– То? – поторопил ее Идрис, вскинув одну бровь.
– То немного перегнула, – призналась Милифтина, но раскаяние так и не прозвучало в ее голосе. – Она вывела меня из себя. Прости.
– Милифтина не виновата. Эта девчонка кого угодно выведет из себя, – вступилась Анабэль. – Я тебе говорила, что это плохая идея. Миф не служанка. И несмотря на ее выдержку….
– Она должна была присматривать за Селенией, – закончил за сестру Идрис, оборвав ее речь. – И тем не менее, ладно. Сейчас не об этом. Что было дальше?
– Дальше вся галерея задрожала от какого-то гула. И я просто потеряла сознание. А когда проснулась, девчонки уже не было, поэтому я послала сигнал Тамашу. Он один всегда знает, кто где находится, – закончила Милифтина.
– Да, и это самое странное. Я отключился прямо в саду, когда проверял защитные контуры. Очнулся от того, что знак призыва раскалился от пылкого желания Миф меня лицезреть, – подтвердил Тамаш и, поймав, уничтожающий взгляд последней, ответил ей ехидной улыбкой. По лицу самой Милифтины было видно, как сильно она хотела ему сказать о желании видеть его в самой глубокой и темной могиле вместе с Идвалом, но ссориться с Тамашем перед Идрисом, не собиралась, зная, что и так напортачила.
– Дальше, – потребовал Идрис, пройдясь вдоль дивана, на котором восседал Тамаш. Он наблюдал как медленно разгорается красно-золотой пожар рассвета, разбрызгивая снопы искр, прожигающих темное полотно теней, как тлеет край ночного неба, плавясь словно краска в языках пламени, и оставляя после себя обнаженную светло-голубую синеву.
– А дальше я обнаружил твою невестушку у источника, обнаженной и мокрой. Следом прибежала наша любительница ролевых игр в одежде служанки и скрутила девчонку, которая пыталась брыкаться, совершенно нас не узнавала и не помнила, где она находится. Узнав, что она твоя невеста, нежная натура упала в обморок, и мы отнесли ее в замок.
Милифтина заскрипела зубами и сжала руки в кулаки, но не сдвинулась с места, даже в сторону ехидного юноши не повернулась, сочтя это ниже своего достоинства.
– Я перенесла все, нарисованное на окне и подоконнике на бумагу, как ты и просил. Убедилась, что комнату привели в порядок, и собиралась уже наведаться в библиотеку, и… больше ничего не помню. Очнулась в той же комнате на полу уже перед рассветом.
– Я так понимаю, все отключились? – Идрис слегка повернулся, взглянув на Идвала, который все это время молчал.
– Я тоже отключился, – трагично объявил он, словно бы играл постановку в театре. – Прямо на кухне.
– Кто бы сомневался, что ты опять жрал, – вклинилась Анабэль.
– Мой организм требует много пищи для поддержания физической формы! – не растерявшись, парировал Идвал. – Бутерброд из трех видов мяса… даже укусить не успел. Проснулся, а он рассыпался по полу…. Но я его все равно съел. Чего добру пропадать?
– Ты отвратителен, – фыркнула Анабэль.
На это замечание Идвал ответить не успел, хотя весь его вид говорил о том, что ему очень хотелось.
– Во сколько это все случилось? – задал вопрос Идрис.
На несколько секунд в гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь нестройной симфонией дыхания собравшихся обитателей замка Ардскол.
– Около полуночи, – первой ответила Милифтина. Она увела подопечную из комнаты, когда на часах была четверть двенадцатого. Около получаса ушло на обработку и перевязку рук.
– Честно говоря, я не смотрела на часы. Но думаю так же, – отозвалась Анабэль.
Идвал за временем не следил, поэтому промолчал, чтобы не провоцировать виконтессу на очередную порцию сарказма.
– Странно, – прошептал Идрис, выслушав рассказ всех собравшихся. – Новолуние. Полночь.
– Еще кое-что, – вдруг заговорила Милифтина, разорвав растянувшуюся тонкой пеленой тишину. – В галерее, когда я ее поймала, она назвала нас Черным Оком.
Идрис повернулся и впервые за весь разговор открыто проявил удивление.
– Вот как? – встревожился граф Рангвальд после недолгого молчания. – Как интересно. Мы приложили столько сил и времени, чтобы это название больше нигде не всплыло. Как она о нем узнала? В любом случае, мне нужно с ней поговорить.
