Хлопнув родственника по плечу, он поспешил уединиться в своей комнате. После потрясения, которое он испытал недавно на утесе, ему не хотелось ни говорить, ни видеть кого-либо. Мечталось только об одном: побыть наедине со своими мыслями. Попытаться еще раз внутренне пережить то, что он там увидел.
Сидя в ванне, Альфредо вновь и вновь представлял себе эту картину: стройную фигурку на краю утеса, музыкальные руки незнакомки, управляющие разбушевавшейся стихией, и ее потрясающие глаза, обладающие какой-то завораживающей магией, заставляющей запечатлеть их в глубинах своей памяти раз и навсегда. Отчего-то эти глаза показались ему смутно знакомыми. Неужели он уже видел их? Если да, то когда и где? Или всё же это обычное наваждение, которое смешало в его голове все времена и воспоминания и отразилось смутным ощущением уже встреченного ранее?
В голове мужчины крутилась масса вопросов. Кто эта девушка? Откуда она? Что она там делала? Зачем пришла и куда убежала? Судя по одежде, она не бедна и не слишком богата. Судя по тому, что знает все здешние тропинки, она из местных. Бесстрашная. Отчаянная. Сумасбродная. Удивительная!
Надо будет как-нибудь поаккуратнее расспросить Витторе, чтобы тот, не дай Бог, ничего не заподозрил. А что, собственно, он может заподозрить? Внезапно проснувшийся интерес старшего брата к какой-то неизвестной странной девушке? Это же смешно! Ему самому смешно. Смешно и горько.
Альфредо уже давно не испытывал никакого интереса к противоположному полу. После трагической гибели жены как рукой сняло. Ни малейшего интереса, ни даже отголоска желания! Всё казалось абсолютно пустым и безынтересным. Четыре года полнейшего жизненного штиля, почти что прозябания на грани забвения.
Впрочем, за эти четыре года он и не знался ни с кем. Не бывал в свете, никого не навещал, ни с кем не общался. Засел в своем замке, как медведь в берлоге, и носа оттуда не показывал. Много читал, занимался хозяйством, выезжал на охоту. Он даже переписку ни с кем не вел, кроме своего брата и двух поверенных.
После смерти матери обрубил все связи, всё дружеское общение. Брат писал ему, что приходится с трудом сдерживать атаки друзей и приятелей. Особенно остро с этим обстояло поначалу. Его пытались разыскивать, пытались вытащить из того болота, в которое он сам себя упек. Но время шло. А время, как известно, не только лучший лекарь, оно еще и яд, который отравляет человеческие отношения.
Благодаря дружбе время летит незаметно – из-за времени, особенно на расстоянии, незаметно слабеет и сама дружба. «Не сейчас» – самая опасная ржавчина, разъедающая любое приятельство. Теперь граф Альфредо Северо Моразини не удивился бы, если бы узнал, что в свете его давно считают покойником.
Да он и был таковым. Живым трупом. В груди вместо сердца образовалась огромная дыра. Такая звенящая, ноющая, давящая пустота, не дающая нормально, полноценно жить, дышать полной грудью, наслаждаться красками жизни, ее запахами, ее вкусами.
Это только кажется, что жить с выпотрошенными, изничтоженными чувствами просто. Это бесчувствие – та еще гадость! Та еще мерзость, которая делает все дни похожими друг на друга, как два отпечатка сапога в придорожной грязи. Такими же безрадостными и однообразными, как жизнь кладбищенского сторожа или копателя могил.
Может быть, именно поэтому его так зацепил образ необычной девушки на краю утеса? В ней было столько жизни, столько осязаемого звучания, столько энергии, будто она была солнцем в этой бушующей непогоде! Она была олицетворением жизни, ее животворящей силы, ее ликующей гармонии.
Альфредо сдавил указательным и большим пальцами глаза к переносице. Этот жест стал привычным для него в последние годы. Он выражал крайнюю степень усталости и какой-то обреченности.
В дверь комнаты тихо постучали.
– Войдите, – отозвался на стук Моразини.
В дверном проеме показалось лицо всё той же смугленькой служанки с озорным блеском в глазах.
– Ваше сиятельство, вам что-нибудь еще нужно? Может быть, добавить горячей воды?
– Нет, не надо. Подкинь мне лучше полотенце.
Девушка взяла со скамьи стопку полотенец и положила их на бортик ванны.
– Что-нибудь еще, мессир?
– Нет, ничего не нужно. Хотя постой. Позови-ка моего камердинера Паскуале. Пусть поможет мне одеться.
– Сию минуту, мессир.
Служанка присела в книксене и, бросив на мужчину беглый оценивающий взгляд, удалилась из комнаты.
Моразини провел мокрой рукой по лицу, как будто пытался смыть с него все мысли: «Всё, хватит думать об этой странной девушке! Надо вылезать из ванны и готовиться к разговору с братом».
Он обязан во что бы то ни стало отговорить мальчишку от необдуманного шага! Витторе не должен наделать глупостей. Иначе наломает тех же дров, что и он в свое время. Его долг как старшего – предостеречь брата от этой ошибки! А то, что женитьба на непонятной девушке с потерей памяти – ошибка, у него не было никаких сомнений. И это не просто предчувствие, предощущение, предвидение. Это, скорее, предзнание, предопределенность.
В этом вопросе он не станет торопиться. Ведь, как говаривали его друзья по дипломатической службе, выигрывает тот, кто идет медленно и уверенно[50].
* * *
Приведя себя после ванны в порядок, Альфредо направился в гостиную, где условился встретиться с братом. Моразини шел по знакомым коридорам, и в его душе одно за другим всплывали ностальгические воспоминания.
