине юной найти и любовь и доверье.
Он хотел возвратиться, да мог ли вернуться назад?
Кто нам это расскажет, там снова и буря и стужа,
Было все хорошо, но откуда и гром здесь и град,
Этот гул и сияние молний дарили нам ужас.
А потом в тишине, эта дева прильнула к нему,
И они растворились, и словно бы их не бывало,
Только молния там освещает небесную тьму,
Туча пала бессильно, и снова звезда засияла.
И стояли усталые люди на том берегу,
Не мигая смотрели в безбрежную даль океана,
И какие-то блики опять в эту даль убегут.
Беспокойные птицы уводят во тьму капитана.
– А что стало с девчонкой, прекрасна и так молода, —
Вопрошали друг друга, и не было в мире ответа,
И у ног в полумраке плескалась послушно вода,
Буря стихла давно, а они говорили про это.
Кто-то снова твердил, что Голландец приносит беду,
Кто-то хмурился снова, иные искал он причины,
Ясноглазая женщина видела в море звезду,
И ее обнимал переживший стихию мужчина.
Сон о скифах
Скифы врываются в мир моих снов запоздало.
Тени мелькают в тумане, и лошадь заржала,
И уносились куда-то в пучину сомнений,
И не искали любви, тишины, вдохновенья.
Странная встреча, почти на границе разлуки,
Скифы летели, мелькали их руки и луки.
Стройные девы в плену и любви, и печали,
Наши сомненья и наши тревоги встречали.
Что это? Сон. Не пора ли уже просыпаться,
В голосе звон, в этом ливне чего нам бояться?
Дикой ордою просятся в полночи мимо
Снова скитальцы у стен покоренного Рима.
В жизни какой, у высокой звезды и утехи,
Гордые скифы мелькнули во сне и померкли.
Снова князья у огня, и в сиянии лунном,
Вижу тебя, ты такой и красивый и юный.
Падали звезды, им больше огня не хватало,
Луны и грозы веселая полночь встречала.
Только в тумане, в плену тишины и покоя,
Дивные кони выходят опять к водопою.
И уносились куда-то в пучину сомнений,
И не искали любви, тишины, вдохновенья.
Скифы врываются в мир моих снов запоздало.
Тени мелькают в тумане, и лошадь заржала.
Спасет она одна
Звериный вой иль это вопль мужчины,
Не разобрать в кромешной темноте,
Но почему она его покинула,
Оставшись только тенью на холсте?
Художник он конечно не из лучших,
Но ведь любовник был бы хоть куда.
А женщина смеется – солнца лучик,
Или во мгле сгоревшая звезда.
Она его любила, это ясно,
Но сон о капитане бросил в ночь.
На берегу ждала его напрасно
Лихой стихии преданная дочь.
Был мертвый капитан еще красивей,
Чем тот мальчишка на заре страстей,
Куда его все бури уносили.
Пропал тогда, и не было вестей.
Она жила, она ждала напрасно,
Сам Дьявол бросил в бездну суеты,
И вот теперь спокойно и безгласно
Голландца своего встречаешь ты.
Он знает, только дева, воскрешая,
Вернет его на землю в этот час,
И он пришел, и буря там большая,
И он зовет, и проступает в нас
И боль, и нежность, хриплый голос рядом,
И встрепенулась, и за ним пошла,
Прекрасна, грациозна, как наяда,
Как нимфа и легка, и весела.
Там воет зверь, о буре возвещая,
Хохочет дева, пригубив вина.
И капитан глядит в глаза и знает:
Все в мире вздор, спасет она одна.
Тайны старой усадьбы
В сумерках пела душа о печали,
Пары кружились вдали под луною.
Тени знакомые всех нас встречали
И говорили о чем-то со мною.
Дедушка, как эта встреча желанна,
Юная бабушка странно ревнива,
Осень, летят журавли неустанно,
В старой усадьбе опять сиротливо.
Только в тиши, пустоте и покое
Кажется все вдруг вернется обратно,
Только напрасно уже беспокоя,
Странные песни звучат, вероятно
Только сюда мы однажды приходим
Из чарованья старой усадьбы.
И лабиринтами памяти бродим,
Больше с собой и с другими не сладим.
Вот и стоим на пороге открытий,
Где закружились далекие пары,
И маскарад как предвестье событий
Светлых и темных, и снова устало
Дед говорит о войне и о мире.
Бабушка веер во мраке ломает.
Кто-то играет в тумане на лире,
Страшная тьма их беспечно глотает.
И остаемся одни сиротливо,
Сны, но реальнее жизни порою.
В сумерках речи чужой переливы,
Польские песни, молитвы, открою
Старые книги, приду ненароком,
Там навсегда я останусь с тобою,
Тихо, лишь в небе немом и высоком,
Лунные кони идут к водопою
Придворный поэт
Придворный поэт пробудился от долго сна,
Вдруг умер король и остался поэт не у дел,
А в мире воскресшем царит и бушует весна,
И птицы поют, только он понимает: отпел.
Нелепая жизнь при дворе не того короля,
Его он ценил, и старался поэт угождать.
Давно исписался, давно понимал – это зря.
Но как-то прижился, не мог по-другому писать…
А Муза оставила, ей было скучно давно,
Король улыбался, кому не понравится лесть.
А зависть других, да отравлено снова вино.
И он приучился не пить за столом и не есть…
Чужой средь чужих, воспевал в забытьи короля,
А тот улыбался – поэты любому нужны,
И вдруг понимает, что зря, все написано зря,
И вдруг все открылось в сиянии дивной весны.
На троне сегодня другой молчаливый король,
Поэты другие придворными станут на миг,
Уходит старик, отыграв свою скучную роль,
И Муза вернулась в покои, да только на миг…
И пусть он напишет о том, что случиться могло,
Когда бы придворным не стал знаменитый поэт.
В бокале высоком отравлено снова вино.