– Не выйдет, – качнула головой Анабэль. – Милифтина дала ей двойную дозу снотворного. Хорошо, если она к вечеру проснется.
– Значит, подожду до вечера, – решил для себя Идрис.
– Пока я нес ее до замка, она постоянно бормотала что-то про Кровавого Бога.
– Кровавого Бога? – шепотом переспросила Анабэль, встревоженно посмотрев на брата.
– Она просто начиталась страшных сказок и бредит, – отмахнулся Тамаш. – Я счел нужным сообщить, о чем она болтает.
Идрис кивнул, но больше ничего не сказал, давая понять, что собрание окончено.
– Можно тебя на минутку? – остановила брата Анабэль и дождалась пока все остальные покинут гостиную. Идрис вопросительно взглянул на сестру.
– Я не знаю, что ты там решил насчет этой девочки, но я больше не хочу так с ней поступать. Она этого не заслужила. Я не понимаю, что происходит, но эти издевательства мне опротивели. Пусть от человечности я далека, но монстром себя чувствовать не хочу.
– Откуда в тебе вдруг проснулось сочувствие? – усмехнулся Идрис, но издевки в его вопросе не прозвучало, поэтому Анабэль заметно расслабилась, опустив до того напряженные плечи.
– Она простая девочка, которую ты вырвал из привычной жизни. И ты сам виноват, что она пытается отсюда сбежать. Ты ничего никому не объяснил, и если мы теряемся в догадках, то она, наверное, в ужасе. Своими поступками мы довели ее до грани безумия. Это неправильно. Мы не должны так поступать. Куда гуманнее было бы тогда ее убить. Идрис, я знаю тебя, ты всегда был справедлив, – голос Анабэль был тверд, когда она высказывала брату свое мнение. Она вспомнила, как успокаивала Селению в зале с портретами. От ее взгляда даже сердце холодной и жесткой Анабэль дрогнуло. К тому же, как девушка, виконтесса эту девочку немного понимала и даже по-своему ей сочувствовала, но молчала все это время, ожидая решения брата. И все же не выдержала.
– Хорошо. Я поговорю с ней, а потом делай, что считаешь нужным, – ответил Идрис. Анабэль кивнула и взяла брата за руку, слегка сжав его пальцы.
– Как ты после Слепой Ночи? Я знаю, как плохо тебе было… Ты заплатил высокую цену за совет мертвых.
Идрис задумчиво посмотрел на сестру, затем перевел взгляд в окно, сквозь которое в комнату лилось жидкое золото разгорающегося солнца.
– Такой ночи еще никогда не было. Идрис, что-то происходит, и все это чувствуют. Ты ничего не говоришь, и у тебя есть на то причины. Я понимаю. Но что-то зловещее грядет в этот мир. И то, что происходит с Селенией…
– Ты права, – опередил сестру Идрис. – Все эти события связаны. Девчонка настораживает меня. Когда она рядом, я чувствую исходящую от нее опасность. Поэтому будьте осторожны.
У него оставалось еще время, чтобы решить, что делать с девчонкой теперь. Ведь он больше не получил никаких указаний, и мог только блуждать в лабиринте собственных догадок. Единственное желание, которое доминировало над всеми остальными мыслями – убить девчонку. Оно было настолько сильным, что меняло привычные ночи, лишенные сновидений, принося сны об истекающем кровью хрупком девичьем теле. Нож в груди, свернутая шея, высокая доза снотворной настойки. Разные варианты избавления стали почти навязчивой идеей.
Так будет правильно. Так будет проще и спокойнее для всех. Идрис надеялся, что ошибается на счет сущности Селении Де-Маир, но небольшое расследование, которое он провел и произошедшее этой ночью, были доказательствами его заблуждения. Теперь все казалось таким очевидным, и это лишь осложняло предстоящий выбор. Он мог рискнуть и просто запереть ее в замке до конца ее смертной жизни. Но странности этой девчонки не давали ему покоя. Он не понимал, что они означают и каковы будут последствия. У него снова были лишь догадки.
