Страница 2 из 4
— Мда-а… я тоже чувствую, как урчит живот. Мне нужно хорошо покушать, чтобы лечь спать.
— Так где возьмём еду? — спросила пчёлка.
И тут Мишу осенило. Он резко взмыл вверх, глаза его загорелись:
— Гы-гы-гы! А что тут раздумывать? У нас же есть Бакси! Она знает все подступы к улью. И она покажет нам, как лучше обмануть стражу и где Морсал прячет мёд…
— Правильно! — обрадованно взревел Сале. — Мёд — это отличная еда! Нам всем хватит надолго!
— Жы-жы-жы, хорошая идея! — прогудел Гулом.
Нельзя сказать, что это понравилось Бакси. Слова друзей будто холодной иглой кольнули её сердце. Да, её выгнали, да, она была обижена… но это был её дом. Там жили её сёстры и братья, там прошла вся её жизнь. Она помнила тёплый гул улья, запах мёда, заботу и поддержку. В глубине души она всё ещё любила их и тосковала по дому.
Ей вдруг показалось: стоит только вернуться, попросить прощения, раскаяться — и всё можно исправить. Но тут же другая мысль, тяжёлая и горькая, накрыла её: за эти месяцы она натворила столько плохого, что, возможно, прощения уже не заслуживает.
И всё же…
— Так ты с нами, Бакси? — спросил Сале, внимательно глядя на неё.
— С вами… — вздохнула пчёлка.
И они решили напасть на улей ночью — когда все спят, а стражников у входа меньше.
До самого восхода Луны Бакси терзали сомнения. Совесть не давала покоя, словно тихий голос внутри снова и снова спрашивал: «Что ты делаешь?» Ей хотелось отказаться, остановить всё это, но страх остаться одной был сильнее. Она понимала: стоит ей возразить — и хулиганы отвернутся от неё, а зимой одной не выжить.
Но в то же время она ясно осознавала: если они нападут, улей пострадает.
И тогда в её голове созрел план. «Лучше погибнуть, — подумала она, — чем отдать на растерзание свой дом».
При свете холодной Луны жужжащая банда подкралась к улью. Стражники стояли на своих постах, не смыкая глаз. Пусть они плохо видели в темноте, но их слух и реакция были безупречны — любой враг, подошедший слишком близко, был бы мгновенно атакован.
Банда распределила роли. Бакси должна была подлететь первой, отвлечь стражников разговором и брызнуть на них соком из плодов — усыпляющим средством. После этого Сале открыл бы улей и начал выносить мёд. Миша и Гулом должны были жалить всех, кто проснётся и попытается поднять тревогу.
План казался простым и жестоким.
Бакси медленно подлетела к улью…
— Кто здесь? — спросил сержант Ник.
Он, как всегда, дежурил ночью, неподвижный и внимательный, словно часть самого улья. Его силуэт чётко выделялся в лунном свете, а глаза зорко всматривались в темноту. Увидев Бакси, он на мгновение замер — в этом коротком молчании промелькнуло удивление, боль и что-то ещё, глубоко спрятанное. Ведь когда-то между ними были тёплые отношения: они вместе летали на задания, делились мыслями, и Ник даже мечтал однажды назвать её своей спутницей. Но сейчас перед ним стояла не та Бакси — перед ним был враг.
— Узнаёшь меня, Ник? — тихо спросила пчёлка, опускаясь на площадку у входа в улей.
Другие стражники мгновенно напряглись, их жала блеснули в тусклом свете, они уже готовы были броситься на неё, но сержант резким движением лапки остановил их.
— Как же не узнать, негодница! — прожужжал он злым голосом. — Но тебе здесь нет места, Бакси. Уходи, пока я не применил оружие! Тебе запрещено здесь появляться. Видишь, как мои стражники горят желанием наказать тебя за дурную славу большой семьи?
Бакси тяжело вздохнула.