Он выпьет сегодня, едва лишь забрезжит рассвет…
Их вместе хоронят, беснуются где-то шуты,
Вельможи острят, да исполнена пошлая роль,
Среди королей ты поэтом не станешь, но ты
Среди стихотворцев, Старик, на мгновенье король…
Сцены из прошлого
Графиня хандрила, и голос дрожал,
И тень на лицо наплывала,
Как будто бы Смерти кровавый кинжал
Она в этот час вынимала
Из хладной груди, и бросала в окно
Какие-то странные строки.
Ему не поможет, он мертв все равно,
Молоденький, светлый и стройный.
Зачем он пробрался в покои опять,
Ведь муж не прощает обиды,
И надо же было судьбу испытать,
Но граф свои чувства не выдал,
И пьяница-брат отправлялся под суд,
Кричал, что убил он Дантеса,
И скоро могилу его занесут
Снега, и грустит поэтесса…
Невинный пойдет по этапу опять,
Куда-то в просторы Сибири,
И будет графиня страдать и играть
Шопена исполнит, и сильный,
Порывистый ветер ворвется в окно,
Граф рухнет, недугом сраженный,
И только пятно на ковре – там вино
Иль кровь, не понять посвященным.
Графина осталась спокойно одна,
Фиалки несет на могилу,
И только Шопена нахлынет волна,
Какая в нем воля и сила…
И в час роковой на рассвете опять
Врывается призрак прекрасный,
– О милый мой друг, что еще мне сыграть,
Но нет, уходи, тут опасно.
Да в чем же опасность, не знает сама,
Его не убить, но в печали
С порывами музыки хлынула тьма,
И ангелы их обвенчали.
Вот так Афродита Адониса вновь
Холодное тело обнимет,
И снится, и снится графине любовь.
И нет их печальней отныне…
Ежик, медвежонок и звезда
Ежик с медвежонком до зари
В том лесу, где было так темно,
О звезде погасшей говорили,
Им она светила все равно.
Только там, на краешке земли,
Где легло у скал ночное небо,
Ангел все старался до зари
Ту звезду вернуть, но силы не было.
Он ее достанет из воды,
Капельки прозрачные стряхнет,
– В небе очень мрачно без звезды,
Но она мигнет и упадет.
Что же делать, если там, в тиши,
Больше их звезде не удержаться?
Ежик с Медвежонком не спешили
С звездною мечтой распрощаться.
И когда прозрачной стала тьма,
И заря, готовая разлиться,
Небо заполняла, вдруг сама
Та звезда смогла там зацепиться.
И она сияла с высоты,
Ангелу лукаво подмигнула,
Ежик с Медвежонком у звезды
Танцевали, и она сверкнула.
Пусть мечты сбываются порой,
Пусть нам светят звезды, мрак глотая,
Ежик с Медвежонком под звездой
Ангела усталого встречали.
– Как она коварна и прекрасна, —
Медвежонок ежику сказал.
– Красота всегда была опасна, —
Ежик медвежонку отвечал.
Сказка о влюбленном мышонке
Мышонок Тарас в эту темную ночь заблудился,
Мышонок Тарас вдруг в летучую мышку влюбился,
Он сильно страдал, и решил навестить ее ночью,
А тьма проглотила мышонка Тараса, не хочет
Мышонок сдаваться, несется за нею он снова.
Он камнем в траву полетел, и последнее слово:
– Люблю тебя, мышка Иришка, – взглянув удивленно,
Услышал лишь кот, удивился: – Мышонок влюбленный..
Кот голоден был, и охотился он за мышами,
Да мыши все спали, они разминулись с котами,
И только Тарас, в своей страсти невинной сгорая,
В когтях у кота позабыв обо всем, умирает.
Смирился Тарас и просить о пощаде не смеет,
Но что тут поделать, и смотрит в глаза, веселее:
– Позволь мне с летучею мышкой, котяра, проститься,
– Конечно, позволю, – и надо же было влюбиться,
—
Ворчал старый кот, в животе его что-то урчало,
– Вернешься назад? – Я вернусь, но прощусь с ней сначала.
И кот отпустил удивленно мышонка Тараса,
Под дубом уселся, чего ему было стараться?
– Придет, не придет, уморит ли кота наш мышонок, —
Крикливые птицы все спорили где-то спросонок.
Мышонок вернулся, лишь с мышкой летучей простился,
– Какой же ты глупый, – кричали веселые птицы.
– Но слово я дал, не сдержать его мог ли, не знаю.
А птицы летали, и кот разозлился в начале,
А после остыл, аппетит у кота исчезает.
– Иди—ка ты, серый, – наш кот в пустоте восклицает, —
– Ты тощий и странный, и есть мне тебя неохота.
Еще зарожусь, захочу я летать отчего-то.
А только влюбиться еще мне в кого не хватало, —
Ворчал старый кот, на луну все взирал он устало.
Резвился мышонок, и звезды во мраке сверкали.
Влюбляйтесь, любите, тогда и коты отдыхают.
А если от скуки рыдать и скулить вы начнете,
То в лапы кота непременно тогда попадете.
Как Медвежонок и ежик листья спасали
Листья летят, как птицы, чтоб за теплом угнаться,
Только их ветер снова берет и швыряет в грязь.
Листья летят, как птицы, где-то в тиши резвятся,
И в листопаде снова русалки танцуют вальс.
– Видишь, как все красиво, – твердит в тиши медвежонок, —
Осень – такое чудо, хочется только спать.
Ежик с пенька в тумане смотрел опять на влюбленных,
Листья ловил он в лапки, разглядывал их опять.
Сказочный лес вдруг ярко солнце на миг осветит,
Только без листьев клены голые так грустны,
– Но ничего не сделать, ветер, играет ветер,
Мы с листопадом, мишка, смириться с тобой должны, —
Ежик вздохнул устало, и погрустнел немного,
Что это там за чудо, дюжина листьев вдруг
– Я их пришил к деревьям, чтобы ветер не трогал.
И ничего не сделает, пусть они поживут.
