Она с другим, она меня не слышит,
И в песне Леля горестный итог,
А листья к лапам падают все тише,
Я просто старый одинокий волк.
И даже Ний уже не улыбнется,
Когда к нему я снова загляну.
Лишь кот Баюн ругает и смеется,
Когда один я вою на луну.
А как не выть, ведь там, в тиши, в тумане,
Все волки в стае, и полно волчат,
Судьба – злодейка лишь меня обманет,
Охотники внезапно налетят.
Загонят снова в гиблое болото.
Я там русалку присмотрел одну…
А чем такая жизнь, но не охота
Идти ко дну, повою на луну….
Жизнь одинока, но она прекрасна,
Я укушу злодея Баюна,
И зайца отпущу, еще не праздник,
Но Дева Осень есть, и есть луна.
Видать, не все потеряно для волка,
И где-то там средь листьев золотых,
Волчица молодая, буря смолкла,
Кружилась в снах отчаянных моих.
Люди, вы звери! Монолог глупого волчонка
.
Я глупый волчонок, пришедший из дивного леса,
Меня Василиса однажды легко приручила,
А после украла тихонько одна Поэтесса,
И спрятала бабка, на цепь вдруг она посадила.
– Ты будешь собакой, мое охраняй вдохновенье,
Пугай моих злыдней, они одолели внезапно.
И вой на луну, напишу я поэму последнюю.
Сижу на цепи, она пишет и воет с азартом.
И вдруг в тишине пролетает куда-то ворона,
И там Соловей мне поет, разорался повеса,
И смотрит Старуха во мраке, легко, удивленно,
И снится мне тайно огонь заповедного леса.
Явился вдруг черт, а чертей она очень боится,
И стал он пугать, и рычать, обомлела старуха.
Он цепи порвал, вместе с ним я тогда растворился,
И больше ни слуху о бабке суровой ни духа.
Мне черт говорит: – Несмышленый и глупый волчонок,
Влюбился в царевну, и что из любви получилось?
И только луна все взирала на нас удивленно
И раны от цепи чертенок и ведьма лечили.
А после мы шли по тропе заповедного леса,
Туда, где у озера снова была Василиса.
– Куда ты девался, – спросила устало принцесса,
Тебя я искала, наверное, ты заблудился.
Не стал говорить я девчонке о злобной старухе,
Я знал никогда мне не стать ее верной собакой,
И только в лесу заповедном я радостно слушал
Веселые сказки, огонь там мерцает во мраке.
И что вам сказать, о беспечные люди, вы звери,
И ваши поэты бывают всех прочных страшнее,
Я глупый волчонок, но вам никогда не поверю.
В лесу покусаю, сюда приближаться не смейте.
Нам не страшен Хэллоуин
Мышей перекрасим, а кошек поймаем опять,
И с ведьмами будем всю ночь до утра танцевать.
И пусть чародеи там бесятся, нам нипочем,
Мы вместе с Балдою их снова в свой лес уведем.
И Дикой охотой закончится наш Хэллоуин.
Мы их победим, мы с тобой и тогда устоим,
Мы черти, а значит нам духи чужие – пустяк.
Мышей перекрасим, котов переловим и так
Потом веселиться мы с ведьмами снова начнем,
Что вспомнят в гробу лишь о празднике духи своем.
Еще пожалеют, что с нами связались они,
Уже испугались? В глаза их смелее взгляни.
В лесу заповедном в плену у веселых чертей
Все гоблины будут, на праздник шагай поскорей.
Там ведьмы такие, там белые мыши опять,
Забыв про страшилки устали с чертями плясать.
И Див в полутьме, их давно от проказ отучил,
Даешь Хэллоуин, мы на праздник спешим, не грусти.
И лопнул от злости и канул во тьму чародей,
Ни дна, ни покрышки, пошли же на праздник скорей.
Там белые мыши, и больше коты не шалят,
Там юные ведьмы еще нас с тобой удивят..
И так веселиться, мы с ведьмами снова начнем,
Что вспомнят в гробу лишь о празднике духи своем.
(Песенка чертей заповедного леса)
Песенка Болотного духа Сказки заповедного леса
Нет в мире болота уютней, чем это.
Какие лягушки вокруг, камыши.
Вот так и лежал бы в тиши до рассвета.
Да черти мешают, хоть пой, хоть пляши.
Болотные черти такие бродяги.
Все ищут русалок, да где же их взять?
Напрасно Кикиморы стонут, бедняги,
с чертями им справиться, где уж.
Резвясь.
Они перероют любое болото.
Да так, что покоя лишат упырей.
И снова заботы, и снова работа,
для милой жены, для красотки моей.
А я все лежу, и луною любуюсь.
И жду появления Пана опять.
Я мог обольстить бы русалку любую,
Да хлопотно с ними, и звезды достать
Потребует снова, а я расхворался.
И старая скоро покинет жена.
И Леший распелся, и бес расстарался.
Но прелесть, какая стоит Тишина.
А если бы волки так странно не выли,
Да если бы черти мои присмирели,
Но все -таки как восхитительно в мире,
и слушая Пана ночные свирели,
Я помню о том, что когда-то случилось,
и как Лешачиха поет в камышах.
Ах, черт, упыря упустили, на милость
теперь не надейся, но жизнь хороша.
Пусть снова изловят его и приколят.
Куда удерут от меня упыри?
Да где ты отыщешь болото такое?