— Я знаю… но я хочу всё исправить…
— Поздно спохватилась, — ответил сержант, хотя в глубине души его голос дрогнул. Он всё ещё чувствовал к ней то, что не исчезло даже сейчас. — Морсал намерена тебя арестовать и судить.
— Я готова отвечать за свои поступки, — сказала пчёлка, опуская взгляд. — Но хочу предупредить вас…
— О чём?
— Моя банда готовит нападение на улей. Они ждут моего сигнала к атаке. Их цель — мёд.
Сержант напрягся. Его крылья чуть дрогнули, а взгляд стал ещё более сосредоточенным.
— А ты не обманываешь?
— Может, я и нехорошая пчёлка… но пчёлы, как ты знаешь, никогда не врут! — с обидой в голосе ответила Бакси. — Медведь Сале, оса Миша и шмель Гулом прячутся за тем деревом. Они хотели, чтобы я усыпила вас, а потом собирались ограбить улей.
— И ты готова это сделать?
Ник спросил спокойно, но уже знал ответ. Он верил ей — может быть, потому что когда-то хорошо её знал… а может, потому что всё ещё любил.
А вот другие стражники взорвались.
— Да она предательница! — закричали они. — Она сама привела сюда врагов! Нужно её арестовать! Опозорила нас перед всем лесом!
— Стойте! — резко скомандовал сержант. Его голос прозвучал так твёрдо, что все сразу замолчали. — Не забывайте, здесь я — командир! Никто без моего приказа не сделает и шага.
Он повернулся к Бакси:
— Хорошо. Что ты хочешь?
Пчёлка подняла голову.
— Хочу, чтобы мы сами атаковали хулиганов. Так, чтобы они навсегда забыли дорогу сюда. А потом… можете судить меня по пчелиным законам.
Ник задумался. Это был риск, но и шанс. Он быстро оценил ситуацию: враг не ожидает удара, у них есть преимущество, а Бакси знает их повадки. Решение пришло мгновенно.
— Я согласен, — прожужжал он. — Итак! Быстро поднять солдат к бою! Атаку начнём через три минуты. Заходим с двух флангов. Используем всё оружие. Наше преимущество — внезапность!
Уже через минуту солдаты вылетали из улья один за другим. Они строились в боевой порядок, выравнивая ряды, готовые к атаке. В воздухе повисло напряжённое гудение — тихое, но грозное.
Первым взводом командовал Ник. Второй он поручил… Бакси. Да, именно ей. Потому что доверял. Может быть, потому что верил. А может — потому что любил.
Ещё через минуту войска улья поднялись в воздух и стремительно устремились к дубу, за которым прятались хулиганы.
Нападения те действительно не ожидали.
Взвод Ника на полном ходу врезался в Сале. Пчёлы облепили его со всех сторон, жаля и кусая. Даже густая шкура не спасала медведя — острые жала находили уязвимые места, и каждый укол отзывался болью.
— А-а-а-а! — взревел Сале, подпрыгивая и размахивая лапами. Он пытался отбиться, смахнуть пчёл, но только ещё больше раззадоривал их. Его удары были грубыми и беспорядочными, а пчёлы действовали слаженно и точно. Они жалили всё яростнее.
В этот момент с другой стороны налетел взвод Бакси. Удар оказался решающим. Медведь не выдержал — он завыл от боли и страха и, забыв обо всём, бросился бежать.
Бакси рванулась за ним, догнала и, собрав всю решимость, ужалила прямо в нос. Сале взвыл ещё громче, отскочил назад и, пятясь, крикнул:
— Всё! Всё! Ухожу! Больше не приду!
— Чтобы духу твоего здесь не было! — твёрдо сказала Бакси.
И медведь, не оглядываясь, исчез в темноте.
Миша и Гулом были ошеломлены. Они сидели на ветке, прижавшись друг к другу, и со страхом наблюдали за происходящим. Их привычная уверенность исчезла — теперь перед ними были не растерянные жертвы, а настоящие воины.