Когда-то эта вилла была любимым местом отдыха всей семьи. Здесь прошли его детские и юношеские годы. Здесь в семилетнем возрасте он чуть не умер от скарлатины. Болел тяжело, но зато как приятно было выздоравливать вот в этой самой комнате, которая раньше была детской.
Ее окно выходило на конюшенный двор. Как только ему стало лучше, он дни напролет следил за тамошней жизнью. В ту пору сразу у двух кобыл породы мургезе[51] появилось по жеребенку. Они частенько бегали по двору, задирая и покусывая друг друга. Как же было забавно наблюдать за этими вороно-чалыми[52] сорванцами!
На этой вилле в возрасте тринадцати лет он впервые отправился с отцом на охоту, и здесь же розовощекая кухарка Кармина приготовила рагу из подстреленного им зайца. Вот из этого ружья, что стоит сейчас в оружейном армадио[53]. Как же он гордился тогда своим неожиданным успехом! Как ему хотелось, чтобы этот заяц пришелся по вкусу отцу и матушке! И как он был счастлив и преисполнен важности, когда графиня после ужина заметила, что вкуснее мяса она в жизни не ела.
Здесь, на вилле, он пережил первую влюбленность в девушку по имени Беттина, камеристку своей матушки. Ему тогда было семнадцать. Она была двумя годами старше. Именно благодаря ей он превратился из мальчика в мужчину. Правда, закончилась эта история семейным скандалом, но всё же Беттину по его настоятельной просьбе тогда не уволили. Просто он стал здесь появляться гораздо реже: началась учеба в университете.
А вот и библиотека. Сколько чудесных часов провел он в этой комнате за чтением книг! Альфредо зашел внутрь и стал прохаживаться со свечой вдоль книжных шкафов, рассматривая знакомые корешки. Вот и она, та запретная, которую отец не разрешал ему брать и которую он все-таки украдкой лет в четырнадцать прочитал.
Альфредо отставил свечу и достал с полки потрепанный томик 1660 года издания. На обложке на латыни значилось только имя автора Antonii Panormitae[54] и интригующее название Hermaphroditus[55]. Он погладил обложку ладонью, поднес томик к носу и вдохнул знакомый запах пропылившейся кожи. Моразини до сих пор помнил некоторые фривольные стишки на латыни из этой книженции. Вот это, например, Ad matronas at virgines castas[56]:
Куда бы ни шла, убегай поскорее, матрона,
Куда б ни стремилась, невинная дева, беги!
Пах обнаженный охоту на вас открывает.
В развратном угаре схороним мы Музу любви[57].
Альфредо прекрасно помнил сцену, когда отец застал его в библиотеке за чтением этой гривуазной[58] книги. Юный виконт тогда жутко смутился и был готов к серьезной выволочке. Тем удивительнее было, что родитель не стал его отчитывать, как ожидал того сам провинившийся. Он просто сказал:
– Мой сын, ты должен знать, что воистину умные люди могут иногда позволять себе шалости, но они ни в коей мере не умаляют их заслуг и достоинств. А ты, прежде чем начать читать эту книгу, должен был сначала поинтересоваться тем, кто ее написал. Ведь личность автора сего творения весьма примечательна.
Рыцарь по рождению, он изучал право и искусство. Стал не только поэтом и писателем, но и личным секретарем короля Альфонса Арагонского[59], который настолько ценил талант этого человека, что назначил его дипломатом по особым поручениям. И тебе гораздо полезнее было бы прочитать другую книгу Антонио Беккаделли.
Отец достал с полки и протянул томик, на котором значилось: De dictis et factis regis Alfonsi – «О речениях и деяниях короля Альфонса».
И Альфредо на самом деле ее прочитал. И это стало поворотным моментом в его жизни, ибо именно тогда он впервые задумался о карьере дипломата.
Книга была интереснейшим собранием мудрых и шутливых речей и анекдотов из жизни арагонского короля, увиденной глазами умного, проницательного, наблюдательного человека с большим чувством юмора. В этом произведении Альфредо по большей части интересовала не столько личность короля, сколько личность автора, его занимательная биография и то дело, которому он посвятил жизнь.
Чуть позже юный виконт прочитал и другие книги Панормиты. К своему большому удивлению, он узнал, что за ту самую запретную книгу, прославившую ее автора, император Сигизмунд[60] удостоил Беккаделли лавровым венком.
Да, приятные были времена! Альфредо поставил томик на место, вышел из библиотеки и спустился по лестнице в нижнюю гостиную, обставленную дорогой мебелью из черного дерева, инкрустированного черепаховым панцирем, слоновой костью и отделанного позолотой. Там, расположившись в одном из кресел, его уже поджидал Витторе Жиральдо. Завидев Альфредо, виконт резко поднялся и приветливо улыбнулся.
– Ну, здравствуй, братишка! – с радостью в голосе поприветствовал родственника граф.
Братья обнялись, и старший, отстранив младшего за плечи на вытянутых руках, проговорил:
– Дай-ка я тебя хорошенько разгляжу. Давненько не виделись.
Витторе действительно повзрослел и возмужал за эти четыре года. Сейчас ему двадцать шесть. Но у него всё такой же юношеский румянец, такой же стыдливый взгляд из-под полуопущенных ресниц, как у матери.
Он вообще очень похож на мать. Те же миловидные, изящные, аристократичные черты лица. Тонкая кость. Пухлые губы. Ямочки на щеках. Мягкий подбородок с небольшим углублением посередине. Красивая линия бровей. Выразительные серо-зеленые глаза. Шелковистая вьющаяся шевелюра. Такие юнцы обычно нравятся взрослым женщинам. Они млеют от облика смазливой мужской привлекательности.
– А ты, как я погляжу, повзрослел и возмужал, – Альфредо похлопал брата по плечу. – Повзрослел и решил, что самая пора жениться. Что ж, мысль в твоем возрасте вполне понятная.