Только Стрибог резвится, осенью этой снова,
То налетает дерзко, то отойдет тайком,
Листья опять на ветках, грозный зол и взволнован,
– Кто это с ним играет, кому это все нипочем?
В полночи затаился, молча на клен взирает,
Ежик и медвежонок, снова там при луне
Листья пришили к веткам, умаялись, отдыхают,
песенки распевают в полночи, в тишине.
Что с ними делать было, молча махнув рукою,
Грозный властитель ветра мечется и молчит.
Ежик и медвежонок за листья теперь спокойны,
Да и у клена нынче вовсе не голый вид…
– Видишь, как все красиво, – твердит в тиши медвежонок,
Осень – такое чудо, хочется только спать.
Славно мы потрудись, ежик твердит спросонок,
Листья им машут с веток, осень в лесу, благодать.
Алая буря в бескрайнем просторе. Морская легенда
Снова алое пламя на фоне бесцветного неба,
Снова музыки бред, и веселая сила огня.
И куда-то в просторы небес, где со мною ты не был,
Эта женщина в красном влечет и кидает меня.
– Страсть порочна? – смеется, – но в чем же она виновата?
И лихой капитан снова видит ту даму во сне.
За грехи и за спесь наступает однажды расплата,
И Летучий Голландец врывается в душу ко мне.
Этих платьев пожар, и страстей негасимое пламя
Никогда не забуду, и будет в тумане одна
Танцевавшая танго кружиться беспечно над нами,
И усталый корабль за нею скользит по волнам.
Кто-то скромно вздыхает, кого-то потопит стихия.
Это буря на море лишь ужас рождает в душе,
Знаю, там, в высоте нас не встретят сегодня чужие,
Только дивная дева опять об ушедших запела.
Пусть на море туман, но она – это алое пламя.
В тишине и тумане вернется внезапно к нему,
– Ты о чем, дорогая? – О бросившем мир капитане.
– Да не стоит, там тьма. – Значит, мне освещать эту тьму.
Кто-то будет молчать, и кому-то не хватит задора,
Не у всех в этом мире огонь полыхает в груди.
Только там, в пустоте, в немоте тех безбрежных просторов
Снова женщина в алом несется во тьме впереди.
И когда в тишине эти песни услышат матросы,
И от страсти хмелея, куда-то они поспешат.
То лихой капитан осторожность и страхи отбросит,
И обнимет ее, но никто не вернется назад.
Леопард
О чем задумался, мой юный леопард?
Тебе приснился берег и пустыня,
А ты в лесу, здесь осень, листопад
И ежик с медвежонком здесь грустили.
Ты здесь чужой, но что же делать нам,
Чужой среди чужих, как это страшно,
И только лист порхает по волнам,
Лесного озера, а где-то там, у башни
Опять царевна Василиса ждет.
Тебя купец привез дитю в подарок,
А ты сбежал, и только дождь идет,
Ты у костра погреешься, пожалуй,
Обсохнешь, снова станет веселей,
И девочки рука тебя ласкает.
Я знаю, очень грустно без зверей,
Но что же делать, раз судьба такая
.
О это одиночество в глуши,
Мой леопард, тебе нужны просторы,
Но ждет она, ты лучше поспеши.
И помирись с ней и привыкнешь скоро.
А в листопаде скрыться так легко,
Остаться в одиночестве так просто,
Но стоит ли, пусть дружба – плен оков,
Она ребенок, ты почти что взрослый.
И вот шагнул, пусть листья зашуршат,
Она тебя увидела и рада,
И ежик веселится, малышам,
Быть одинокими в лесу не надо.
Ты во дворце красивый сильный зверь,
Служанки верещат, тебя завидя,
Ты не один, с царевной ты теперь,
Ее никто вовеки не обидит.
А если будет сниться дивный мир,
И звери поспешат к тебе навстречу,
Ты не грусти, что ты расстался с ним,
Везде есть небо, всюду звезды светят
Снежная роза. Красавица и чудовище
Она цвела упорно до мороза,
Страх потеряв, чего еще бояться?
Прекрасная, изысканная роза
Морозу продолжала улыбаться.
Когда Кащей пронесся над полями,
От древней дикой лютости зверея,
Над белыми, холодными снегами,
Вдруг роза заалела, для Кащея.
Сначала он виденью не поверил,
Умерил пыл, спустился к ней поближе,
И боль, и ярость вдруг в душе Кащея
Обнажена: – Люблю и ненавижу…
Коснулись пальцы скрюченные розы,
Глаза его бесцветные слезились,
И тихо побелела от мороза,
И лепестки от холода скрутились.
– Вот так весь мир, – хрипел Кащей устало, —
Меня завидев, умирал внезапно.
Но роза и жила и трепетала
В каком – то сне и пламенном азарте.
Чудовище становится добрее,
И схлынули ужасные морозы,
Когда в тумане, где поля белеют,
Вдруг поступает пламенная роза.
Зачем она опять пылать готова?
Чтоб усмирить жестокого Кащея?
Но он дохнет, и заморозит снова.
И все-таки она в снегах алеет.
И мечется опять в бескрайнем поле
Старик усталый, ветер обгоняя.
Что стало с ним? Тоска, найти он хочет
Цветок прекрасный, пусть тот засияет.
Прекрасная, изысканная роза,
Кащею продолжала улыбаться,
Она цвела спокойно и в морозы,
Она умела с холодом сражаться…
Мчатся дивные кони
Мчатся дивные кони, тихо тают в тумане,
Возвращается страсть, и любовь меня манит.
Нас опять окружают дивных викингов песни,
Это старые мифы в поднебесье воскресли.
И князья удалые будут к нам благосклонны,
И проносятся кони, и глядят удивленно
Там волхвы молодые, нет пленительней магов,
И еще остается, и любовь и отвага.
– Что ты снова за саги, нам бы надо про чувства,
Но опять побеждает, и любовь и искусство,
И прекрасные девы нас во мраке встречают.
И родные напевы снова нас окружают.