И вдруг они поняли, что окружены.
Со всех сторон к ним подлетали пчёлы, образуя плотное кольцо. Их крылья гудели ровно и угрожающе, а жала были направлены прямо на хулиганов. Воздух словно сгустился — выхода не было.
— Сдавайтесь! — крикнул Ник. — Иначе хуже будет.
Оса и шмель переглянулись. В их глазах впервые за всё время мелькнул настоящий страх. Они привыкли пугать других, привыкли убегать и прятаться, но сейчас всё было иначе — их окружили, и вокруг стояли не растерянные жертвы, а слаженное войско.
— Гы… сдаёмся… — пробормотал Миша, опуская жало.
— Жы-жы… мы больше не будем… — добавил Гулом, тяжело вздохнув.
Пчёлы быстро подлетели к ним, аккуратно, но крепко надели на них маленькие наручники из прочного воска и смолы. Хулиганы уже не сопротивлялись — они поняли, что всё кончено. Под конвоем их отвели к улью и оставили на козырьке у входа. Там, под холодным ночным ветром, они стояли до самого утра, окружённые строгими стражниками. Луна медленно уходила за горизонт, а вместе с ней таяла их прежняя уверенность.
Саму Бакси Ник пригласил в покои царицы. Он летел рядом с ней молча, но в его взгляде уже не было прежней строгости — в нём появилась тихая гордость.
Морсал не спала. Она стояла в центре зала, окружённая мягким золотистым светом, который отражался от сот с мёдом. Её взгляд был серьёзен, но в глубине глаз читалось понимание — ей уже доложили о том, что произошло этой ночью, и она знала, какую роль сыграла Бакси.
— Что ж, Бакси, — произнесла царица, внимательно глядя на пчёлку. — Ты заслужила прощение. Хотя, если честно, ты своими поступками подвела нас и опозорила перед всеми жителями леса.
Бакси опустила голову.
— Придётся тебе теперь слетать к каждому и попросить прощения, — продолжила Морсал. — И если они тебя простят, мы примем тебя обратно в нашу семью.
— Я сделаю это, — тихо ответила Бакси.
Утром она отправилась в путь. Она летала от одного края леса к другому, находила тех, кого обидела: лягушку Гугишу, бабочек, зайца Клауна, белок, птиц… Перед каждым она останавливалась, опускала голову и искренне просила прощения. Её голос дрожал, но в нём не было лукавства — только раскаяние.
Жители леса оказались добрыми и незлопамятными. Они видели, что Бакси изменилась, и один за другим прощали её. Кто-то улыбался, кто-то просто кивал, а кто-то даже подбадривал:
— Главное, что ты всё поняла…
Когда Бакси вернулась в улей, состоялся совет пчёл. Весь улей гудел — все ждали решения.
Морсал поднялась вперёд и объявила:
— Бакси прощена. Она снова может жить в нашей большой семье.
По улью прокатилась радостная волна. Пчёлы зажужжали громче, кто-то подлетал к Бакси, кто-то радостно кружился вокруг неё. Они и правда не переставали её любить — просто ждали, когда она вернётся.
— Но, — добавила царица, — в следующем году тебе придётся работать больше. Ты не выполнила свои обязательства по сбору нектара.
— Я буду стараться изо всех сил! — ответила Бакси.
И в этот момент к ней подошёл сержант Ник. Он немного смущался, что было совсем не похоже на его строгий характер. Он аккуратно взял её за лапку и тихо сказал:
— Бакси… прошу тебя… выйди за меня замуж.
Пчёлка замерла, а потом улыбнулась, слегка покраснев:
— Я согласна…
Свадьбу сыграли зимой. Снаружи всё было покрыто снегом, деревья стояли в белых шапках, а в улье было тепло, светло и радостно. Пчёлы украсили проходы восковыми узорами, соты блестели золотом, а в воздухе витал аромат мёда.