Моразини сел в кресло, предлагая брату последовать его примеру и демонстрируя тем самым, что разговор им предстоит долгий. После того, как Витторе разместился напротив, Альфредо продолжил свое высказывание:
– Да уж, мысль понятная и по многим причинам оправданная. Но, братишка, скажу тебе прямо, без долгих предисловий: решить жениться на особе без роду и племени, да еще с потерей памяти – это самая нелепая из всех твоих глупостей.
У тебя мало проблем, что ты решил связать себя с девушкой, о которой ничего не знаешь? Ты отдаешь себе отчет в полной безмозглости своих намерений? Или в тебе так взыграли мужские потребности, что весь твой мозг перетек в кюлоты?[61]
Если так, то вспомни, что для их удовлетворения не обязательно жениться. Уверен, что и в этом захолустье можно найти соответствующий дом для мужских увеселений. Не хочешь идти туда, так возьми в кровать крестьянскую дочку посимпатичней. Здоровый секс еще никому не повредил. Может, хоть тогда у тебя горох[62] из головы высыплется. В конце концов, даже если наплодишь бастардов, не беда! Захочешь – признаешь, не захочешь – так тому и быть. По крайней мере, ты будешь свободен. Не повторяй моих ошибок, брат! Mariage prompt, regrets longs[63].
Помнишь, что твердил наш отец накануне моей свадьбы? Не забыл еще его присказку? Из-за бесконтрольного влечения выпадает кошель из рук торговца благоразумием. У капитана, правящего кораблем сдержанности, сбивается компас и нарушаются все ориентиры.
Альфредо сам не заметил, как, вопреки своим намерениям быть выдержанным, вдруг распалился. Он поднялся из кресла и стал мерить гостиную нервными шагами, заложив при этом руки за спину. Граф сам подивился несдержанности, которая вовсе не была ему свойственна. Видели бы его сейчас старые приятели-дипломаты! Их удивлению точно не было бы предела. Старший Моразини постарался взять себя в руки и продолжить разговор не так запальчиво:
– Скажи, что тебе известно об этой девице? У нее наверняка за плечами какая-то скверная история. Ее последствия, вне всякого сомнения, придется разгребать именно тебе. Эту особу от души можно поздравить: подцепила на крючок такую знатную рыбу! С титулом, с деньгами. Она должна быть полной дурой, если откажется выйти за тебя. Знаешь, я скорее поверю, что ни один неаполитанский виночерпий не разбавляет вино водой, чем в то, что у этой девицы в отношении тебя чистые намерения.
Витторе не выдержал и тоже вскочил с кресла, в котором пытался усидеть во время запальчивого монолога брата:
– Фредо, послушай! Ты зря сердишься. Прошу тебя, не делай поспешных выводов. Ты же не видел Анджелину, а уже готов обвинять ее во всех смертных грехах. Я не верю своим глазам! Ты ли это, мой порядочный, великодушный и справедливый брат? Что с тобой сталось? Куда подевались твои добросердечие и благородство? Ты готов загодя подозревать в человеке всё самое худшее, самое скверное! Что стало с твоей доверчивостью, твоей деликатностью, твоей открытостью? Ты всегда старался видеть в людях только лучшее, всегда оправдывал их, никогда не осуждал безвинных, был терпимым и мягкосердечным.
Альфредо резко остановил его:
– Да, был наивным, простодушным, доверчивым глупцом, которого любой желающий мог обвести вокруг пальца. Наивный человек, уверовавший в видимость справедливости, – отличная мишень для любого пройдохи, отягощенного не лучшим житейским опытом и багажом грехов и провинностей. Он с легкостью разбивает прямо на твоем лице те розовые очки, которые ты носил всё время. Причем делает это так умело, что крошево их осколков еще долго врезается в кожу, причиняя немыслимую боль и напоминая, каким нелепым, безмозглым олухом он считал тебя. Знаешь, после этого желание быть человеколюбом быстро иссякает.
Доверие трансформирует тебя в мишень для тех, кто хочет подержать в руках твое сердце. Случалось прежде, я был излишне доверчив, а потом тонул в море сожаления. Из-за этого моя жизнь с некоторых пор дала изрядную трещину и стала напоминать то самое место, что располагается пониже спины. Так что я рад, что мое доверие покинуло меня по-английски, не прощаясь. Советовал бы и тебе поумерить пыл этого самого доверия.
Витторе подошел ближе и положил руку на плечо графу:
– Брат, мне искренне жаль, что в твоей жизни случилась Анжелика. Однако это не значит, что все женщины – исчадия ада. В этом случае comparaison n’est pas raison[64]. Поверь, и среди женщин есть поистине ангельские создания.
Моразини усмехнулся:
– Твоя Анджелина, конечно же, из их числа?!
– Ты зря иронизируешь, брат. Ты не видел ее, а берешь на себя смелость судить. На тебя это совсем не похоже. Ты живешь и действуешь, исходя из принципа «а вдруг». Тобой руководят твои страхи. У меня этих страхов, к счастью нет. Я открыт миру, но и глаза я тоже держу открытыми.
Так что прошу тебя, попридержи свой скепсис хотя бы до знакомства с моей невестой. Оно состоится совсем скоро. Уже завтра епископ Дориа проведет для нас пре-кану[65]. Завтра ты сможешь познакомиться с Анджелиной Беатой. Если ты готов слушать, то я расскажу тебе сейчас всё, что ты хотел бы знать о ней.
Альфредо на мгновение замолчал, прошел к креслу, опустился в него, коснулся глаз привычным жестом и лишь потом произнес:
– Ну что же, рассказывай. Если у меня будут возникать вопросы, я по ходу дела буду тебе их задавать.