Вечера граф Рангвальд дождался с великим нетерпением. Стараясь скоротать день за чтением собранных материалов о Селении, Идрис то и дело машинально поглядывал на часы, стрелки которых двигались как улитки. То и дело он ловил себя на том, что его мысли далеки от разложенных перед глазами бумаг и книг. Приходилось возвращаться и перечитывать все сначала. В итоге, Идрису пришлось признать, что все его попытки сосредоточиться бесполезны. В голове раз за разом всплывал его разговор с Корнелиной Де-Маир, который тоже не давал ему покоя.
Открыв средний ящик тумбы, Идрис извлек из него аквамариновую фигурку, вырезанную настолько искусно, что можно было разглядеть спокойное лицо воина и его длинные в пол узорчатые одежды, перевязанные широким поясом. Внизу имелся скол, и небольшая трещина тянулась до середины юбки. Отголосок застарелой боли просочился на поверхность так и не зажившей душевной раны. Аквамарин ловил отблески света с освещенной стороны кабинета и играл разноцветными бликами. Не зашторенная часть окон вспыхнула ярким багрянцем, и фигурка переоделась в фиолетовую палитру.
Солнце медленно скатывалось за горизонт, оставляя на полу и стенах кабинета графа лишь кровоточащие полоски света, все дальше отодвигая стрелки часов в тень. Идрис продолжал неотрывным взглядом смотреть на фигурку, витая в прозрачной пустоте, лишенной мыслей.
Лишь когда последний луч выскользнул сквозь окно и затерялся в горячем сумраке, граф пришел в себя, и убрав фигурку обратно в стол, поднялся из своего кресла и направился к Селении. Минуя коридоры и лестницы, он прибывал в задумчивости, не замечая ничего вокруг. Внимание его обрело целостность, когда глаз его коснулось едва уловимое движение на площадке пятого этажа. Невесомая белая вуаль растворилась в рассеянных тенях.
Окунувшись в наполненный приятной прохладой полумрак коридора, граф повернул направо и двинулся вдоль стены, почти сразу замерев возле огромного портрета, на котором в полный рост была изображена женщина в белых одеждах. Так же как в Лунной Башне, она взирала с полотна величественным взглядом, словно бы оценивая каждого, кто осмелится мимо нее пройти.
– Первый раз в жизни ты несправедлив к человеку, – внезапно раздался спокойный голос за спиной, заставив Идриса резко обернуться. Испытанные им в этот момент эмоции сложно было бы назвать чем-то иным, кроме крайней степени изумления. Перед ним, разгоняя липкий сумрак, серебрился призрак женщины с портрета.
– Астарта, – словно бы не веря в собственные слова, изрек Идрис. – Дед был прав. Ты не покинула нас.
– Да, – подтвердил призрак, улыбнувшись, – Я никогда не покину Ардскол.
– Ты не пришла, когда я звал тебя, но явилась сейчас из-за девчонки? – холодно поинтересовался граф Рангвальд.
– Я появилась, когда ты на самом деле во мне нуждаешься. В прошлый раз ты сам себя убедил в собственной беспомощности. И я не могла тебе помочь, – спокойно отозвалась Астарта.
– Я и был беспомощен! – огрызнулся Идрис, неожиданно даже для самого себя, – Я был ребенком, которому нужен был твой совет.
– Нет, вы с Анабэль должны были усвоить урок и сами найти решение проблемы. А сейчас я здесь, чтобы не позволить тебе совершить ошибку. То, что ты делаешь с этой девочкой – неправильно.
– У меня нет выбора потому, что я не знаю, что делать. Светлоликая упустила этот момент. Подкинула мне девчонку как щенка, чтобы я гадал – утопить его или приютить, – Идрис говорил без осуждения, без злости, лишь с горькой обреченностью. Он понимал, что от возложенного на него задания он не сможет отказаться, но все равно не хотел его выполнять, не видел целей, которых должен был достигнуть.
– Ты не пытаешься понять. Тебя переполняет ненависть к Селении. Ты закостенел внутри и снаружи, а она принесла тебе перемены, которые ты так ненавидишь. Ты переложил на нее ответственность за собственную неспособность их принимать. И теперь пытаешься все решить самым простым способом. Отпусти ненависть, чтобы смотреть на ситуацию ясным взглядом, тогда и воля Светлоликой перестанет скрываться в тумане.
Идрис едва не взвыл от бессилия. Манера призраков вести диалоги могла вывести из состояния душевного равновесия кого угодно – закон Хелльтар. Переступившим черту смерти открывается многое, но они отныне не могут напрямую вмешиваться в земные жизни. Поэтому призраки, являющиеся людям, говорят загадками – маленькая лазейка, позволяющая помочь, но не нарушить закон богини смерти.