Кто там – свет этот дивный? Там красавица Лада,
Где-то в шелесте ливня и любовь и отрада,
Это Русь дорогая в дивном свете и звоне,
И несутся куда-то наши легкие кони.
Мы встречаем их снова в тишине на рассвете,
Мир прекрасный и новый ярко солнце осветит,
С нами гордая ведьма там с русалкой воркует,
Все растаяло где-то, только Русь торжествует.
Никаким басурманам, ты уже не подвластна,
И не взяли обманом, пусть старались напрасно.
Там волхвы молодые, нет пленительней магов,
Нам еще остается, и любовь и отвага.
И прекрасные девы нас во мраке встречают.
И родные напевы снова нас окружают,
Возвращается страсть, и любовь тебя манит,
Мчатся дивные кони, тихо тают в тумане….
Приближение весны
В занесенной снегами избе
Домовой пробудился от сна.
И в сугробах, представьте себе,
спит, как белая кошка, весна.
Растянулась и в пасмурной мгле,
видит странные дивные сны.
Домовой пробудился в избе,
и гадает, когда им весны
Ожидать, не стихает пурга,
лишь огонь так устало трещит,
И к жилищу подходит Яга,
белый волк там завыл от обид.
Разбудили беднягу и вот,
никого, ни еды, ни жилья.
Сладко спит в тихом сумраке кот.
В вязи сказок тонула земля.
Духи снова вернулись в наш мир.
И повсюду видны очертанья.
И реальность исчезнет на миг,
и проснутся былые преданья.
Кот Баюн убаюкал метель,
но устал и прилег отдохнуть.
Тихо скрипнула старая дверь-
и мой дедушка снова вернулся.
Там у Банника черти дрались,
и Кикимора песню тянула.
Все теперь у огня собрались,
тени, души, и вьюга заснула.
В занесенной снегами избе,
в полумраке реальность отступит.
Белый кот, в каждой новой судьбе
дух славянства однажды проступит.
И тогда в тишине у огня
Леший снова дымит самосадом,
И метель все глядит на меня,
укрывая весь мир, снегопадом.
Мы любуемся, ночь так тиха.
И для счастья не много нам надо.
За строкою ложится строка,
и надежда живет и отрада.
Сказание про Домового, рыжего кота и первый снег
Что это было? Только первый снег,
Случайный миг сказанья и тумана,
Мир золотистый побелел, померк,
И Домовой проснулся, и обманом
Он удивлен, казалось осень там,
А вот зима внезапно накатила,
И лишь ворона бродит по следам
Кошачьим. Что же птицу удивило?
Наш кот следы оставил на снегу
И растворился, где же он, не знаю.
И только листья бросив в ту пургу
Снегурочка смеется и играет.
Она пришла и так пока легка,
И так прекрасная, словно миг удачи.
И черный ворон у нее в руках
Нахохлился, молчит, и это значит,
Что девой белой ворон наш пленен,
А Домовой метлу опять достанет
И валенки, и долго будет он
Сметать тот снег, мы знаем, не растает
Он сам, – пришелец из иных миров,
И рыжий кот крадется виновато.
Что это было – паутина снов,
Когда душа легка и так крылата.
И жарко Домовому, а коту,
Так зябко, нагулялся в снегопаде,
И птицы, встрепенувшись, весть несут
О холоде, о сумраке. Снег падал,
И засыпал всю землю до утра,
Мир засыпал в такую пору тихо,
И только миг, когда среди зеркал,
Металась осень, но, не слыша крика,
Мы даже не заметили в тот миг,
Как растворилось золото на белом
Ковре снежинок, побелел, поник
Привычный мир, о, что же ты наделал.
До печки кот добрался наконец,
Огонь трещит победно и с азартом…
– Что там случилось? – Это первый снег,
Такой пушистый, и такой внезапный
Не отражался в зеркале
Не отражался в зеркале, не мог
Оставить след в душе моей усталой,
И все же на одной из тех дорог,
Неведомых путей меня оставил.
Сначала изнывала от тоски,
Потом от дикой радости кружилась,
И только крылья, словно две руки,
Бессильная, беспомощно сложила.
И вот тогда в потоке бытия,
В какой-то странной бездне пониманья,
Еще металась рядом тень моя,
Ждала его покоя и вниманья.
Не дождалась, и в том тумане дней,
Пустых и милых и душе и взору,
Опять явился он среди теней,
Не отражаясь в зеркале, с укором
Смотрел куда-то, видел только тьму,
Была расплата так тогда сурова,
И я ушла от этих грез к нему,
Истерзанная, я металась снова.
За миг до страшной гибели могла
Взлететь и кануть где-то в миг печали.
И только там еще колокола
Его пророка в ранний час встречали.
И кто-то хохотал и пил вино,
Тюрьма и море было по колено,
Но он ушел, от ярости хмельной,
И все твердил, что будет неизменно
В моей судьбе являться в грозный час,
Искать ответа, не задав вопроса,
О, как сердца усталые стучат,
Какая блажь пред ним казаться взрослой.
– Свободна, Фауст, свой построив мир,
Ты не отыщешь больше Маргариты,
Не отразился в зеркале, пред ним,
Пасуют все пророки, и забыты
Портрет мужчины, мрак и холод снов,
И тихая печаль моей отрады,
Пусть затерялся где-то средь миров,
Пусть он блуждает в вихре звездопада
Ночь укрывала звездным покрывалом. Гармония
Ночь укрывала звездным покрывалом
Тела влюбленных в этот дивный час,
Потом она ждала и колдовала,
Когда заря зальет сияньем нас.
И было в мире так светло и ярко,
Как эта ночь июльская, мила.
И только сон, то радостный, то жаркий
Он окрылил и души и тела
Летать во сне, какое это благо,
И в той тиши, не узнанной опять,
Готова я отдать тебе часть клада,
Когда русалка будет танцевать.
Ночь – это свет звезды давно погасшей,
Он где-то в тихом доме ждет нас вновь.
И только тот огонь о ночи страстной
Напомнит, и вернется к нам любовь.