Витторе последовал примеру брата и тоже опустился в кресло. Немного помолчав, он начал говорить:
– Впервые я увидел Анджелину пятнадцатого августа прошлого года на праздновании в честь чудотворной иконы Черной Мадонны с младенцем в Кьеза-Санта-Мария-Ассунта. Даже в той пестрой толпе ее невозможно было не заметить. У Анджелины очень запоминающаяся внешность. Особенно глаза. Тот, кто увидел ее глаза, не забудет их никогда! Ты сам это поймешь при встрече. В тот день я, как и сотня других прихожан, слышавших историю о чудесном спасении рыбаками красивой девушки во время шторма, не мог отлепить от нее взгляда.
В конце июня прошлого года на берег моря выбросило перевернутую лодку. Рядом с ней лежала бесчувственная девушка. Один из спасших ее рыбаков забрал пострадавшую к себе домой, но, когда она очнулась, тут же впала в забытье. Ее била лихорадка, она бредила.
Судя по изорванной одежде, девушка была не из бедных. Кроме того, на груди у нее висел богато украшенный золотой медальон с инициалами «М.E.А.».
Через дочку рыбака, которая служила помощницей кухарки в доме потомственного рыцаря Луиджи Гаспаро Форческо, о спасенной девушке прознала его супруга, синьора Бенедетта Джустина, которая, по отзывам горожан, отличается особым милосердием и благодушием.
Они с мужем потеряли во младенчестве собственную дочь. Других детей Господь им не послал. Поэтому известие о спасенной девушке вызвало у синьоры Бенедетты вполне понятные чувства.
Она навестила незнакомку в домике рыбака и предложила забрать ее к себе для лучшего ухода. Несколько дней, несмотря на старания призванного доктора, девушка находилась в смертельной лихорадке и беспамятстве, но, и очнувшись, ничего вразумительного о себе сказать не смогла.
Спасенная не помнила ни кто она, ни как ее зовут, ни как она очутилась на берегу во время шторма. «Полная потеря памяти как результат пережитых страданий», – таков был вердикт местного эскулапа.
Единственной зацепкой для всех было то, что девушка прекрасно говорила по-английски. Итальянский язык ей тоже был знаком, но говорила она на нем с заметным акцентом. Это сейчас Анджелину не отличишь по выговору от местной знати.
Альфредо слушал брата с мрачной напряженностью во взгляде, но тут не удержался, перебил:
– Когда же тебя угораздило влюбиться в нее до потери памяти? Не говори, что это была любовь с первого взгляда. Только не это!
Витторе после этих слов брата скривился и нахмурился:
– Никогда не любил предисловие в книгах. Особенно предисловие в форме авторского нравоучения и морали. Всегда считал, что читатель вправе сам расставлять приоритеты в прочитанном, а не довольствоваться авторскими сентенциями.
Моразини усмехнулся.
– Знаешь, братец, я тоже не склонен к морализаторству, и всё же… Любовь с первого взгляда к спасенной с потерей памяти – это напоминает мелодраму.
– С первого не с первого, но с той самой встречи я не пропустил ни единой мессы в церкви Позитано. Я не мог забыть этих глаз! Мне хотелось всматриваться в них еще и еще! Я узнал, что семья Форческо приняла спасенную девушку как родную дочь и дала ей имена святых покровительниц: блаженной Анджелины из Сполето и святой мученицы Беаты Санской, в день памяти которых она была спасена.
– И долго ты так забавлялся церковными гляделками?
– Не поверишь, долго. Я ведь тоже поначалу думал, что это блажь, что это пройдет. Когда закончился сезон, я вернулся в наше палаццо в Неаполе. Думал, что светская суета излечит меня от напасти. Но не тут-то было! Только там, вдали от Анджелины, я понял, что уехал в Неаполь, а сердце свое оставил здесь.
Я вернулся на виллу к рождественской мессе. И тогда я впервые с ней заговорил. Был повод. Она вместе с другими прихожанками собирала пожертвования на рождественский обед для бедных. Я подошел к ней и справился, чем могу быть полезен. Видел бы ты ее улыбку в тот момент! Я был готов самолично накормить всю бедноту Позитано, лишь бы девушка не прекращала улыбаться именно мне!
С тех пор мы стали общаться до и после мессы. Так я узнал, что Анджелина прекрасно образована. У нее широкий кругозор. Она может поддержать практически любую тему в разговоре. Много читает. А еще, не поверишь, любит шахматы! И в этом ей нет равных! Синьор Форческо говорит, что о таком партнере он мог только мечтать!
Граф Моразини иронично выгнул бровь.
– С обширным кругозором, играет в шахматы, но не помнит, кто она и откуда. Как удобно, чтобы облапошить такого доверчивого глупца, как ты!
Виконт возмутился такому замечанию старшего брата:
– Только не надо делать из Анджелины филистимлянку Далилу[66]. На роль коварной обольстительницы она совсем не годится. Эта роль больше подходила твоей бывшей жене.
Альфредо вскинул голову, как от пощечины.
Поняв, что в попытке защитить свою избранницу он перегнул палку, Витторе попытался сгладить произведенный эффект:
– Прости, брат, я не должен был говорить этого. Это неблагородно с моей стороны. Всегда помнил поговорку: «О покойниках либо хорошо, либо ничего», но сейчас не удержался. Не удержался, потому что не узнаю тебя.