– Я начинаю понимать, зачем она это сделала…. Она наказала меня за мое прошлое, – глядя в переливающие глаза Астарты, заявил Идрис. Он понял это после разговора с Мертвыми Ликами. Астарта вдруг приблизилась к графу и наклонилась к его лицу непозволительно низко, внимательно вглядываясь в темноту его зрачков. Черты ее лица заострились, приобретая оттенки обеспокоенности.
– Нет, это не ты, – прошептала она едва слышно. – Я и не предполагала, что она сделала это. Неужели она… хотя, наверное, так будет правильнее и безопаснее…
– О чем ты вообще говоришь? – раздраженно вопросил Идрис, отстраняясь от мерцающего лица Астарты. Больше всего на свете он ненавидел что-либо не понимать.
– Тебе придется бороться не только со своей тьмой. Но именно твои демоны тебя погубят, если не обуздаешь их. Сделай все так, как она скажет. Нельзя проиграть эту битву. Стоит упасть с одной ступеньки, и ты стремительно покатишься вниз, а подниматься снова времени уже не будет, – напряженным шепотом пробормотала Астарта, продолжая удерживать взгляд Идриса.
– Следи за западом. Но не упускай собственное крыльцо. Селения пытается что-то сказать, как она может, поэтому слушай, но не упусти момент, когда нужно будет заставить ее замолчать. Я чувствую рядом с тобой кровь врага. Он опасен.
– Кровь врага? – Идрис испытал недоумение, ведь во всех, кроме девчонки он был уверен. – Это может быть как-то связано с Селенией?
Глаза Астарты недобро сверкнули, словно прозвучавшее было оскорблением в ее адрес.
– Вспомни, что она сказала тебе при первой встрече, – уклончиво ответила призрачная дева. Идриса словно стрелой прошило, прилетевшей из недавнего прошлого, которое изменило навсегда его жизнь.
Астарта хотела сказать, что-то еще, но внезапно замолчала и посмотрела в темноту потолка. Несколько долгих мгновений лицо ее было бесстрастной маской, а затем губы тронула улыбка.
– Она уже здесь. Тебе пора.
– Кто? Куда пора?
– Скоро сам узнаешь, – загадочно ответила Астарта и начала таять в воздухе.
– Мир меняется, если ты не начнешь меняться вместе с ним, то станешь просто реликтом, от которого он избавится, как избавляются от мусора, – ее слова прозвучали в воздухе уже после того, как она исчезла. Коридор вновь погрузился в безжизненную тишину, словно вовсе не пробуждался от недавнего присутствия Хранительницы Ардскола. Некоторое время Идрис смотрел в пустоту, пытаясь уложить в голове сказанное Астартой.
– Как же просто я жил, – вздохнул он, обрывая обуявшее его молчание.
– Идри, с кем ты тут разговариваешь? Я слышал твой голос еще издалека, – в темноте показался силуэт Идвала. Глаза его мерцали ярким лазуритом, как светятся в темноте глаза волка, выглядывающего из лесной тени.
– Что? – переспросил Идрис, продолжая смотреть в пространство перед собой, словно дух Астарты все еще витал поблизости. Может быть, он тоже начала сходить с ума?
– С кем разговариваешь, спрашиваю? Ты же вроде к невестушке собирался, – усмехнулся Идвал.
– Сам с собой говорю. Репетирую речь, – отозвался Идрис с таким серьезным видом, что Идвал не на шутку встревожился.
– Ты? Речь? Ты бы показался Тамашу. Кажется, падение в обморок даром не прошло.
– Со мной все хорошо, – заверил друга Идрис. – Ты сам-то чего тут шастаешь?
– Иду к Анабэль, – пожал плечами Идвал. Взгляд Идриса похолодел, подозрение обнажило черноту, сокрытую под серостью хрусталя.
– Зачем тебе к Анабэль в такое время? – прищурившись, поинтересовался граф.
– Чтобы она сказочку мне перед сном прочла. Бессонница замучила, – поддел Идвал сестринский комплекс своего друга. Ему хотелось пошутить иначе, но тогда он вполне мог бы лишиться языка, рук, ног и жизни. Идрис терпеть не мог, когда его сестре кто-то оказывает знаки внимания, или того хуже пытается залезть под юбку. Для многих мужчин подобные маневры закончились летальным исходом, и Идвал не хотел присоединиться к коллекции покойников Идриса. К тому же последний был его лучшим другом.
– Идвал, – начал было Идрис, но мужчина его тут же прервал примирительно поднятыми перед собой руками и громким смехом.
– Идри, это всего лишь шутка! Остынь. Я иду на кухню.
Идрис усмехнулся и представил, как бы сейчас отыгралась на Идвале его сестра. Но он не стал ничего говорить по этому поводу и, распрощавшись с другом, вернулся на лестницу и направился к Селении.
Рядом с дверью дежурила Милифтина. Заметив приближающего Идриса, она быстрым движением отперла дверь и, кивнув ему, бесшумной тенью растворилась в обступившем ее мраке. Первый стук графа Рангвальда отозвался ему из-за двери глухой тишиной. Однако же он повторил попытку, чтобы не застать Селению за переодеванием, в конце концов, она была девушкой. После четвертого стука, Идрис не выдержал и вошел, допустив мысль, что с девчонкой могло что-то случиться. Вопреки его подозрениям Селения стояла у окна и на что-то смотрела, слегка запрокинув голову.
– Прошу прощения за столь поздний визит. Мне нужно с тобой поговорить, – не заморачиваясь на формальности, произнес Идрис, входя в комнату и закрывая за собой дверь. Селения на его слова никак не отреагировала, застыв бледной статуей у окна. Даже не вздрогнула, когда открылась дверь, и Идрис заговорил.
– Селения? – снова позвал граф, подходя ближе, но и на этот раз девушка осталась безмолвной и неподвижной. Сократив расстояние, Идрис прикоснулся к теплой коже руки, чтобы стряхнуть с Селении паутину задумчивости. На этот раз девушка медленно повернулась и взглянула на него, и от этого взгляда Идриса пробрало от макушки до пальцев ног. Он не мог даже самому себе объяснить испытанное чувство. Он осознавал, что смотрит в глаза Селении, только сквозь них на него взирал кто-то совсем другой. В девушке чувствовалась сильная воля, которая не хотела поставить на колени или подчинить, но вызывала чувство глубокого уважения, защищенности и некоторого благоговения. Подобное Идрису довелось испытать впервые, он не ощущал в Селении ничего подобного прежде. Она словно стала кем-то другим.
– Ты достойнейший из моих детей, Идрис. Даже несмотря на твои прошлые ошибки. Они сыграли свою роль в моем выборе, но теперь они лишь пыль под ногами минувшей юности. Я горжусь тобой, поэтому я тебя и выбрала. Но у тебя самого выбора нет, уж прости. Не в этот раз. Никто кроме тебя не справится. Никому кроме тебя я не доверяю. У нас мало времени. Давний враг пробудился. Сбереги эту девочку любой ценой. Её кровь должна быть чиста для принесения жертвы Луне. Позаботься об этом. Ты должен помочь ей исполнить пророчество. Лунные часы начали отсчет, – изрекли губы Селении голосом, в котором звучало непоколебимое, словно заснеженные Долины Белого Сумрака, спокойствие, подобная горам твердость и закаленная веками мудрость, перед которой преклонялась любая сила. Этот голос не принадлежал хрупкой девушке, стоящей перед Идрисом.
В голове графа Рангвальда снопами искр вспыхивали вопросы, но тело словно окаменело. Продолжая смотреть сквозь глаза Селении на ту, что говорила с ним, Идрис чувствовал, как внутри переворачивается весь его построенный за много лет мир, как рушатся основы его собственных стремлений, срываясь в пустоту.
– Ish as’kanna da aos, – как будто бы пропела девушка на прощанье. Лазурь ее глаз, словно бы до этого затянутое дымкой небо, прояснилась. Окутывающая ее тело аура схлынула выпущенным на волю потоком воды, оставив в воздухе лишь запах человеческих эмоций.
Вскрикнув, Селения отшатнулась, высвобождая руку из холодных пальцев Идриса. Глаза ее наполнились ужасом. Оцепенение Идриса раскололось, как ореховая скорлупа, позволив ему, наконец обрести власть над собственным телом. Грудь раскаленным железом обжог внутренний протест, позволяя крови вскипеть от злости, которая теперь бурлила под маской холодного безразличия, грозясь смыть ее словно нестойкий грим.
Развернувшись, Идрис твердым шагом направился прочь из комнаты, не обращая внимания на оклики Селении. Хлопнув дверью, граф Рангвальд все тем же рождающим эхо шагом, направился прочь от злосчастной комнаты.
«Да осветит Луна твой путь»
* * *
Всю ночь после ухода графа Рангвальда я не могла сомкнуть глаз. Приступы неудержимой дрожи сменялись короткими передышками, а затем она вновь возвращалась холодным ознобом. Отделаться от гадкой мысли, что происходящее – всего лишь сон никак не получалось. Страх снова провалиться в беспамятство время от времени усиливал хватку, толкая в панические приступы. Тогда слезы текли по щекам до рези в глазах и боли в голове. И я не могла остановить их. И погружаясь все глубже в омут противоречий, рвавших грудь на куски, я пыталась кричать, чтобы выплеснуть эту боль, которая горячила душу и истерзанное сознание. Кожа зудела от налипшего на нее безумия так сильно, что хотелось содрать ее с мышц.
Когда время перевалило за полночь, пришла спасительная пустота, опорожнившая не только душу, но и мысли. Ко всему прочему присоединились трагичные завывания моего голодного желудка. С тоской я смотрела на поднос с давно остывшей едой и не решалась к нему прикасаться, опасаясь, что в нее что-то добавили.
Милифтина больше не заглядывала и не принуждала меня выпить успокоительный чай перед сном. Я была этому только рада. Вспоминая ее пылающие яростью глаза и жестокую улыбку, ее сильные пальцы, сжимающие мое горло, я чувствовала, как от страха немеет все тело. Да и этот крик, от которого у меня хлынула кровь из носа и зазвенели стекла, неужели принадлежал ей? Неужели оккультисты Черного Ока способны на такое?
В голове окончательно прояснилось, и постепенно все становилось на свои места. Целый час я просидела, почти не двигаясь и смотря в одну точку, в мыслях пытаясь себя убедить, что все происходящее мне не мерещится. Царапины на подоконнике доказывали, что по крайней мере какие-то события точно не были сном. Другие воспоминания все еще тонули в плотной дымке беспамятства. Даже сейчас, вроде бы пребывая в здравом уме, я не могла с уверенностью сказать, что события в башне мне не приснились, что я не сплю сейчас. Может быть, я проснусь в своей кровати перед Праздником Благословенной Ночи от недовольного ворчания Крины? И Ардскол вместе с его обитателями окажется лишь кошмаром? Сколько раз я надеялась на подобное?
Я закрыла лицо руками, понимая, что мой разум рассыпается песочным замком.
Сумасшедший человек подобен путнику, выбирающему из восьми дорог. Только одна из них верная, а семь ведут по замкнутому кругу, который каждый раз приводит обратно на распутье. Пока ты идешь по намеченному пути, ты забываешь, какой именно путь ты выбрал и вновь оказываешься на том же самом перепутье. Ты не запоминаешь дорогу потому, что веришь в собственное везение и снисходительность судьбы, но все равно возвращаешься в начало. Этот цикл постоянно повторяется, день за днем, пока ты сам не начинаешь убеждать себя «Это точно тот путь, по которому я прошел, значит, нужен другой» и снова возвращаешься на распутье. Со временем ты теряешь надежду, теряешь веру в реальность, не доверяешь собственным глазам, но все равно не можешь остаться на месте, как и продолжить путь потому, что когда пытаешься, ничего не выходит раз за разом. Ты не знаешь, как правильно поступить, не веришь тому, кто говорит, что выход есть, начиная понимать – на самом деле его не существует. Ты в ловушке. Кто виноват в том, что ты застрял в круговороте? Ты или кто-то другой? Ты оправдываешь себя – ты не мог загнать себя в тупик. Другой ты? Не тот, что сейчас мучается, стоя на краю бездны, а тот, который жил счастливой жизнью. Нет, виноват тот, кто толкнул тебя на этот путь. Но кто бы ни был виноват, нужно попробовать новый путь. Он точно окажется правильным, однако и он приводит на то же перепутье. Хочется плакать от обиды и кричать от злости, смеяться, осознавая, что ты – дурак потому, что снова и снова веришь в спасение, которого не существует. Или ты просто сомневаешься в надежде, которая манит, а потом раз за разом толкает тебя в темноту.