Она придет, однажды постучится,
И распахнет все окна и сердца,
А что там, милый? Там душа, как птица,
А птица и легка, и хороша.
И знаю я, что счастье точно будет,
Что нам той дивной ночи не забыть..
И лишь русалки пыл легко разбудят
И будут с нами вместе там кружить..
Ты спрашивал, откуда эта вольность
И эта воля в душах в час зари.
А это ночь, когда нас была двое,
Все колдовала, небо озарив.
Огонь блестел. Сходили чьи-то тени,
И где-то там, у самого лица,
Узнали мы и радость и забвенье,
И стало легче жить нам и дышать.
Тень героя
В полночи сказочной в бликах огня и тумана,
Снова ворвется герой из чужого романа,
Встанет к окну и расскажет внезапно о встрече
С тенью волхва, пусть слова его комкает ветер.
Вечер, свеча и звезда, и поет неустанно
Песню огня мне герой из чужого романа.
Вижу глаза его звезды и сильные руки.
В полночи сказочной мы говорим о разлуке.
Той, за которой и встречи уже не случится,
В облаке странных мелодий теряются лица.
Ангел и демон все шли за тобой неустанно.
В полночи сказочной я вдруг мечтать перестану.
– Что с тобой? – спросит, качнется, опять удалится,
Темною ночью мелькают слова на страницах,
В сумерках грез проступает опять паутина,
Что мне принес этот призрак, зачем он покинул?
Город иллюзий наш соткан из слов и туманов,
Темные люди, брожу среди них неустанно.
Снова страницы листаю, чтоб в них раствориться,
Голос во мраке растаял, теряются лица.
Тени страстей, ты опять и легка и желанна,
Я поселюсь на страницах чужого романа.
Пусть уплывает во мрак мой Летучий Голландец,
В полночи сказочной так мне легко оставаться,
Тень вдохновенья над ликом героя мелькает.
Сказочный мир в зазеркалье и нас увлекает.
И остается за этой последней чертою,
В тени романа мой принц из забытой истории.
Встанет к окну и расскажет внезапно о встрече
С тенью волхва, пусть слова его комкает ветер.
В полночи сказочной в бликах огня и тумана,
Снова ворвется герой из чужого романа.
Белая чайка. Предание о страсти и огне
И там, на берегу сливались тени
В одном порыве страсти и тоски.
И перед ними отступило время.
И были души призрачно легки.
И что она ему тогда сказала,
Что он ответил? – не узнать теперь.
И только чайка белая упала
В пучину моря, и среди потерь
И страшных гроз потом вдали ночами
Она все эту чайку вспоминала,
Звала его. А он не отвечает.
И даже жизни показалось мало
На то, чтоб море грозное оставить,
Остаться в тихой гавани скучать.
И снова страсти этим миром правят,
И эта чайка снится ей опять.
Уже давно в живых его не стало,
Мир странно изменился в этот час,
Когда седая женщина рыдала
О юности, о страсти, и у нас
Слов утешенья больше не хватало.
Не помогли прекрасные стихи.
Во сне она над морем тем летала,
И все шептала: – Ты меня прости.
И тень его застыла у камина.
Согреться не могла, сгореть не смела,
– Да, это был единственный мужчина —
Она призналась вдруг и онемела.
И перед ними отступило время.
И были души призрачно легки.
И там на берегу сливались тени
В одном порыве страсти и тоски.
Обречен на бессмертие. Один в вечности
Думали – человек, и умереть заставили.
М. Цветаева.
Из брани избран, чтобы стать
избранником судьбы и рока.
И на челе его печать
отверженного и пророка.
Про рок устал он говорить,
да кто его теперь услышит?
И пусть во тьме свеча горит,
душа, дыша, взлетает выше
И падает, и грешный мир,
оставленный, о ней вздыхает,
Из брани голоден и сир,
пророк, как рок, один шагает.
От чаянья беды молчит,
отчаянье в себе подавит.
И снова с нами говорит,
пусть мир воинственный бездарен,
Но где-то у иной черты
и в полосе иного света
Над миром дивной красоты
он избран, чтобы слыть поэтом.
И вдохновение ему
нисходит – боль и наказанье,
И этот свет, и эту тьмы
он видит в тишине от брани
Ушел, но только краткий миг,
и вечность будет за плечами…
Какой-то призрачный старик
от чаянья души не чает.
И с частью горести и лжи,
расстанется, чтоб счастье ведать,
Но как душа его дрожит
в преддверье смерти и победы….
И в вечных отсветах огня,
он тень и свет иной эпохи.
И снова смотри на меня
про рок забыв, пророк высокий.
В тумане, в сумраке тревог,
один, забытый в поле воин,
И только век, и только бог
его внимания достоин…
Про рок устал он говорить,
да кто его теперь услышит?
И пусть во тьме свеча горит,
душа, дыша, взлетает выше.
Из брани избран, чтобы
стать избранником судьбы и рока.
И на челе его печать
отверженного и пророка.
Полет во мраке над бездной
Я вхожу в океан этой страсти и нежности дерзко,
И ищу оправданье за наши и речи и встречи,
И металось душа, уплывая то в юность, то в детство.
И погасшие звезды светили во тьме в этот вечер.
Словно бабочка грез, я искала то яркое пламя,
И нашла в полумраке забытых стихов миражи.
Я вхожу в океан, не боюсь ни страстей, ни признаний,
– Успокойся, мой ангел. —Не буду, мне хочется жить.
– Он беспечный скиталец, его не прельстят твои речи,
Он давно позабыл, как парить между небом и морем.
– Он усталый пророк, заглянувший во сне в свою вечность.
Но опомнись, не спорь. – Ну конечно, с тобой я не спорю.
Я вхожу в океан, и тону, как в начале когда-то,
Знаю, снова меня эти сильные руки спасают.
– Ты рискуешь, мой друг, он давно позабыл все утраты,
Он не старый десантник, он просто усталый скиталец.
Снова дед и отец защищают от страсти и боли,
Но упрямству и дерзости видно не будет предела.