И всё из-за того, что она сделала с тобой. Ты сам на себя не похож. Ты – это не ты. Где мой благородный и великодушный брат? Рыцарь без страха и упрека, рыцарь до мозга костей, честный, высоконравственный и порядочный? Для которого самого понятие «дама» – идеал чистой и непорочной души? Неужели одна жалкая тучка смогла закрыть собой солнце?![67]
Альфредо встал и подошел к окну, за которым сумерки сгустились уже довольно изрядно. Какое-то время он стоял молча, заложив руки за спину и нервно покачиваясь с носка на пятку. Затем, не оборачиваясь к брату, каким-то бесстрастным, уставшим голосом произнес:
– Витторе, братишка, нет больше рыцаря, в которого ты безоглядно верил. Я же и пытаюсь тебе это объяснить. Если во мне что-то и осталось от былого рыцарства, то меня, скорее, стоит величать Рыцарем Печального Образа. Дон Кихот проиграл в борьбе с ветряными мельницами. Его мечты разбились о препоны жестокой действительности. А прекрасная Дульсинея лишь посмеялась над несчастным дуралеем. Одного жаль: Дульсинея теперь лежит в сырой земле, придавленная тяжелой могильной плитой. Видит Бог, никогда я не хотел ей подобной участи. Тем более что вместе с собой она забрала моего ребенка!
Виконт спешно подошел к графу и положил ему руку на плечо в знак поддержки.
– Прости, брат! Прости, что я опять растревожил больное.
Старший Моразини тяжело вздохнул.
– Эта боль, Витторе, всегда со мной. Она непроходящая. Именно поэтому я не хочу, чтобы и тебя, мой маленький братец, коснулась сия участь.
Граф обернулся и взглянул в лицо виконту:
– Я пытаюсь предостеречь тебя от необдуманного шага. Берегись этой женщины! Отчего-то мне кажется, что она разобьет твое сердце. Безрассудство распаляет глупость и потворствует неосмотрительности. Знаешь, как говорят в народе: «Когда вода коснется шеи, учиться плавать будет поздно!»[68]
– Я всё понимаю. Но пора и тебе позабыть все прошлые беды и по-иному взглянуть на собственную жизнь. Знаешь, один мудрый человек сказал, что даже со дна ямы некоторые умудряются взглянуть на звезды.
Альфредо горько усмехнулся:
– Уж не ты ли тот самый мудрец?
Витторе улыбнулся в ответ.
– А ты, как всегда, догадлив.
Граф любовно потрепал брата по шевелюре.
– Экий ты стал умный! Тебе твоя черепушка точно по размеру?
Он вновь прошелся по комнате.
– Пойми, Витторе, иногда жизнь вынуждает нас быть излишне подозрительными. Но поверь, эта роль не для малодушных. Просто я не могу притворяться, что безмерно рад за тебя. Притворство – не та игра, в которой я большой мастак.
Витторе двинулся навстречу брату.
– Пойми и ты: все твои опасения напрасны. Ты просто не видел Анджелину. Я уверен, как только познакомишься с ней, сразу же изменишь свое мнение. Она прелесть! Настоящая прелесть!
Прошу тебя только об одном – будь с ней помягче. Она, конечно, до сих пор не вспомнила ничего из своей прошлой жизни, но я чувствую, у Анджелины за плечами какая-то беда.
Наверное, именно поэтому синьорина Форческо так долго отказывалась принять мое предложение. И всё же она сдалась, уступила моим уговорам и просьбам. Признаюсь, я безмерно рад этому обстоятельству. Мне бы хотелось, чтобы и ты разделил мои чувства. Но если все-таки ты воспротивишься, если не захочешь быть со мною рядом в такую важную для меня минуту, я в любом случае осуществлю задуманное, потому что верю: лишь в ней мое счастье! В ней одной! Она и есть олицетворение этого самого счастья!
Знаешь, Фредо, я понял, почему от любви нет лекарств. Потому что любовь и есть лучшее лекарство от всех напастей. Я встретил ее, и вся моя жизнь переменилась к лучшему.
Альфредо устало провел ладонью по лицу.
– Слушаю тебя, Витторе, и понимаю: похоже, у девушки мозгов побольше, чем у тебя. Она хоть на минуточку задумалась перед тем, как ответить тебе согласием. Если, конечно, это не было банальной уловкой, дабы подцепить покрепче на крючок пойманную рыбку.
Ты вообще осознаешь, на какой риск идешь, желая обручиться, а затем и обвенчаться с девушкой, потерявшей память? Девушкой, которая ничего, ровным счетом НИЧЕГО о себе не помнит! А если она уже чья-то невеста? Или, того хуже, вообще замужем?
– Но у нее на пальце не было кольца! И ее названая мать сказала епископу Дориа, что в откровенном разговоре Анджелина призналась ей в том, что, по ее ощущениям, она никогда не была настолько близка с мужчинами.
– Братишка, отсутствие кольца на пальце не повод считать женщину незамужней. А женские ощущения вообще сродни гаданию на кофейной гуще. Сегодня так, а завтра сто раз иначе.
– Фредо, я не настолько глуп, как ты полагаешь. Я советовался с епископом Дориа, обращался в Совет старейшин Позитано. И там, и там ответ был однозначен: при такой ситуации узнать, была ли Анджелина замужем, можно лишь одним способом – на брачном ложе.
Они вызывали Анджелину, беседовали с ней, именно после этого ими было дано разрешение на формальное удочерение семьей Форческо и разрешение на вступление с кем-либо в брак.
– Что ж, я вижу ты хорошо подготовился к нашей встрече, – Альфредо горько усмехнулся. – У тебя все тылы прикрыты. Осталось одно – познакомиться поближе с предметом твоих воздыханий. Но помни: ложные надежды питают боль.[69]
Ну а теперь пойдем в столовую, перекусим. Кажется, я сделал всё, что мог, используя всё то, что мне дано. Немного подкреплюсь и подумаю, что смогу еще предпринять.
Витторе усмехнулся:
– На твоем месте я не стал бы особо усердствовать в этом. Будешь много и долго думать – поседеешь. Как я погляжу, раздумья и так посеребрили твои виски.
Старший брат похлопал младшего по спине:
– Много думать совсем не означает думать долго. Важен не процесс, а результат!