Жених и невеста в красивых нарядах танцевали среди друзей и родных. Все угощались мёдом, звучали песни, смех и добрые пожелания. Это был настоящий праздник — праздник возвращения, любви и новой жизни.
А весной у них родились детишки — маленькие пчёлки, крошечные, с прозрачными крылышками и весёлым жужжанием. Они росли в заботе и тепле, слушали сказки нянечек и учились у родителей быть добрыми и трудолюбивыми.
Что касается Миши и Гулома, то их не выгнали. Их арестовали и оставили в улье до весны. Морсал решила, что хулиганов нужно перевоспитывать трудом.
— Лишь от безделья становятся лоботрясами, — сказала она.
Всю зиму их кормили мёдом, а весной отправили работать вместе с Бакси. Сначала им было трудно — они не привыкли трудиться, уставали, путались, ленились. Но постепенно научились. И однажды сами удивились, как много могут сделать.
Со временем Миша и Гулом стали старательными и даже полезными членами большой семьи. Они больше не хулиганили, а наоборот — помогали другим.
О жужжащей банде постепенно забыли. Лес снова стал спокойным и добрым. А медведь Сале ушёл в другие края, и что с ним там было — никто не знает.
Вот и вся история про Бакси и хулиганов.
(12 марта 2007 года, Элгг)
На одной яблоне висело яблоко. Большой, сочный, спелый плод переливался на солнце красным и золотисто-жёлтым цветами: на его гладкой кожице играли тёплые лучи, будто кто-то рассыпал по нему искры света. Там, где солнце касалось его дольше всего, яблоко становилось почти прозрачным, словно янтарь, а в тени оставались мягкие алые пятна, как румянец на щеках. Лёгкий ветерок покачивал ветку, и яблоко тихо поскрипывало, будто шептало свои яблочные мысли.
И хотя листья скрывали его, не заметить яблоко было невозможно. Его аромат разливался вокруг — сладкий, медовый, с лёгкой кислинкой, и манил всех, кто проходил мимо.
Конечно, желающих его съесть оказалось много.
Первым свои права на плод предъявил ворон Какалака. Это был крупный, угольно-чёрный ворон с блестящими, как отполированные камешки, перьями. Его глаза сверкали хитростью и важностью, а клюв был длинный, острый и слегка загнутый — такой, что одним щелчком мог расколоть орех. Ходил он важно, переваливаясь, будто самый главный в лесу, и всё время оглядывался — не упустит ли кто-нибудь его «владения».
— Карр, это моё! — заявил он, поглаживая яблоко крылом.
Но яблоко не было согласно:
— Нет. Я само по себе! Никому не принадлежу!
Разве ворона можно было убедить в этом? Какалака каркнул ещё сильнее:
— Каррр, как бы не так! Всё, что растёт на этом дереве, — моё! И чтоб никто не покушался на моё яблоко, пока я слетаю за своей супругой и детьми. Мы сами его съедим! — и он улетел на поляну, где обычно прогуливалась его семья.
Однако кто будет слушать ворчливого ворона?
Через минуту, влекомая ароматом с дерева, приползла змея Шланге. Она была длинная, гибкая, с узорчатой чешуёй, которая переливалась зелёными и тёмно-коричневыми оттенками. Её глаза были холодные и внимательные, как две бусинки, а язык — тонкий, раздвоенный — быстро мелькал в воздухе, улавливая запахи.
— Ш-ш-ш, — прошипела она. — Какое яблоко… Я его сейчас съем, ш-ш-ш.
Яблоко, не желая быть съеденным, сказало:
— Поговори с Какалакой, так как он говорит, что я — его собственность. И кто съест меня, будет иметь с ним дело.
Змея задумалась: да, у ворона сильный клюв, ещё заклюёт насмерть. Она медленно свернулась кольцом, потом распрямилась и решила: «А ну это яблоко… отползу-ка лучше от греха подальше».
Шланге тихо сползла с дерева, скользя по коре, как тень. Её тело мягко изгибалось, а чешуйки чуть слышно шуршали, пока она не скрылась в траве, растворившись среди зелени.
Прошло некоторое время, и на ветку прилетел жук Кэффер — весь такой синий-пресиний, будто кусочек ясного неба. Его гладкие надкрылья блестели, как лак, а прозрачные крылышки тихо дрожали за спиной. На голове у него торчали большие изогнутые рога, придавая ему важный и немного смешной вид.
— Ж-ж-ж, какое аппетитное яблочко! Я его съем, ж-ж-ж, — и он уже приготовился надкусить соблазнительный плод, но яблоко его остановило:
— Эй, жучара, что ты себе позволяешь? Спроси сначала разрешения у Какалаки!
Жук удивился:
— А почему у него, ж-ж-ж?
— Потому что я — его собственность! — ответило яблоко.
Жук почесал лапкой голову. Не хотелось ему спорить с этим злым вороном, который любит клевать и жуков. Он недовольно пожужжал, покрутился на месте, потом сердито взмахнул прозрачными крылышками и, оставив за собой лёгкое жужжание, взмыл в воздух. Через мгновение Кэффер уже исчез среди цветов, где переливались пёстрые лепестки и пахло нектаром.
— Уф, наконец-то меня оставили в покое, — сказало яблоко.
Ему хотелось побыть в одиночестве, повисеть спокойно на ветке, поразмышлять. Оно покачивалось на тонком черешке, слушало шелест листьев, чувствовало, как тёплое солнце греет его бока. Иногда лёгкий ветер приносил запах трав и далёких цветов, и яблоку казалось, будто весь мир вокруг дышит вместе с ним.
Вы думаете, что это так — его оставили в покое?
Ха! Под деревом уже находился бурый конь Пферд. Он был высокий, сильный, с густой тёмной гривой, которая волнами спадала на его шею. Его мускулы перекатывались под гладкой шерстью, а копыта глухо стучали по земле. Ноздри широко раздувались — он давно учуял аромат яблока.
Он гарцевал и подпрыгивал, нетерпеливо фыркая.
— Йо-го-го! — воскликнул Пферд. — Какой вкусненький! Я сейчас подпрыгну и сорву зубами яблоко! А то уж проголодался!
Тут ему яблоко ответило с высоты:
— И не мечтай! Сейчас прилетит Какалака, он тебе глаза выклюет!
Конь фыркнул от злости. Ему не хотелось вступать в схватку с ворчливым и вечно недовольным вороном. Да и детки его пошли в отца — чуть что, сразу в драку лезут. Немало животных таят обиду на семейство Какалаки: кого-то они гоняли, у кого-то отбирали еду, а кого-то просто дразнили ради забавы.
— Ладно, я пошёл, иго-го, — недовольно произнёс Пферд.
Он ещё раз посмотрел на яблоко, тяжело вздохнул и ускакал на поляну, где рос сочный клевер — тоже неплохая еда. Там ветер мягко колыхал зелёные листочки, и пахло свежестью. Пферд вскоре уже мирно щипал траву, забыв про яблоко.
— Прыгают тут всякие, — проворчало ему вслед яблоко.
И вдруг оно услышало шёпот:
— Ой, яблоко, помоги мне!
Яблоко обернулось и увидело червячка Вурма. Он был маленький, тоненький, почти прозрачный, с бледно-розовым тельцем. Его крошечные сегменты едва заметно двигались, а сам он дрожал от холода и усталости. Глаз у него почти не было видно, и казалось, что он вот-вот совсем исчезнет.
— А тебе чего?
— Мне холодно, я целый день был под дождём! — проговорил Вурм. — Если ты, яблоко, меня не спасёшь, я умру! Известно всему миру, что яблоки — самые гостеприимные.
Яблоко, естественно, было доверчивым и добрым. Оно никогда никому не отказывало: ни ветру, который играл с его боками, ни солнцу, что ласково грело его, ни птицам, садившимся рядом. Внутри оно было таким же мягким и щедрым, как снаружи — румяным и красивым. Ему казалось, что помогать другим — это самое правильное, что только может делать яблоко.