Я вхожу в океан, как русалка под мутной луною.
Только тень моя снова во тьме золотистой алела.
И смолкают вдали где-то вальсы в миноре Шопена,
Это бабушка в полночь к роялю решила спуститься,
В океане страстей не укрывшись от вечного плена,
Я плыву в неизвестность, случится лишь то, что случится.
Пирушка… Ночные тайны
И свет огня мелькнет в пенсне Ф.
Ю Визбор
Нас трое в заброшенном доме осталось,
И ночь нависала, как плащ чародея,
И где-то звезда в полумраке металась,
И пламя в печи загорелось яснее.
О чем говорили, не помню, не знаю,
Мы в сказочный мир открывали дорогу,
И там, в зазеркалье старуха седая,
Смотрела на эту пирушку нестрого.
А рыжий шутил, но о чем, непонятно,
Он зеркала суть нам хотел передать,
Но мрак был зловещим, и звезды, как пятна,
На черном плаще проступали опять.
И словно бы время имело значенье,
И слово казалось, чарует внезапно,
И только у зеркала больше прозренья —
Ответа не ждем, я нема и азартна.
Огонь синеватый, его откровенья,
Мое пониманье, романа начала.
Но что это снова? Мираж и прозренье,
Нас трое в заброшенном доме, звучала
Минорная, знаю, «Баллада» Шопена,
Да только закончили пир мы в мажоре.
Рассвет, он врывается в жизнь постепенно,
На радость на нашу, кому – то на горе.
И белая стая – небесная стража,
Нам свет возвращает легко, беззаботно.
Дожили, допели, и что еще надо?
Огонь отразится в пенсне у Ф…
И в первый день творенья… Мой Фауст
Усталые звезды искрились, и море хрипело,
Не в хоре церковном, но все-таки девушка пела,
И облачных тройка коней уносилась к закату,
Ласкали нас волны и вдаль убегали куда-то.
Двенадцать героев на берег морской выходили,
Хранили тот остров, и сказки и песни любили
Послушать во мгле, не утихнуть уже звездопаду,
И чуду творенья мы были с тобою так рады.
Останутся снова поэмы и песни, и страсти,
Поэты в забвенье, и Слово в неведомой власти.
Останутся в мире лишь первые звуки творенья,
Усталые звезды коснулось внезапно забвенья.
И все, что до нас сотворили – оно ускользало,
И волны хрипели, и мудрость смывали безжалостно,
И новые свитки напрасно спасти мы пытались,
И там, в тишине обнаженные снова остались.
Вот так и живем, и теряем какие-то книги,
Лишь моря простор остается и страсти вериги,
А все остальное придумаем завтра мы сами,
И новые звезды опять засияют над нами.
И Фауст усталый, он бесу сегодня не верит,
Он мир этот чудный аршином своим только мерит,
И море, и небо над нами такая стихия,
И смотрим мы немо на шири и дали иные.
И облачных тройка коней уносилась к закату,
Ласкали нас волны и вдаль убегали куда-то.
Усталые звезды искрились, и море хрипело,
Не в хоре церковном, но все-таки девушка пела.
Князь Ярослав. Тысячу лет назад
Князь Ярослав, сильна твоя держава,
И лютый ворог голову склонил
Пред мудростью седого Ярослава,
Но сочтены твои труды и дни.
А что же дальше? Только грез лавина,
Всеслава гнев, и чародей в пути,
Он выгонит в снега жену и сына,
И сможет после в Киев твой зайти.
И вот тогда пойдут они войною,
И будут мощь и торжество делить.
И где-то там, над милою страною
Лишь тень бессильно в пустоте парит.
Да, было все, князья к тебе спешили,
И короли приют здесь обрели,
Когда и Русь, не ставшая Россией,
Была как третий Рим, но дни прошли.
И от мечей сынов твоих угрюмых,
Разрушен мир, и нет пути назад,
Монахов черных сумрачные думы,
Перун ярится, молнии летят.
Но где же Русь, и как без Ярослава,
Сдержать их пыл, не ясно, не пойму,
И только смотрит злобно и лукаво
Коварный Локи, видя эту тьму.
Повержен мир, из рабства не подняться,
И каждый свой удел усилить рад.
И только там, где молнии искрятся,
Ушедший князь пытается назад
Вернуться, только время не осилить.
И вот теперь один средь облаков
Несется он над рабскою Россией,
И видит мир, поверженный в полон.
Что было свято – стало только тенью,
Погиб Гаральд в сражении лихом,
И бедный Изяслав в ладье за теми
Другими мчится, слаб и не здоров.
И короли, покорные когда-то,
Теперь над ним смеются в грозный час.
О, Ярослав, страшны твои утраты,
И этот мир спасавший, он не раз
У Лукоморья снова ждет защиты,
Но грозный Велес слышит ли в тиши,
Предавшие сыны давно убиты,
И только Мудрый князь на Русь спешит.
Она заснула под пятой татарской,
Она подняться сможет ли, мой князь.
И только где-то дивный гимн остался,
О времени победном, веселясь,
Враги твои припомнили, как было,
Какой могучей оставалась Русь.
И бродит бедный всадник сиротливо
Среди миров, познав триумф и грусть.
А что же дальше? Только грез лавина,
Всеслава гнев, и чародей в пути,
Он выгонит в снега жену и сына,
И сможет после в Киев твой зайти.
Князь Ярослав, сильна твоя держава,
И лютый ворог голову склонил
Пред мудростью седого Ярослава,
Но сочтены твои труды и дни.
Белый медвежонок
Расскажи мне о том, как бушуют метели, и вьюги
Пишут снежные сказки на белой безбрежности поля.
Пусть огонь полыхает в камне, а в снежной округе
Белый мишка гуляет на этом бескрайнем просторе.
Он заметен едва, он в снегу утопает и злится,
Ведь добраться не может до нас и ввалится в наш дом.
Пусть усталый мужчина, пытаясь к медведю пробиться,
Позовет меня снова, в снегу мы утонем вдвоем.