Братья весело рассмеялись и отправились в столовую, где их уже поджидал накрытый стол.
Глава 4
На следующее утро, проснувшись и на скорую руку позавтракав, Альфредо вознамерился совершить конную вылазку в Позитано. Он давно не был в этом городке и решил навестить его с утра пораньше, пока местная знать всё еще нежится в своих кроватях. Графу не слишком улыбалось встретить кого-либо из знакомых по аристократическим салонам Неаполя на здешних улочках. Пришлось бы долго объясняться, почему он пропал так надолго и где всё это время обретался.
Одевшись для верховой езды, он самостоятельно оседлал высокого, статного жеребца породы наполетано из конюшен Бизиньяно[70]. Этого мощного скакуна словно бы в насмешку назвали Пикколо[71]. Пока Моразини седлал красавца коня цвета жженого каштана с густой, черной, шелковистой гривой и таким же хвостом, тот недоверчиво косил на незнакомца глазом на тонкой, изящной морде, которая изгибалась к ноздрям, как клюв ястреба.
– Что, Малыш, думаешь, откуда я такой наглый выискался? Не помнишь меня совсем? – спросил Альфредо жеребца, ласково почесывая ему место, где шея встречалась с плечом. – А ведь я присутствовал при твоем рождении, помогал конюху Филиппе, когда жеребилась твоя мать, кобылка Фалькона. Жаль, что она так внезапно скончалась от колики. Славная была лошадка! Матушка очень любила ее.
Конь повернул голову, обнажив зубы, пытаясь ответной лаской пощипать руку, почесывающую его шерсть. Альфредо расценил гримасу жеребца как улыбку.
– Ну что, признал меня наконец? Тогда давай прокатимся.
Он вывел жеребца из стойла, проворно вскочил верхом на седло, встряхнул поводьями и поддал задниками сапог животному под брюхо.
– Ну, Малыш, вперед, покажи, на что ты способен!
Конь подпрыгнул и с места пустился в галоп. Моразини поводьями урезонил его прыть:
– Не так резво, дружок. Хочу успевать смотреть по сторонам.
Пи́кколо тряхнул головой, будто соглашаясь, и резвой рысцой выбежал за ворота виллы.
Дорога от Монтепертузо до верхней границы Позитано заняла чуть меньше чем полчаса. Всё это время граф Альфредо Северо Моразини наслаждался изумительными, воистину райскими пейзажами, открывающимися ему за каждым поворотом.
Попав в эти края, по-настоящему понимаешь, что должна представлять собой первозданная, никем не тронутая красота природы. Особенно сейчас, когда в ней всё оживает, всё бурлит, напитывается новыми, яркими красками, благоухает сводящими с ума, потрясающими ароматами.
Моразини любовался тем, как среди вечнозеленых разлапистых пиний и нестройных рядов пепельно-седых олив то здесь, то там вспыхивают ярко-желтые костры обильно цветущих форзиций.
Он восхищался садами, в которых уже распустилась алыча, меняющая тон своей окраски от нежно-розового до ярко-фиолетового. Отметил для себя, что уже вовсю цветут абрикосы и персики. Их цветки очень похожи, только у абрикосов нежный розовый цвет, а у персиков – насыщенный фуксиевый. Заприметил, что подернутый бело-розовой дымкой миндаль, напротив, уже отцветает.
Кое-где вдоль дороги ему встречались усыпанные сиреневым цветом жакаранды, похожие на воздушные красочные облака, и облепленные нежными розовыми цветками безлистные еще магнолии. Повсюду по краям дороги были видны островки живой изгороди колючей опунции, покрытой желтыми, красными и оранжевыми розетками.
Возле домов и заборов цвели лиловые, розовые, пурпурные бугенвиллии, прицветники которых напоминали мятый пергамент, и питтоспорум, усыпанный нежными сливочно-кремовыми цветками, источающими сладкий аромат с цитрусовыми нотками.
И повсеместно, куда ни брось взгляд, землю устилал зеленый ковер из молодой, сочной еще травы, в которой красавица-весна щедрой рукой рассыпала сиреневые барвинки, белые анемоны, розовые безвременники, голубые перелески и море других цветов, названий которых граф Моразини знать не знал и слыхом не слыхивал.
От всей этой красоты, от пьянящих ароматов, разлитых в воздухе, от резвой скачки коня у Альфредо помимо воли в душе пробудилось что-то новое, волнующее, окрыляющее, заставляющее кровь быстрее и радостнее струиться по венам. И даже вид старинного кладбища, окруженного печальными кипарисами и нависающего с отвесной скалы над Позитано, не смог пересилить этого живительного, целительного, бодрящего ощущения.
С таким настроением Альфредо подъехал к постоялому двору, расположенному рядом с Кьеза-Нуова[72]. Там он спешился, бросил монетку служке, приказав напоить коня и хорошенько присмотреть за ним, пока его хозяин прогуляется по городку, после чего прошел к террасе возле церкви, посвященной Мадонне-делле-Грацие[73].
Расположенная в верхней части города, она возвышалась не только над этим районом, красуясь своей формой, похожей на римский Пантеон, но и над всем поселением, которое спускалось уступами вниз к побережью.
Альфредо вышел на террасу возле церкви, откуда открывался, как декорация в театре, восхитительный вид на городок и море.
Воистину Позитано – подлинная жемчужина в короне Амальфитанского побережья, настоящий кусочек рая на земле.
Разместился этот уютный и компактный городок в буквальном смысле слова на скалах среди пиний, пальм, магнолий и лимонных деревьев внутри укромной бухточки с мелкогалечным берегом.
Еще с незапамятных времен это сказочное место, защищенное горами от холодных северных ветров, открыли для себя римские патриции, которые стали обустраивать здесь свои шикарные каменные виллы. И в этом нет ничего удивительного. Потрясающая природа, великолепный ландшафт, роскошный климат, ласковое море, как магнитом, тянули сюда высшую знать Римской империи.