Вот так и лежу от зари до зари.
Устал, я устал, но русалка-колдунья
такой мне массаж на заре сотворит.
И ведьмы станцуют еще в полнолунье.
И слышатся песни до самой зари.
Сага о снежном тигре и Жар-птице
Он столько метался по снежному миру
Забытых страстей и отчаянных грез,
Что силы оставили, хочется тигру
Забыться, заснуть и обидно до слез,
Что где-то в тумане растает тигрица,
И больше уже не вернется назад.
Здесь снег и туманы, он просто боится,
Взглянуть этой ведьме жестокой в глаза.
Он тигр, и прожить в этом мире достойно
Так хочется зверю, забывшему нежность.
Отвергнутым быть – это грустно и больно,
А тут снегопад и его безмятежность.
Задумался он, замечтался о чем-то,
И в сон очарованный вновь погружен,
И только надежда – смешная девчонка,
Ведет его в тропики страсти, и он
Умчался туда, не надеясь, не веря,
Что там, среди скал, нависавших над морем,
Она укротит в нем жестокого зверя,
Она и с богами, и с тигром поспорит.
Не верил и все-таки шел виновато,
К девятому небу, о Данте не зная,
И страсть, и любовь, как мечта и расплата
Останется с ним, этот дар принимая.
Очнется в каком-то внезапном сиянье,
И станет единственным в мире чужих,
И где-то остались мечты и страданья,
Он сильный, он главный, среди остальных.
Поэт средь вождей, или вождь для поэтов,
Он ей подчинится с веселой усмешкой,
Жар-птица, в сиянии яростном света,
Светило для тех, кто устал и замешкался.
Приснится ему снегопада лавина,
Мороз все зверевший, какая – то дева,
Порочна пред всеми, пред ним же невинна,
И Велес, заставший в тумане от гнева.
– Ты тигр, поднимайся, тебе не пристало
Остаться бессильным и выть, замирая.
Рванулся в безбрежность, она танцевала,
Его в эту бездну страстей увлекая
…
Пусть каждому тигру Жар-птица осветит
Остаток пути в снегопаде внезапном,
И песню о страсти споет ему ветер,
И в небо забросит с веселым азартом.
Белый волчонок
– Мама, зачем я родился белым?
– Такое порою случается, милый.
– Как же случилось? Все волки серы.
И как мне поладить со стаей и с миром?
– Не все приживаются, ангел мой, в стае,
А белые, знаешь ли, одиноки.
– Прости меня, мама, я мир оставил,
Такой привычный, такой жестокий.
Не жди, домой не смогу вернуться.
А гостем дома быть не желаю.
– Но на чужбине не остаются.
– Да почему же, там выживают.
– Да, выживают, а жить когда же?
Душа металась в глуши Урала.
И Домовой тебя ждал, вот скажет:
Когда же твой парень придет, бывало.
Тогда ночами ему ты снился,
Теперь тебя мы едва б узнали,
Ты возмужал, ты так изменился,
И ждать возвращения мы устали….
Но где-то там, за чертой, однажды
Столкнемся снова в тумане белом.
Мой мальчик, нам ты тогда расскажешь,
Где был, как жил там, и что ты делал.
Ну а пока в пелене тумана
Мне снится снова белый волчонок.
Он тихо спросит:– Скажи мне, мама,
Зачем родился я в мире черном?
И белым облаком за горами
Он вдаль стремится и тает где-то.
Нет места белым им в серой стае,
Пусть не коснутся его там беды….
Пусть будет мир к нему ласков снова,
Ведь надо где-то прижиться белым.
Он помнит мир, не забыл он Слово,
И пусть его обойдут все беды.
И белой птицей душа над снегом
Несется к дому на миг единый.
– Скажи, зачем я родился белым?
– Ну что ж поделать, о, мой родимый…
Рыжий ангел в городе снов
Рыжий ангел метался по городу снов и иллюзий,
То в толпе он терялся, то с листьями в небо летел,
И улыбкой его провожали и дети и люди.
Не до ангелов нам, если столько событий и дел.
Он хотел им сказать, что нагрянула теплая осень,
И немного осталось в Сибири продрогшей тепла.
Я спешила к тебе на свидание вечером, в восемь.
Но на Любинском в сквере на ангела я набрела.
Он лежал с перебитым крылом и смотрел виновато.
– Уходи, дорогая, ты можешь к нему опоздать.
Мерс куда-то летел, замечтался, и это расплата,
Я подвел тебя снова, а надо мне было спасать.
Я сидела в тени, позабыв о тебе и о встрече,
Зажигались огни, все спешили во мгле по домам,
Говорят, что об ангелах грезят поэты и дети.
Только резкий звонок монолог мой тогда оборвал.
И наемный убийца шагнул в пустоту обреченно,
Он наткнулся на ангела, и с перебитым крылом
Рыжий вестник метнулся, крича ему снова о чем-то.
Мы останемся в доме прохладном и кофе попьем.
Скорой помощи рев, это он, это он промахнулся,
Ты останешься жив, хмурый доктор не спит в эту ночь.
Распахну я окно, чтоб к реальности снова вернуться,
Рыжий лист, словно кот, примостился спокойно у ног.
Я с улыбкой его провожала потом на рассвете,
Не до ангелов нам, если столько событий и дел.
Говорят, чтоб об ангелах грезят поэты и дети,
То в толпе он терялся, то с листьями в небо летел.