Доберется до нас медвежонок, укрытый метелью.
Будет снова играть и рычать, и валяться в снегу.
И встречая рассвет, нам о чем-то веселом запели
Берегини несбывшихся грез, я заснуть не могу.
Сон метельный опять то ли прошлое миру являет,
То ли мне о грядущем какие-то знаки пришлет,
Только белый медведь и мужчина меня оставляют
Ненадолго, я знаю, и кто-то в мой дом заглянет.
И в бескрайнем просторе симфония дивной метели,
Нам реальность скучна, и нам хочется сказку понять,
Лишь погаснет огонь, бродят снежные белые звери.
И врываются в мир, чтобы в душах метели унять.
Пусть огонь полыхает в камне, а в снежной округе
Белый мишка гуляет на этом бескрайнем просторе.
Расскажи мне о том, как бушуют метели, и вьюги
Пишут снежные сказки на белой безбрежности поля.
Мир иллюзий и снов
Мир иллюзий и снов
разрушает безжалостно время,
Остаются печали,
они умножают страданья.
И в сомненьях своих
откровениям я больше не верю.
Ухожу в этот час, ненавижу
и грусть, и прощанье.
Молча мастер стоит,
и, пытаясь закончить картину,
Долго смотрит в упор
на бескрайнюю даль полотна.
Как прекрасно, что с нами
еще остаются мужчины,
И эротика грез за стихией
той страсти видна.
Мы живые, и там, где
таятся стихи и преданья,
Мы способны услышать
и музыку эту понять.
Люто зависть рычит,
тихо злоба скулит на прощанье,
Только в душах храним мы
сиянье снов и огня.
Тот Купальский костер,
никогда он уже не погаснет,
И печали веков не коснутся
нас в эти часы.
Мир иллюзий и снов,
от него уходила напрасно.
Улыбнулся мой ангел: —
Ты об этом теперь напиши.
И встречал меня снова
в своей мастерской на рассвете
Дивный мастер веселый,
и в нем тот огонь не погас.
Там слагались стихи,
подхватил их порывистый ветер,
И куда-то унес,
и растаяли вирши в тот час.
Если слово бессильно,
то будут и краски и звуки
Прорываться сквозь дебри
слепой и оглохшей души.
Улыбнется победно мне
Мастер за миг до разлуки,
Только ангел шепнет:
– Ты об этом потом напиши…
И в сомненьях своих
откровениям я больше не верю.
Ухожу в этот час, ненавижу
и грусть, и прощанье.
Мир иллюзий и снов
разрушает безжалостно время,
Остаются печали,
они умножают страданья.
Сага о вольных волках
Волки выли о том,
что уже надвигается осень,
И вчерашние сны, нам
покажутся грузом случайным,
И в тумане страстей мы у них
еще в полночи спросим,
Как там жить среди псов,
даже если они одичали?
Только это не в счет, что с них взять,
их давно приручили,
Им не выжить в лесу,
и они это, бедные, знают.
Мы уходим в отрыв,
мы о них, об убогих забыли,
Пусть у ног у хозяйских
свободу они вспоминают.
Мы уходим в туман,
где живут наши дивные сказки,
Не вернемся назад,
где так тесно давно от собак.
Осень так разноцветна,
на лес пусть взирают с опаской,
И поют свои песни,
где много и женщин, и драк.
Пусть поют о страстях,
только кто им, легавым, поверит,
Им Луна – только призрак,
и ярче горят фонари.
Но рожденные псами
не люди еще и не звери,
Вот и мечутся где-то в тоске,
и в преддверье зари.
Мы уходим в отрыв,
мы шалеем легко от свободы,
Подчиниться? Оставьте,
какая нелепая спесь.
В этой осени снова
танцуем мы, веря исходу,
Растворились в тумане,
поем свою лунную песнь.
В душах, вольных навеки
какие-то тайны сокрыты,
И колдуньи приходят
к нам в полночь на этот простор,
И звенит в небесах наша
страсть, и свободой увиты,
Мы бросаемся в Пекло
и таем в безбрежности гор.
Воют псы на цепи,
к нам они захотели вернуться,
Но порвать ли им цепи?
И стать ли волками опять?
И с порывами ветра осеннего
волки проснутся,
Чтобы мир посмотреть
и себя ему вновь показать.
Мы смеялись над цепью,
плевали на ваши охоты,
Нам осеннее танго
унылого вальса милей.
Разве пес понимает,
что есть высота и свобода?
Вольный ветер, простор,
о, отрадная участь ЗВЕРЕЙ!!!
И в тумане страстей мы
у них еще в полночи спросим,
Как там жить среди псов,
даже если они одичали?
Волки выли о том,
что уже надвигается осень,
И вчерашние сны, нам
покажутся грузом случайным.
Зимние сказки заповедного леса
Холод душу сковал ледяной пеленой,
Хрипло кот закричал:– Что же будет со мной?
Домовой заскулил, словно раненый пес.
Все морозы с собой этот гость им принес
Ворон каркал всю ночь, нагнетая беду,
И по снегу к нам души умерших бредут,
И плетется куда-то в тумане Змея,
И не слышится свиста во тьме Соловья.
И сидел в тишине Позвизд злой у огня,
И ругался с Ягой, люту долю кляня…
А Яга вдруг запела о миро другом,
И металась метель, было снежно кругом.
К ним пробрался из леса теней Соловей,
Говорил наш повеса о доле своей.
Мол разбойничать больше бедняге невмочь,
Надвигалась на мир новогодняя ночь…
Тьма готова всю землю навеки сковать.
Только стала Метелица вдруг колдовать,
И кружиться в тиши, засмотрелся Старик,
И седою главою устало поник.
– Что-то худо мне нынче, – он нам говорил,
Домовой вдруг проснулся, как волк там завыл,
А Метелица пляшет, смеется во мгле,
Бродят тени по скованной вьюгой земле…
И в объятия злого спешит старика,
– Что ты грустен и сед, потанцуем пока,
Пусть огонь разгорится, пусть кот запоет,
Ведь без песен его лето к нам не придет…
Встрепенулся, и шубу откинул он прочь,
И продлится еще та метельная ночь.
Снег летит в небеса, ведьма пряжу придет,
Нас спасут чудеса, к нам придет Новый год.
И из чащи навстречу выходит медведь:
– Кто посмел там плясать, кто осмелился петь.
Волк-буран, за Кащеем усталым спешит,
Тихо тонет в сугробах, и в пропасть летит.
Эта ночь так волшебна и так хороша,
За метелицей снова несется душа.
До рассвета лишь миг, новый день, тишина,
А волшебная ночь, как метельно темна.
Я волк одиночка
Посвящается Раймо Сумманену
Я волк одиночка, не стать мне послушным щенком,
У ног твоих снова замру и растаю вдали.
Но кто-то еще приручить все пытался волков,
И кто-то хотел подарить эту прелесть любви.
Я волк одиночка в просторе безбрежном степей,
Холодная влага мне лапы омоет и снова
Я буду метаться и выть на луну – я ничей,
Меня не пугает каприз и не ранит вдруг слово.
Едва повстречав тебя, я попрощаюсь опять.
И буду в тревоге, и буду в пути я и знаю.
Не быть на цепи, мне, а Велеса снова встречать,
И в схватку идти, эти вольные дни вспоминая.
А где-то в тумане растаяли верные псы,
Князья и девицы их снова зовут за собою.
Погладят, прогонят, свободу швырнув на весы,
Я волк, а не пес, в этой схватке не сдамся без боя.
Но если однажды мне стать суждено на пути,
Тогда берегись и молись, о, красавица злая.
Легко загрызу, пока когти и даже клыки
Мне служат исправно, я жалости больше не знаю.
Пусть пес заскулит, лишь заслышит мой вой вдалеке,
Пусть воин оружие снова в тумане хватает.
Я волен и зол, не вести меня на поводке.
Что гнев или ласка, я знаю, любовь убивает.
Но кто-то еще приручить все пытался волков,
И кто-то хотел подарить эту прелесть любви.
Я волк одиночка, не стать мне послушным щенком,
У ног твоих снова замру и растаю вдали .
Маскарад призраков. Последний бал
23 июня День рождения А. А. Ахматовой
В доме, заполненном светом нездешних страстей
Ждет королева своих запоздавших гостей.
Что там осталось от странного замка в тиши?
Темной аллеи мираж, не спасти ей души.
Вот они снова приходят в покинутый дом,
И говорят о потерянно друге своем,
Пьют за здоровье, за Музу, потом за стихи.
Слушают музыку ветра, шаги их легки.
В их невесомости боли и радости нет.
Лишь королева все видит – и знак тот, и свет.
К темной аллее метнулась внезапно душа.
Кто-то вздохнет обреченно: – Она хороша.
– Да хороша. Отчего же не в меру грустна?
– Мужа убитого ждет до рассвета она.
Нам же пора, мы не будем мешать, господа!
Стройная тень, иногда он приходит сюда.
Только Летучий Голландец напрасно спешит,
Ей не уйти от страстей, миражей и обид,
Прошлое жжет и в грядущем им жить не дает.
Кто это там так красиво и звонко поет?
– О, дорогая, не слушайте, там Крысолов,
Он их чарует, забрать их с собою готов.
Нам же туда не пробраться, останемся тут.
В доме, заполненном светом, все гости встают.
И растворяются где-то за миг до зари.
Лишь королева пред ним обреченно стоит.
– Я отпускаю, тебя мне теперь не спасти.
И капитан отвечает ей тихо: – Прости,
На море буря, и я погубить не могу
Душу любимой, я Музу свою сберегу.
Тонкие руки внезапно метнулись к нему,
Но обнимает бессильно кромешную тьму.
И Крысолов оставляет, и замок пустой…
Плачет бессильно, смеется она над собой,
Отняли все, все ушли, королева одна,
И обреченно ей светит в тумане луна…
Свет отраженный не может согреть и спасти.
Вот и осталось шептать обреченно: – Прости.
И для поэмы героя едва ль отыскать.
Но маскарад продолжается, и танцевать
Кто-то чужой приглашает, покорна она,
Мастер уходит, а ты оставаться должна,
Силы оставили, воля предательски лжет,
Но обреченно шагнет королева и ждет,
То ли расправы, а может триумфа, гроза,
Мертвого мужа бездонные видит глаза.
И обнимает напрасно ее тишина.
– Пани сегодня осталась, я вижу одна.
Как на Шопена похож, да откуда тут он?
Трепет «Баллад» этот звон, этот горестный стон,
Выход, мазурка, и как же ему отказать.
Женщины дальней, ревнивой ты видишь глаза.
В этой мазурке смеясь, утопает она,
О, королева, она далека и больна…
В доме, заполненном светом внезапных страстей,
Ждет королева своих запоздавших гостей….
Кружатся тени и призраки рядом в тиши,
И не спасти обреченной на страсти души…
Бал завершится, но Мастера ей не спасти,
– Можно остаться? – Но ты ни о чем не проси,
Все отдадут, только могут они отнимать.
И в тишине проступает Пилат, и опять.
Лунной дорожки незримая тянется нить.
Надо уйти и о главном еще говорить.
Но остается, чтоб горе испить до конца,
Маска не скроет во тьме очертанье лица.
Полночь все длится, и вечен ее маскарад.
Знает царица – никто не вернется назад…
Грустная песня одинокого волк
Я видел Осень в золотом наряде,
О, как она плясала на ветру.
И ежик затерялся в листопаде,
И бабочки затеяли игру
Прощальную, и только мне не спится,
Брожу во мраке я совсем один,
И на носу зима, и нет волчицы,
С кем зимовать? С характером моим
Ужиться трудно, вот и разбежались
Да так, что не угнаться по грязи.
Не усмирить пленительных красавиц.
Куда же ты, волчица, погоди.