Однако пик расцвета Позитано пришелся на те времена, когда это поселение вошло в состав Амальфитанского герцогства, которое в X и XI веках спорило с Генуей и Пизой за звание главной морской державы всего Средиземноморья. Именно тогда городок буквально расцвел: в нем велась активная торговля, строились новые корабли, чеканились собственные деньги, слышалась разноголосая речь заморских купцов.
В последующие два-три столетия в Позитано начался настоящий бум строительства: возводились великолепные палаццо и роскошные виллы, которые, за неимением свободного пространства, громоздились друг на друга, словно ласточкины гнезда.
Если взглянуть на этот город со стороны моря, может создаться впечатление, что дома напоминают пчелиные соты: так тесно и плотно они прижаты друг к другу.
Сейчас Альфредо смотрел на Позитано сверху, и вид крыш, перетекающих одна в другую, напоминал ему пестрое лоскутное одеяло, которое укрывало городок на берегу бескрайнего лазурного моря. Моразини решил спуститься к нему, влекущему и зовущему своей спокойной синью, в которой купалось такое же необъятное, безбрежное небо.
Гулять по Позитано довольно занятно. Дома в нем создали петляющий лабиринт улочек-лестниц с крутыми подъемами и спусками, бесконечными неожиданными поворотами, тупиками, проходными дворами, в которых можно запросто заблудиться. Однако путешественника чуть ли не за каждым поворотом поджидает заслуженная награда: потрясающий воображение, неправдоподобный морской пейзаж.
По лестнице с навесом из девичьего винограда, в котором сквозь молодую изумрудную листву то здесь, то там проглядывали иссиня-черные подсушенные прошлогодние гроздья, сквозь плотную городскую ткань, сотканную из множества пестрых домов, стоящих друг над другом, Альфредо стал спускаться вниз, к побережью.
Развлекая себя счетом ступенек, которые ему предстояло преодолеть в обратном направлении, он не заметил, как дошел до сердца Позитано – виа Монте, бурлящей жизнью и вечно занятой разнообразными важными делами.
Спускаясь дальше по узкой лестнице, заглянул в одну из старейших церквей городка – Кьеза-ди-Сан-Маттео[74]. Она настолько гармонично вписалась между домами семейств Кановаччоло с одной стороны и Кальдьеро с другой, что он чуть было не пропустил ее.
Небольшого размера, практически незаметная, она не изобиловала особым украшательством. Скромная симметрия пропорций, простота внешнего фасада, единственным убранством которого служило окно формы «бычий глаз», да маленькая звонница над тимпаном с одним-единственным колоколом – вот и все архитектурные элементы ее декора.
Заглянув внутрь, Альфредо убедился, что и тут всё по-старому. Стены украшены рельефной лепниной и пилястрами. На бочонкообразном своде, выкрашенном терракотовой краской, виднеется лепная роза ветров. Напротив входа – простой, совершенно необставленный алтарь, посвященный Непорочному зачатию. На единственном алтарном полотне изображены Дева Мария и святой Матфей в окружении ангелов.
Эту скромную церквушку любила матушка Альфредо. Она часто брала его сюда ребенком на мессу. Ей нравилась скромная, тихая обстановка, нравилась немноголюдность, возможность побыть практически наедине с Господом. А ему здесь всегда было скучно. Нечем было занять себя. Вот в главной церкви Позитано – Кьеза-Санта-Мария-Ассунта – другое дело! Там для глаз был настоящий рай! Сейчас же вести разговор с Богом граф Моразини предпочел бы именно в таком, простом, незатейливом, зато уютном месте. Однако присоединиться к мессе, которая шла здесь при немногочисленном скоплении народа, граф все-таки не захотел.
Выйдя из церкви, Альфредо стал спускаться дальше. Незаметно вышел к духовному центру Позитано – к Кьеза-Санта-Мария-Ассунта. Заходить в нее пока не стал, обогнул по периметру и спустился к побережью, решив проведать Торре Тразита[75].
Из всех сказочных мест Позитано трудно представить себе более впечатляющее, поражающее воображение, чем это. Круглая сторожевая башня 1567 года постройки будто балансировала на склоне скалистого утеса, господствуя над одним из самых завораживающих мест побережья, омываемого кристально-голубыми водами Тирренского моря.
Эта прочная заградительная башня, построенная в оборонительных целях, была возведена анжуйцами по приказу вице-короля Педро де Толедо[76] вместе с башнями Спонда и Форнилло[77], вид на которые открывался с вершины Тразиты.
Дикое и необычайно романтичное место на вершине суровых известняковых скал с отвесным обрывом к морю в былые времена очень будоражило детское воображение Альфредо. В своем сознании он рисовал картины, в которых воинственные толпы пиратов штурмуют эту башню, а стойкие позитанцы, ее защитники, храбро обороняются от кровожадных морских разбойников.
По узкой тропинке между скалой и морем под нависающими вековыми пиниями Альфредо подошел к лестнице из кованого железа и поднялся на величественное сооружение. Оттуда взглянул на морскую гладь. Ему открылась великолепная панорама, охватывающая весь залив Позитано, загадочные горбатые острова архипелага Ли Галли[78], обрамленные сужающимися скалами, и высокая вершина Пунта-Ликоза[79] недалеко от Салерно.
Он посмотрел вниз, туда, где неспешные волны ударялись в скалу, на которой возвышалась башня. Отсюда изумрудная вода казалась исключительно прозрачной. Она так и манила к себе. А обманчивое тепло солнечных весенних лучей создавало иллюзию лета.