Анна и Адмирал Омские легенды
Заснула Анна, в листопаде снов,
Пытается увидеть адмирала,
А он стоит, спокоен, вечен, нов,
И осень осенила у причала
Скитальца, и иные миражи
Ему видны, и в этой синей дали,
Уходит в море, продолжает жить,
И Анна спит, забыв про все печали…
Век викинга прекрасен и суров,
А он из той породы, понимаем,
И только в вое заплутавших псов
Тот белый волк прекрасен и отчаян,
Среди собак ужиться ли ему?
И сколько ни корми, он смотрит в море.
А Анна, одолев немую тьму,
Ворвется в мир, с охранниками споря,
Изгнание, охота на волков,
Все это недоступно адмиралу,
И в тишине смолкающих шагов,
На краешек кровати он устало
Присядет, и касается щеки
Его рука: – Но что еще случилось?
– Все хорошо, любимая, поспи,
Нам сам Нептун оказывает милость.
И Анна спит в объятиях судьбы,
И только осень вести ей приносит.
Не скажут палачи, что он убит.
Не скажут, но она их и не спросит.
Не сможет волк среди дворовых псов
Ужиться – это Анна понимает,
И крепко спит под звон колоколов,
А в небесах там Лада все рыдает…
Его у Тарских встретили с утра,
По Любинскому снова он проходит,
И ищет Анну на семи ветрах,
Зовет и ждет, но больше не находит.
А он стоит, спокоен, вечен, нов,
И осень осенила у причала.
Заснула Анна, в листопаде снов,
Пытается увидеть адмирала.
Мой Демон
Он пришел и уселся устало,
Отстранившись на миг от огня.
Это ветер бумаги листает,
Упрекая устало меня,
Говорит он, печали отринув,
И хлебнув обреченно вина,
– Я сегодня Сальери покинул,
У меня ты осталась одна.
– Быть не может, откуда такое?
Миг до встречи с тобой, мой герой,
Но рояль обреченно откроет,
Что за музыка, Демон со мной…
Моцарт мертв, за окошком прохлада,
Осень скоро столкнется с зимой
И в объятьях Нескучного сада
Мой поэт, хотя вряд ли он мой…
Он немой от любви и участья,
Мог бы все навсегда изменить,
Но боится, как бури, он счастья,
И его ли за это винить?
Незнакомец курил и смеялся,
Тихо скрипка смолкала вдали,
Он один в этом мире остался,
Я отпрянула, и корабли…
Над Нескучным в тумане парили.
Он развеял мечту: – Облака.
Но звала Мефистофеля ты ли?
Я ошибся, пока же, пока.
Он ушел в пустоту, и печали
Заедала конфетами вновь.
Как пронзительно птицы кричали,
Улетая за демоном в ночь.
А в поле Метелица дивная
А в поле Метелица дивная кружится,
Какая хвороба, какая кручина,
И что же тебе, мой любимый, недужится?
Уводит куда-то в ненастье мужчину…
И что же тебе из былого запомнится?
И в старости грозной внезапно помянется?
Как Лада заглянет усталая в полночи.
И Снежною Девой к рассвету останется…
А в поле метель от страдания белая,
Заносит следы и дороги запутаны,
Мой призрак печальный, о, что я наделала,
Когда в недоверье и ревность укутала..
Душе твоей снова в тумане неможется,
И ей остается тоска и страдания,
И в лютую стужу тревоги умножатся,
Там ветра унылые слышу рыдания…
Там песня внезапно во мгле обрывается,
А в темной аллее все призраки мечутся,
Над нами Метелица тихо склоняется,
И кто-то чужой к нам спешит опрометчиво.
Но что же тебе, мой любимый, недужится,
Какая тебя обнимает Метелица,
Душа, обессилив, над бедами кружится,
Пусть все успокоится и переменится….
Мы славяне
На закате нам снились погасшие луны,
И русалки в тиши до зари танцевали.
Там и души остались отчаянно юны,
Мы славяне, мой друг, мы не знали печали…
Мир славян – это дивная смесь расставанья,
За которой последует новая встреча.
И улыбка прощенья, и горечь признанья,
Там остались мы вместе на весь этот вечер….
А потом на рассвете в туман уходили,
И тонули внезапно в той светлой печали.
И прекрасные боги нам верно служили,
И во тьму увлекая, о страсти вещали.
Мир, где нет, и не будет крещенья иного,
И где сгинул Владимир, уплыв в Византию.
Что осталось? Наш Велес, свободны мы снова,
И расправила крылья над Русью Россия.
Параллельных историй пленительны звуки.
И гармония там, и прекрасные лица,
Мир не знает вражды, пустоты и разрухи,
На курганах нам с предками встретившись, слиться.
Там и души остались отчаянно юны,
Мы славяне, мой друг, мы не знали печали…
На закате нам снились погасшие луны,
И русалки в тиши до зари танцевали.
Прогулка по столице в ноябре
В голосе страстей бессильный ропот
И столицы грозовой провал.
Отыскать любовь свою попробуй,
Там, где черный кот повоевал,
И уехал на трамвае в пропасть,
Приложив к магниту проездной.
Отыскать любовь свою попробуй,
Осенью печальной, не весной.
Надо у Сокольников причалить,
И пройти от вышки вглубь аллеи,
Чтобы снился темными ночами
Призрак капитана, не жалея
Там поэтов музы награждают,
Ведая секреты мастерства.
Там нас откровения встречают,
И звучат пронзительно слова.
Ангел из Чертанова – он с нами,
Он, смеясь, навек соединит
Тех, кто осторожными шагами
Шли друг к другу, чувствуя магнит.
В зале шумно, музыка чарует,
Как близки мы в этот дивный час,
В голосе страстей и ведьма чует,
Что рождалось в этот вечер в нас.
В этой вечной музыке полета,
Скрипка прорывалась, вдаль неслась,
И Ирина видела кого-то,
И свершилось чудо, и у нас
Не хватило слов для откровений.
Небо и земля сошлись на миг,
Вырывая души из забвенья,
Мы ворвались в засыпавший мир.
– Пристегнись, – как это безрассудно.
И теряясь в суете огней,
Ощущаю – радостно и чудно
Спутницей вдруг сделаться твоей.
Так светло, влечет меня стихия,
В пропасть грез, туда, где в краткий миг,
Ангел из Чертанова – мессия,
Подарил нам суматошный мир.
Помахал с улыбкой на прощанье,
И растаял в тишине ночной…
И спешила Демоны отчаянно,
Ужин при свечах, и выходной,
Все еще наступит, и мгновенье,
В вечность превратится в этот миг,
Словно бы строка стихотворения,
Фауст мой из пустоты возник…
Баллада о вечной любви
Анне будет сниться адмирал,
Уходящий в свой поход последний.
Снова в бездну, в пропасть и провал,
И звезда сияет там, над бездной.
Знаешь, мы, наверное, пришли
В этот мир, ведомые звездою.
Чтобы Анна в грозовой дали
Снова дерзко спорила с судьбою.
Чтобы лунный ангел в тишине
Ждал меня покорно у причала,
И молилась женщина, во сне,
Как она любила адмирала.
– Анна, Анна, твой печален лик
Над Иркутском грозовые тучи,
В сонме душ не различая лиц,
Знаешь, затеряться в бездне лучше.
Но опять присела у огня,
И о чем-то говорит устало.
И с портрета смотрит на меня,
Там теперь молясь за адмирала…
Бродит Анна, наш покой храня,
Перед грозой опять расправив плечи,
И в мерцанье дивного огня
Адмирал всегда спешит навстречу.
Жены остаются за чертой,
Звезды – их возлюбленные светят…
Женщина склонилась над тобой,
Самая любимая на свете….
В каждой жизни встретит нас любовь.
Без нее – нелепая забава….
И парила Анна над тобой…
И звала из бездны Адмирала..
Сказ о Лунном ангеле
Ангелы в слезах уходят в небо,
Словно птицы, покидают лес
О. Чертов
Лунный ангел метался в просторах столицы,
И поэта искал, чтобы к нему прилуниться,
А поэт торопился на встречу с работой,
У него и цветы, и дела и заботы.
Лунный ангел пытался сказать ему тихо,
Что в заснеженном мире, где радость и Лихо,
Без него одиноко живет в суматохе
Дева грез, потерявшись в безумной эпохе…
Но не слышал поэт эти тихие стоны,
На столицу смотрел он как будто влюбленно,
И не ведал, что там, где снега веселятся,
Деве ангелы снова внезапно приснятся.
Много дел и забот в суете у поэта,
Вот и бродит наш ангел в сиянии света,
И Луна его снова ласкает напрасно,
Трудно в мире остаться навеки безгласным.
И тогда он помчался в просторы Сибири,
Чтобы там отыскать ее, дали и шири
Не страшны, но крыло у скитальца болело.
И Луна в той метели уже не блестела.
– Не добраться, и ей не сказать про поэта,
И тогда закружился в тумане рассвета,
И увидела дева пленительный танец,
Улыбнулась и крикнула громко: – Останься.
– Не могу, мне пора возвращаться в столицу.
– Пусть поэту твой танец хотя бы приснится.
И тогда он поймет, что в тумане метели,
Мы любили и жили, быть вместе хотели.
Но в огромной стране, где и ангелы немы,
Остается луна, и туманное небо.
Этот танец, он песней нам стал лебединой,
Но любовь растопила метели и льдины.
И поэты останутся с нами, и птицы,
Лунный ангел воскреснет, и будет мне сниться
Этот танец в метели, темны и туманны,
Мы воскреснем, очнемся еще от дурмана.
Нас обнимет любовь, как Метелица, снова.
И звенит в поднебесье отчаянно Слово…
Это ангелы с неба с метелью вернулись,
Чтобы мы позабыли тоску и очнулись…
Тамерлан и Царь-девица
Идет хромец к столице обреченной,
И мечется в отчаянье Москва.
Князь Дмитрий мертв, Василий удивленно
Для воинов все подобрал слова.
И ждет разгрома юный князь, в тумане
Мерещатся воителя полки.
И лишь Владимир князя не обманет:
– Мы будем биться, хоть дела плохи.
Легко сказать – навстречу Тамерлану,
А он сильнее будет, чем Батый,
Идут полки, растаяли в тумане
Былые страхи, русский богатырь
Не отступал, но как же с ними биться,
И вот тогда печальная Москва
Отправила к Тимуру царь-девицу,
Княжна София с ним в ту ночь была.
Не знал никто, ни наши, ни чужие,
Как эту ночь он проводил без сна,
Молилась в келье снова Евдокия,
Но истомила дева, и она
Осталась только призрачной наградой,
Не вышел из шатра в тот день Тимур,
Все грезилась в потоках звездопада
Славянка непокорная ему.
Он постоял тогда перед Москвою
В отчаянье и повернул коня.
Владимир и Василий меж собою
Переглянулись, тишину кляня.
Им все казалось, будто буря грянет,
А появилась радуга любви.
Растаял где-то Тамерлан в тумане,
Князья остались в тишине одни.
– Уходит он, – твердили обреченно
И радостно усталые полки.
И это все из-за лихой девчонки,
О, Господи, помилуй и спаси.
Княгиня Софья в монастырь молиться
Отправится, забыв кошмар, туман,
И слышит сказы там про царь-девицу,
Ей снова снится грозный Тамерлан.
Ее Москвы не тронуть обещает,
Он страстен был и нежен в эту ночь.
И лишь звезда Тимура ослепляет,
Так победила Витовита дочь…
Ни муж и ни отец, – никто не знает,
Она в могилу тайну унесет.
И хмурый князь, пируя, намекает,
Что от кошмара чудо их спасет…
Когда мужчины дать отпор не в силах,
Когда беда нависла над Москвой,
Она опять в тумане проносилась.
И уводила в пропасть за собой,
И тот, кто победит в кровавой битве,
Сдается ей, волнуясь и шутя,
И пусть творят легенды и молитвы,
Царь деву победить им всем нельзя.
Наполеон мечтает о Марысе,
И Тамерлан грустит во тьме ночной.
Напрасно тучи черные нависли,
Он с ней сражался, снова не с Москвой..
И воеводы говорят о чуде,
И хмурится устало юный князь.
Не верит, что сражения не будет.
Воитель уходил во тьму, смеясь.
Батый и непокорная княжна
Батый сердит, сгоревший Киев внемлет,
Но не понимает грозных слов,
Он, покоривший призрачную землю.
Еще пирует у ночных костров,
И русский князь, покорный и усталый,
Не хочет пить кумыс его речей,
И где-то, словно горлица, взлетала
Княжна над ним, и уносилась в степь.
Мир покорен, но не послушен хану,
И надо что-то резко изменить.
Там колокол, звеневший неустанно,
В Софии обещает схоронить…
Батый сердит, он верит, что проснется
Страсть и надежда в душах у славян,
И мир татарский с Русью – вот где Солнце,
Соединится, от мечтаний пьян
Надеется, батыры там родятся,
Сильны, как русы, и красивы, но,
Какой-то бес все продолжал смеяться,
Отравлены и думы и вино.
Сквозь дым пожара к пропасти княгиня
С наследником шагнула с высоты,
Батый багряный плащ легко откинет,
И встанет отрешенно у черты,
Волхв и священник в этот миг едины,
Все против хана, Киев догорит,
Князь Ярослав, узрев его руины,
Ходил по пепелищу до зари…
И никого в тумане не осталось,
И степь зовет Батыя в грозный час,
Лишь тень княгини пред конем металась
И исчезала, колокольный глас
Ему приснится позже, на закате,
И встрепенувшись, он пойдет на Русь.
И вдохновенье дикое охватит,
Там воины воскресли, там дерутся….
Там тень княгини, им непокоренной,
Сведет в могилу, и хрипит Батый.
Князь Ярослав седой и отрешенный,
Смотрел с тоской на даль степей и ширь.
И Александр, победитель шведов,
Придет к нему с поклоном на заре,
Но Русь жива, и путь ее неведом,
В жару, в степи там сокол на заре,
Как древний Волхв, несет ему проклятье.
И победитель воет от тоски,
И ведьма, сотворившая заклятье,
Смеется сквозь туман, к нему летит.
И окруженный женщинами, дремлет,
Готов весь мир швырнуть к ее ногам,
Батый сердит, он проклинает землю,
Которую я хану не отдам.
Князь Александр склонил пред ним колени.
Мир пошатнулся, Киев догорел,
И только волхв далекий вдохновенно
Батыя извести всегда хотел.
Он, покоривший призрачную землю,
Еще пирует у ночных костров,
Батый сердит, сгоревший Киев внемлет,
Но не понимает грозных слов….
Мой Рыжий ангел
Гадает рыжий ангел на ромашке,
Галдят в тумане призрачные птицы,
В разгаре лето, хочется поблажки,
Но жар палит устало и сердито.
У озера лесного феи дремлют,
И кот Баюн в финале новой сказки
Покажет нам ту призрачную землю —
Лес заповедный и русалок маски….
За ними звездно, лица не скрывая,
Не отражаясь в озере безбрежном,
Они еще нам жизнь натанцевали,
Когда смотрели в пропасть безмятежно.
Гадает рыжий ангел на ромашке,
И все там получается так складно.
Как в ласковом, забытом мной романсе,
Звезда сияет, тихо и отрадно.
От чаянья любви вздыхают души,
И притяженье так влечет в аллею.
И только гром внезапный все нарушит,
Толкнет в объятья, там цветок алеет.
Исполнит он желанье наше, знаю.
Последний лепесток твердит, что любит.
Там на ромашке ангел мой гадает,
И молния осветит и разбудит
Чертенок за левым плечом
Чертенок за левым плечом усмехнулся,
О чем-то запел, рог устало чесал.
– Смотри-ка, а он к тебе снова вернулся,
Как странно, признаться такого не ждал.
Сама удивленно и долго смотрела
На звезды и бездны в тиши у окна,
Вернулся, казалось, что не было дела,
И знала, что я ему вряд ли нужна.
Но жизнь удивительней сна или сказки,
И вряд ли мы что-то могли угадать.
Чертенок посмотрит из мрака с опаской.
– Ну, если ее ты заставишь страдать.
Смеется:– Какой ты оранжевый ныне,
А я так устал от зеленых чертей,
Без вас задыхался я в знойной пустыне,
И понял, что стал я чужой и ничей.
Соскучился, ну принимайте же, братцы,
Всегда для гостей был приют на Руси,
Признаться не верил, что в силах добраться,
И все же дошел, ты пойми и прости.
– Смотри-ка, а он к тебе снова вернулся,
Как странно, признаться такого не ждал.
Чертенок за левым плечом усмехнулся,
О чем-то запел, рог устало чесал.
Смерть поэта
Как только ночь коснется мирозданья,
И выпито прокисшее вино,
Сосед-поэт, забыв про все страданья,
Читает Блока, от любви хмельной.
Он на балконе, словно на трибуне,
Забытого Неронова дворца,
Читая Блока, уверяет, будет
Прекрасной Дамы свет, и тень лица
Испитого в тумане проступила,
Несмело, но достали пистолет
И на разборке, средь бандитов мимо
Летящих, был в ту ночь убит поэт.
Прекрасной дамы утонченный профиль,
Она коснулась онемевших губ,
Сирены, полицейские: – Все пропил.
Пришла старушка: – Что ж вы душегубы.
И Блок смотрел с небес на эту драму.
Он за спиной Двенадцати затих.
Погиб поэт, суровый и упрямый,
И на рассвете даже ветер стих.
Братки дела, как и всегда, решили,
Сгорел не Рим, но где-то в тишине
К нему друзья забытые спешили
И утверждали: «Истина в вине».
А мы вины своей не признавали,
И радовались – Пуля не ко мне.
И только тени дивные мелькали,
А истина, конечно же, в вине.
И вот теперь, забыв про все страданья,
Читает Блока в небесах хмельной.
Как только ночь коснется мирозданья,
И выпито прокисшее вино.
Сказочная ночь
Что-то ведьмы разлетались
над заснеженной равниной,
На часы взгляну – осталось
три часа до Хэллоуина.
За окошком черти плачут,
это злыдни одолели,
Все могло бы быть иначе,
распахни скорее двери,
Не сиди сегодня дома,
тыквы больше не спасают,
Мы идем к костру, ведомы
хороводами красавиц.
Кто там так протяжно воет,
леденеет вся округа,
Это мертвому живое
не дает проходу к другу.
Это Моцарт вновь в ударе,
и грустит старик Сальери,
Слышишь, флейты заиграли,
встрепенулись и запели.
Нет вражды в подлунном мире,
люди сами виноваты,
Что любовь свою транжиря,
дотянули до расплаты,
Что-то ведьмы разлетались
в этом снежном чистом поле,
Нам с тобой еще осталось
танго над огнем, на воле.
Ты прижмись ко мне плотнее,
вдруг откроется нам чудо.
В тыквах свечки догорели,
страсти суетятся всюду,
Но любовь непостижима,
ей никто не страшен боле,
Белый вальс и закружились
души в этом снежном поле.
И прильну к тебе и буду
тоже ведьмой, пусть сжигают,
Хэллоуин подобен чуду —
разобщенных он сближает
Рояль раскрыт, упал бокал вина 22 ноября
Вахтангу посвящается…
Рояль раскрыт, упал бокал вина,
И спит Тбилиси в мороке страстей,
Шопен звучит, я больше не вольна
Забыть тот вечер, заговор свечей,
Твой дивный лик, профессор, это сон,
Мы снова нашей юностью пьяны,
И над Сибирью колокольный звон,
Который слышать там, в горах, должны….
И монастырь, где Мцыри горевал,
Где пел поэт, царицею пьянен,
Нас примет в этот час, и засыпал
Мой снежный город – это только сон.
И на столе твой призрачный портрет,
И в голосе Тамары дивный страх,
Рояль раскрыт, о сколько томных лет
Мы жили, и хранитель страсти прав,
Он нам плеснул то сладкое вино,
Отравленное страстью роковой,
Нет Маргариты, в комнате темно,
И Фауст глух, но Дьявол вновь со мной.
Я переводчик в мире этих грез,
Хотя нужды в тех переводах нет,
Укутал снег здесь наготу берез,
Там склоны гор укрыл надежно снег…
Гадает ангел на ромашке
Приснился мне ангел в ромашковом поле,
Как солнышко рыжий, печальный до боли,
Он бродит с ухмылкой, ромашки срывая.
– Не любит, не любит, – мой ангел гадает.
Я верю, что он меня больше не любит,
Но как же жестоки любимые люди,
И рыжие ангелы в поле безбрежном,
И только светило ласкает нас нежно.
И Лада к костру в эту полночь спустилась,
Приснился мне ангел, я впала в немилость,
А черти давно стороной оббегают.
Они на ромашках о нас не гадают.
И Лада в тумане растает к рассвету,
Ну что же, не любит по всем он приметам,
И все-таки знаю, грустить я не стану,
Ромашки терзать и губить – это странно,
Когда на рассвете вдруг ворон разбудит,
И каркнет устало: – Не любит – полюбит.
И вспыхнут, сгорая в тумане звезда,
И ворон Эдгара орет: Никогда…
Гибель генерала
Над Питером бесится бледная вьюга,
Домой загоняя случайных зевак,
И трудно им вырваться, стонет округа,
И надо проверить, кто там виновато
Шагает к финалу, как будто к началу,
И хмур в это утро седой генерал,
И страшные слухи его укачали,
Крепчает метель, конь едва устоял.
Немеет вдали император, тревожно
Семейство взирает сквозь эту метель,
– Куда вы? И смотрит в туман осторожно,
А вьюга завыла, как раненый зверь.
О Пестеле что-то они говорили,
И хмур от отчаянья князь Трубецкой,
Но может ли быть, чтоб они наступили
В такую погоду. Да кто он такой.
И все же он снова объедет устало
Посты, убедившись, что волки не спят,
И старые раны болят генерала,
Куда это роты в метели спешат.
И тают, как те, что недавно убиты,
Неужто теперь им тринадцатый год?
И смолкли в бесстрастье творцы и молитвы.
И лишь генерал свою службу несет.
Ему император с небес улыбнулся,
Как славно они воевали тогда.
А ветер в на Невском во мрак отшатнулся,
И шепчет упрямо: беда, мол, беда…
Но разве они испугают героя?
В сражении было намного страшней.
Спешит он к Сенатской, ругаясь и споря,
Но что там, беснуется тень средь теней.
Стреляет, но кто? Обжигает стихия.
И пуля, как жарко, как горько, зачем?
– Скажите, он воин, герой? Кто такие.
– Он просто разбойник, рехнулся совсем.
И быстро уносят орлы генерала,
Там Зимний уныло мерцает вдали,
И тело, что там, в том бою устояло,
Бессильно. Луна в полумраке горит.
Глаза императора дико печальны,
Ему оставаться в бессилье ночном.
И снежная птица уносит все тайны.
– Будь проклят, злодей, даже в мире ином,
– Я сам разберусь, – Николай восклицает,
И видит, как страшно царица бледна.
И где-то над белым туманом витает,
Крылатая тень, и хранит их она.
В петле задохнется злодей, обрываясь,
Но это сегодня его не спасает,
И тихо поет им метель, извиваясь,
О том, что герой их простит и поймет,
И воют как звери они отчего-то,
И ждет горемык в этом мраке Сибирь,
А белая птица в экстазе полета,
Хранит нашу Русь – эту даль, эту ширь…
Тень генерала
Старик идет устало к маяку.
И оживает призрачный маяк.
Что видится во мраке старику?
Его кумир, он так устал и так
Далек теперь от бойни и страстей,
От женщин и собак, его пленивших.
Но он зовет непрошеных гостей,
Когда-то все в судьбе переменивших.
Откуда этот свет и этот мрак,
Он вспомнит это и поймет едва ли.
Среди былых, среди грядущих драм
Старик стоит у маяка в печали.
Была ли юность? Кажется, была.
И свет иной его ласкает душу.
И женщина склонилась у стола,
Чтоб мемуары почитать, и слушает…
А он ее красою окрылен,
И молодость ее не увядает.
– Елизавета, – снова шепчет он,
Но перед ним другая возникает.
Звон колокольный, дивная пора,
И император до рассвета с ними.
Со смертью продолжается игра,
Но поле боя он живым покинет.
Он видел корсиканца и молчал,
Израненный в его последней схватке.
Горел маяк, и души их ласкал.
Раз есть огонь, то в мире все в порядке.
Когда же он погас? Когда ушла,
Та женщина с зелеными глазами.
Во сне она склонилась у стола,
Над свитками, над страстью, над годами.
Горит маяк, погашенный давно,
И император с ними в час заката
Поговорит, потом допьет вино,
И до рассвета он уйдет куда-то.
Елизаветы несравненный лик,
Поэта дерзость, лирики услада,
В том лунном свете, среди смолкших лир,
Стоит старик, любуясь звездопадом.
Тень поэта
Над землей, укутанной туманом,
Бродит тень забытого поэта,
Он еще живет в тоске обманом,
От заката, бедный, до рассвета..
Ищет строчки песни, не находит,
Утопая в прелести обмана,
И бокал разбитый, бросив, бродит,
В мороке сомнений и туманов…
Женщины забытая улыбка,
И восторг врага его далекий.
– Разве жизнь и творчество ошибка?
Ведь живут же песни там и строки.
И Мефисто дерзко улыбнется,
Он король презренного обмана.
То ли плачет дева, то ль смеется
В мороке отчаянном романа.
– Я поэт, оставьте, уходите, —
Никого, и сам не помнит строки,
Он еще живет в тоске событий,
Молодой, и яростный, и стройный.
Он еще живет в тоске обманом,
От заката, бедный, до рассвета..
Над землей, укутанной туманом,
Бродит тень забытого поэта,
Письмо бабушки
И когда уходил мой последний
забавный поклонник,
Говорил, что на день,
оказалось, на целую жизнь.
Старый граф молчаливо взирал
и курил на балконе,
И чертенок забытый шепнул
мне лукаво: «Держись».
Тот семнадцатый год
я запомню навек, дорогая,
Ничего не осталось,
ну только с рубином кольцо.
И заря, как рубин,
угасала во мгле, догорая.
И ему я сказала зачем-то
тогда « Ни за что».
Но о чем это я? О не помню,
поверь мне, котенок.
Был пожар и разлад,
маскарад, только страшный такой.
А когда уходил мой
последний забавный поклонник,
Только алое пламя
горело еще над рекой.
Над какою рекой, нет,
я этого тоже не помню.
Сколько было столиц,
и закатов, и тягостных рек.
Ничего не осталось,
старый граф все курил на балконе,
И «Титаник» ушел в свой
последний убийственной рейс.
Пьян его капитан, он
об айсбергах помнит едва ли,
И бессильные сны
нас в пучину бросают опять.
И на палубе грез мы
устало еще танцевали,
И мечтали вернуться,
чтоб снова Россию обнять
.
Ничего не случилось,
как бунт беспощадный ужасен,
Полыхали усадьбы,
писали о прошлом князья.
Окрыленная муза звала
нам к провалам напрасно.
И во снах догорала
Россия, Россия моя…
И заря, как рубин,
угасала во мгле, догорая.
И ему я сказала зачем-то
тогда « Ни за что».
Тот семнадцатый год
я запомню навек, дорогая,
Ничего не осталось,
ну только с рубином кольц
Уходящая натура
Ночь падала на плечи, как фата,
И растворялась в пелене тумана.
И в танце золотистом маята
Осеннего жестокого обмана.
Печаль изжита, нет пути назад,
Старик у Маяка застыл навеки,
И только губы темные дрожат,
Печаль не вечна, уплывают в реки
Мечты и сны, сомненьям вопреки.
И хочется укрыться от обмана,
Но окружают только старики
И маяки за пеленой тумана.
А жизнь скользит неслышно по воде,
И никого, и ничего не будет,
Ночь догорала в дикой суете,
Там шла я обреченно снова к людям.
Сны растворились в суете дорог,
И никого до горизонта снова,
И только старый, старый добрый бог
Помашет мне из мира из иного.
И тихо спросит, как мои дела,
И много ли до света мне осталось.
Я понимаю, что не умерла,
Я просто средь туманов затерялась
Спит Муза
Спит Муза, укутавшись в плед из сомнений,
Устало Шопен доиграл свою боль
И вышел на воздух, и миг вдохновенья
Уводит тебя в не проигранный бой.
И кажется что нам беспечный Беллоу,
Такое еще мы успеем создать,
Что гении века, как волки, завоют,
Воскреснут из праха, чтоб что-то сказать…
Но лист золотистый кружился у окон,
Печаль наступала, как темная ночь.
И в небе стальном, непреступном, высоком,
Он звезд не зажег, не хотел нам помочь.
Он Музу послал, а она так устала,
Что просто укуталась в плед виновато,
И спит, ничего, отступать не пристало,
Шопен доиграет, и будет расплата…
И все же очнется однажды Беллоу,
Мы сможем до Ивлина Во дотянуться,
Печальная осень исполнит нам снова
Искристое танго, чтобы взять и очнуться.
В сплетенье сюжетов, в интриге романа,
Прожить эту жизнь бесшабашно и странно,
И только любовь – незажившая рана,
Уводит нас снова в ту осень нежданно,
Где Муза укутана в плед из сомнений,
И где нам Шопен свою боль доиграет,
В улыбке печальной укрыв вдохновенье,
Туда он по лунной дорожке шагает
Только Матильда одна танцевала
Сходятся тени на пир небывалый,
Кажется всем нам знакомые лица,
Только Матильда одна танцевала,
И позабыла в стекле отразиться…
Осень умножит былые печали,
И от бессонницы души немеют.
Снова ребенка Фрида качает,
Гелла простором бескрайним владеет
Дочери мрака на свете неясном,
Ангелов ищут – посланцев печали.
Хмурая осень станет прекрасной,
И на челе только призрак печати.
В холоде снов проступают виденья,
И никого уже больше не слышат.
И на пирушку сходятся тени,
Кружатся в вальсе, но больше не дышат.
Празднична ночь эта, тени внимают,
И забывают о мире и доле,
Только забытые строки мелькают.
Напоминая о свете и доме.
Мы уходили, куда – непонятно,
Мы оставались, чтоб снова расстаться.
Дочери мрака в свете неясном.
И вечной стихии быстрого танца…
Мне снится князь
Мне снится князь, какое-то столетье,
Сраженье и Бояна песнь во мгле,
Уносит прочь мои мечтанья ветер,
А он несется в полночь на коне.
Что увлечет его во мрак кромешный,
Чернигова ли спесь, Твери подъем,
И чей-то голос грозный и нездешний,
Мол, по углям к столице мы придем.
Но Киев иль Москва теперь столица,
Не угадать, все укрывает мрак,
И князь летит, вдали мелькают лица,
Кому-то послан тот победный знак.
Он черной меткой станет на рассвете,
Болото проглотило спесь и власть,
Но в этот миг еще луна осветит
Его любовь, надежду, боль и страсть,
– Олег, – зовет Рогнеда изнывая.
И тот, кто станет на Руси святым,
Сегодня брата молча убивает,
А Киев ждет, и он летит за ним.
Раздор крепчал, и купола Софии
Хранят века тот ядовитый ад,
Когда и Русь, не ставшая Россией,
Смотрела, как на брата несся брат….
Все в мире неизменно, понимаю,
И молча изнывает Святослав…
Рогнеда сыновей опять рожает,
Их много, кто ж там прав или не прав?
Мне снится князь, за миг до смерти снится.
Не прекратится дикая вражда.
Она в веках печальных отразится,
И в душах остается навсегда
Уснул дракон во тьме