Пожалело оно червячка, дало ему кров.
Вурм быстро вбурился в плоть и стал жить внутри. Сначала он устроился скромно, тихонько, будто боялся потревожить хозяина. Но вскоре освоился… и начал есть. Он ел медленно, потом быстрее, потом ещё быстрее — ведь яблоко было таким сладким, таким сочным, таким вкусным!
День за днём он выгрызал в нём ходы, превращая плотную мякоть в пустоты. И вскоре от гостеприимного хозяина ничего не осталось, кроме огрызка на ветке, а сам червячок стал таким толстым и неповоротливым, что не мог и пошевелиться. Его тело раздулось, стало мягким и тяжёлым, он лениво лежал, еле-еле шевелясь, сыто вздыхая и не думая ни о чём.
И в этот момент его застало семейство Какалаки.
— Карр, дети, моя жена, вот это яблоко, я угощаю вас! — крикнул он, указывая лапкой на листву.
Два сына и супруга уселись на ветку и пытались отыскать яблоко. Они раздвигали листья, заглядывали со всех сторон… но вместо налитого, румяного плода увидели лишь жалкий огрызок — суховатый, покорёженный, с неровными краями и тёмными дырками внутри, будто его кто-то изрешетил изнутри.
— Здесь нет ничего, карр-карр! Ты решил подшутить над нами? — возмущённо сказали они.
Какалака устроился рядом и с недоумением стал разглядывать огрызок:
— Это ещё что такое, каррр? — закричал он. — Кто посмел съесть моё яблоко? Что это за негодяй, покусившийся на мою собственность?
И тут они все увидели Вурма, отдыхавшего на листочке. Он лежал, раскинувшись, как мягкий мешочек, сытый и довольный, даже не пытаясь скрыться. И сразу стало ясно, кто здесь лакомился.
Нужно сказать, червячок стал таким большим, что мог накормить сразу всё семейство ворона.
И не успел Вурм что-то понять, как птицы налетели на него. Клювы замелькали, крылья захлопали, и в одно мгновение они разделили его на равные части и слопали. Всё произошло так быстро, что только лёгкий шелест перьев остался в воздухе.
— Ой, какой вкусный червяк попался, карр! — хлопали себя по пузу дети-вороны. Они распушили перья, довольно щурились и подпрыгивали на ветке от сытости и радости.
— Ещё бы! Ведь моё яблоко он сожрал! — согласился Какалака, важно покачивая головой.
Вот так яблоко прокормило червячка, а тот — птиц.
Говорят, вороны поэтому и живут по триста лет, ибо кушают червячков, которые до этого ели сочные яблоки. А может, это просто сказка… Но если прислушаться в лесу, иногда можно услышать довольное «карр», в котором будто бы звучит благодарность и яблоку, и судьбе.
(3 декабря 2007 года, Цюрих-Орликон)
У одного мужчины был пёс по имени Дерхунд. Это был крепкий, ладно сложенный пёс с густой, тёплой шерстью рыжевато-коричневого цвета. Его умные глаза всегда блестели вниманием и любопытством, а уши то поднимались торчком, то мягко опускались, ловя каждый звук. Хвост у него был пушистый и выразительный — он мог им и радость показать, и недовольство, и даже задумчивость. Когда Дерхунд смотрел на человека, казалось, что он не просто понимает слова, а ещё и догадывается о мыслях.
Смышленый, весёлый, он выполнял такие команды хозяина, как «лежать», «сидеть», «лаять», «принести газету», «сторожить» и многие другие. Делал это быстро, точно и даже с некоторой гордостью — мол, смотрите, какой я молодец!
Мужчина же был среднего роста, с аккуратно подстриженными усами и всегда немного важным выражением лица. Он любил носить длинное пальто, даже когда было не слишком холодно, и шляпу, которую поправлял при каждом удобном случае. Ходил он неторопливо, с видом человека, который занят серьёзными мыслями. Он считал, что больше пса дрессировать и не нужно, потому что псы на большее не способны.
Нельзя сказать, что с подобным мнением был согласен сам Дерхунд, но разве его позицию по этому вопросу кто-то спрашивал? Поэтому пёс занимался самообразованием. Как? Об этом и рассказ.
Однажды мужчина пошёл погулять и взял с собой Дерхунда. Они прошли скверик — уютный, с аккуратными дорожками, усыпанными гравием, с лавочками под старыми липами. Ветер тихо шуршал листвой, где-то щебетали птицы, а дети катались на самокатах, оставляя за собой весёлый смех.
Затем они вышли на улицу, где было много народа и машин.
Мужчина не обращал ни на кого внимания — думал о своём, а пёс всё отмечал: ага, это у тротуара стоит «Альфа-Ромео» 1999 года выпуска — лак на ней чуть потускнел, но форма всё ещё изящная. А это старый «Ситроен-пикап», двигатель примерно на 89 лошадиных сил, везёт груз стройматериалов — видно по запаху цемента и свежей древесины. Вон там промчался с подростками «Порше», последняя модель — двигатель урчит ровно, как довольный кот. Конечно, байкеры важно едут на «Харли-Дэвидсоне» — мощный, тяжёлый, с характерным басом, а на трицикле сидит фермер — пахнет сеном и землёй.
Дело в том, что он великолепно разбирался в автомобилестроении. В его голове словно хранился целый каталог: марки, модели, двигатели, годы выпуска — всё было разложено по полочкам, как в лучшей мастерской.
Естественно, одновременно пёс смотрел и на людей. Он отличал профессора от студента, домохозяйку от бизнес-леди. По запаху, а также по одежде и по манерам Дерхунд мог сказать, кто чем занимается, кто лентяй, а кто трудяга, кто злой, а кто добрый. Он замечал усталые плечи, уверенную походку, тревожные взгляды, радостные улыбки — и всё это складывал в свои тихие выводы.
Человеческая психология — эта наука была доступна для пса, и тут, как говорят, он не одну кость прогрыз. Откуда он это знал? Об этом чуть позже.
Мужчина спустился в переход и вышел с другой стороны. Пёс следовал за ним. А куда он мог уйти, если находился на привязи? Так вдвоём они прошли улицу и вышли к огромному зданию.
Это была городская библиотека — величественная, с высокими колоннами и широкими ступенями. Большие окна отражали небо, а тяжёлые двери скрипели, словно охраняли вход в мир знаний. Внутри хранились миллионы книг и журналов, и сюда приходили умные люди, чтобы побольше узнать о чём-то или о ком-то.
Мужчина сюда тоже приходил, причём часто. И всегда брал Дерхунда.
Пёс знал, что животным вход в здание запрещён. В первый раз ему вахтёр — строгий пожилой человек с густыми седыми бровями и внимательным взглядом — указал место, где он должен поджидать хозяина. На нём была аккуратная форма, а голос звучал так, что не хотелось спорить.
С тех пор Дерхунд всегда шёл туда и садился на коврик. Но ждать ему долго не приходилось, ибо мужчина долго не задерживался. Он брал самый толстый том, чаще всего энциклопедию, и выходил с книгой обратно.
Потом брал пса за поводок и вёл его в парк. Дерхунд визжал от восторга.
Почему? Сейчас объясню. Дело в том, что хозяин не любил читать, а в библиотеку ходил, чтобы всем казалось, что он умный и всесторонне развитый. Книги носил тоже для важности, хотя ни одну из них никогда не открывал.
Хозяин садился на скамейку, клал рядом книгу и сидел, важно оглядываясь по сторонам. Он расправлял плечи, делал умное лицо, иногда даже листал страницы — не глядя в них. Он думал, что сейчас пройдёт какая-нибудь дама, приметит его, такого образованного, и захочет познакомиться.
Но это бывало не всегда. Чаще всего люди быстро шли по делам, не обращая на него внимания, а мужчина сидел, зевал… пока не засыпал. Его голова медленно кивала, шляпа съезжала на бок, дыхание становилось ровным, и вскоре он тихонько похрапывал, не выпуская из рук «умную» книгу.
Этого момента и ждал Дерхунд. Он тотчас аккуратно брал книгу зубами, открывал её лапой и начинал читать. Его глаза быстро бегали по строкам, уши чуть подрагивали, а иногда он даже тихонько повиливал хвостом — особенно когда находил что-то особенно интересное.
Теперь понимаете, почему пёс знал всё на свете?
Он знал, как нужно готовить блюдо «кус-кус» и чего должно быть больше в пирожке — мяса или лука. Знал, как следует стирать хлопчатобумажные вещи, чинить пылесос и телевизор. Знал о молекулах и атомах, гравитации и солнечной системе, амёбах и ДНК, кислотах и щёлочах, болезнях и эпидемиях.
В его голове жили формулы и рецепты, даты и открытия, истории и законы природы. Он мог рассказать, как приходит лето и уходит осень, растёт трава и светит Луна, почему бывают отливы и приливы, куда дует ветер.
С удовольствием читал Дерхунд об истории человечества, и тут ему не было равных: он знал весь путь — от древних питекантропов до современной цивилизации. Интересовался он и музыкой, отличал сонаты Бетховена от композиций Моцарта.
Нужно заметить, что пёс сам мог сочинить неплохую музыку и даже стихи — дай ему только возможность. Иногда он тихонько подвывал, складывая звуки в мелодии, или ритмично постукивал хвостом, словно отбивая такт.
Увы, такой возможности ему никто не давал. Все считали его хотя и смышленым, но обычным животным. Он знал так много, что в сотни раз превышал умственные способности хозяина. Только в жизни было всё наоборот: пес почему-то находился на привязи у глупого человека.
Но однажды всё изменилось. В тот день в парке собралось много людей. На скамейке неподалёку сидели двое мужчин и о чём-то горячо спорили. Перед ними лежала раскрытая книга, и один говорил:
— Я утверждаю, что это невозможно!
— А я говорю — возможно! — возражал другой. — Просто мы не можем найти решение!
Хозяин Дерхунда, как всегда, сел рядом, положил книгу и сделал умный вид. Он, конечно, не слушал, о чём идёт речь… и вскоре задремал.
Дерхунд, как обычно, открыл книгу. Но тут до его ушей донеслись обрывки разговора. Он прислушался, поднял голову… и понял: люди спорят о задаче, ответ на которую он недавно читал в одной из энциклопедий.
Пёс заволновался. Он точно знал решение! Он тихонько заскулил. Никто не обратил внимания. Тогда он осторожно подошёл ближе, взял зубами листок бумаги, лежавший рядом, и начал водить лапой, словно что-то рисует.
— Смотрите, — сказал один из спорящих, — пёс что-то делает!
Они наклонились. На бумаге появились неровные, но вполне понятные линии и значки. Дерхунд старался, вспоминая всё, что видел в книгах. Он чертил, останавливался, снова чертил…
Люди переглянулись.
— Это… это же решение! — удивлённо прошептал один.
— Не может быть… — сказал второй. — Это собака?
Вокруг начали собираться прохожие.
Тем временем хозяин проснулся, потянулся… и вдруг увидел, что его пёс окружён людьми.
— Что здесь происходит? — важно спросил он, поправляя шляпу.
— Ваш пёс только что решил задачу, над которой мы бились два дня! — ответили ему.
Хозяин растерялся:
— Мой… пёс?
Он посмотрел на Дерхунда — впервые внимательно, по-настоящему. А Дерхунд в ответ посмотрел на него спокойно и чуть склонил голову, будто говоря: «Ну вот… теперь ты знаешь».