Легкий, ласковый ветерок, которому местные рыбаки дали красивое название «поненте»[80], огладил лицо Альфредо мягким дуновением. Мужчина вздохнул полной грудью. Сейчас ему было на удивление хорошо. В душе проснулось что-то новое, давно позабытое, настойчиво требующее возрождения и обновления, ровно такого же, какое переживает в эти дни вся природа.
Альфредо вновь вгляделся вдаль, в очертания Пунта-Ликоза, и вспомнил рассказанную ему в детстве легенду о русалке Ликозии. Морская девушка бросилась со скалы, разбившись о прибрежные камни из-за неразделенной любви. Ее тело, по велению владыки морей Посейдона, приняло форму завораживающего своей красотой острова Изола-ди-Ликоза[81].
«Где они теперь, женщины, способные на столь глубокие, самоотверженные чувства? Существуют ли они в природе? Или все повывелись в наш беспутный, развращенный век?» – подумал с горечью граф Моразини.
На обратном пути к постоялому двору, где Альфредо оставил своего коня, его вдруг окликнул незнакомый женский голос:
– Ваше сиятельство, синьор Моразини, вы ли это?
Граф нехотя обернулся. Перед ним стояла виконтесса Анна Констанца Филамарино. Женщина, чей возраст в силу парика и довольно обильных белил на лице определить было весьма затруднительно.
По прошлому общению в светских салонах Неаполя граф предположил, что ей должно быть слегка за сорок. Невысокая, пышнотелая, она никогда не привлекала его внимания. Он и не знал бы ее вовсе, если бы не помнил привычку той безвкусно и пестро одеваться и если бы не был хорошо знаком с ее мужем, виконтом Филамарино, подвизавшимся на ниве служения закону. Тот занимал должность судьи в Гран-Корте-делла-Викариа[82], был весьма уважаемым синьором и ревностным служителем неподкупной и справедливой Фемиды.
Виконтесса была одета в черные траурные одежды, которые резко контрастировали с довольно броским, если не сказать кричащим, гримом на ее лице, не прикрытом вуалью.
– Вот уж не ожидала встретить вас в этом забытом богом местечке! – продолжила восклицать виконтесса. – Надо же, какая удача! Если расскажу своим приятельницам, что видела вас здесь, мне никто не поверит. Я слышала, что после того трагического инцидента, в котором погибла ваша бедняжка-супруга, вы отправились в путешествие в Новый Свет. Неужели уже возвратились? Или это всё досужие домыслы, и вы нас вообще не покидали?
То, чего Альфредо опасался больше всего, так некстати и произошло. Теперь ему придется выкручиваться и придумывать всяческие отговорки. Но граф Моразини не был бы дипломатом, если бы не умел повернуть ход разговора в иное, нужное ему русло.
– Ваша милость, я вижу на вас траурные одежды. Мне до́лжно выразить вам соболезнования? Неужели кто-то из ваших близких навеки покинул нас?
Синьора Филамарино, будто опомнившись, натянула на лицо маску скорби, сразу состарившую ее лет эдак на пять или даже на десять.
– Да, ваше сиятельство, к несчастью, вы правы. Сегодня минул ровно год, как скончался его милость виконт Филамарино. Вы, как я понимаю, не слышали об этой печальной новости.
– Увы, информация об этом прискорбном событии прошла мимо меня. Позвольте, хоть и с опозданием, выразить вам мои соболезнования. Я очень уважал вашего супруга. Он был в высшей степени человек чести и достоинства. Очень жаль, что Господь так скоро призвал его к себе. Ему же было около шестидесяти?
– Шестьдесят два. Сердечный приступ. Скоропостижная смерть прямо во время судебного слушания.
– Печально, очень печально. Еще раз мои соболезнования.
– Спасибо, синьор граф. Вы в высшей степени любезны.
Моразини попытался воспользоваться предлогом, чтобы свернуть разговор:
– Как я понимаю, в столь ранний час вы торопитесь на поминальную мессу? Не смею вас задерживать.
Но отделаться так просто от виконтессы, славящейся своей говорливостью и не слишком прозорливым умом, у него не получилось.
– Ну что вы, граф! Без меня поминальную мессу всё равно не начнут. Как говорится, кто платит за мессу, для того и звучит орган. Тем более что в церкви наверняка еще поют Евангелие паломников Эммауса[83]. А я никак не могу упустить случая поговорить с вами. Ведь вы так внезапно пропали. Сколько лет прошло? Четыре или пять? Надо же, не минуло и двух недель, как я стала свидетельницей разговора между герцогиней ди Кастропиньяно и принцессой де Бельмонте, в котором они упоминали вас, и вот вы здесь собственной персоной.
Эти синьоры были полны сочувствия к вам, дорогой граф, вспоминали все те печальные события, которые столь болезненным образом отразились и на вас, и на графе Сартори, отце вашей покойной супруги. Ведь, насколько я знаю, старого графа разбил паралич. Говорят, он потерял речь и совершенно не может ходить. Вас сия участь, слава Мадонне, миновала. Но скажу вам прямо: быть замешанным в столь некрасивом адюльтере по последствиям хлеще, чем получить апоплексический удар. Какой урон репутации! Это же настоящий гранд эскляндр![84] Мне искренне жаль вас, ваше сиятельство.
Моразини после этих слов чуть ли не передернуло. «Чтоб тебя блохи залюбили до уксусных примочек!» – выругался он в сердцах про себя, а вслух произнес:
– Il vaut mieux faire envie que pitié. Лучше вызывать зависть, чем жалость. Так считают французы. Я придерживаюсь их точки зрения.
– Ну, если на вашу ситуацию посмотреть с этого ракурса, то, конечно, многие мужчины могут вам позавидовать. Вы теперь самый желанный холостяк в свете. Можете быть почетным гостем на любой ярмарке невест.
Вдруг лицо виконтессы озарила какая-то запоздалая догадка:
