Страница 3 из 4
С этого дня всё изменилось. Хозяин перестал делать вид, что он умный, и впервые в жизни открыл книгу… по-настоящему. А Дерхунда он стал брать в библиотеку не просто так, а как друга и учителя.
Иногда они сидели вместе: человек читал вслух, а пёс слушал, и если хозяин ошибался — тихонько тявкал. А по вечерам Дерхунд сочинял свои мелодии, и хозяин записывал их в тетрадь.
И хотя многие по-прежнему не верили, что собака может быть умнее человека, в том парке уже знали: иногда тот, кто молчит, знает больше всех.
(4 января 2008 года, Хайдельберг)
В Антарктиде жил пингвин по имени Вайс. Это был небольшой, коренастый пингвин с гладкими чёрно-белыми перьями, будто он всегда был одет во фрак. Его спинка блестела, как отполированная, а живот был белоснежный, словно свежий снег. Глаза у него были живые, внимательные и немного задумчивые — в них всегда читалось любопытство ко всему вокруг. Ходил он слегка переваливаясь, но в воде превращался в настоящую молнию.
Но прежде чем начнём рассказ о нём, хочу спросить: вам известно, где расположена Антарктида? Нет? Тогда возьмите глобус и посмотрите на южный полюс Земли. Видите покрытый льдом континент? Так это и есть Антарктида.
Холодное место. Здесь бескрайние ледяные равнины, сверкающие под тусклым солнцем, огромные айсберги медленно дрейфуют в чёрной воде, а ветер воет так, будто рассказывает древние истории. Здесь никогда не бывает тепло, температура достигает минус 80 градусов, а это очень и очень холодно — никакая шуба не спасёт от замерзания. Снег здесь не тает, а лёд скрипит под ногами, как старое дерево.
Казалось бы, что тут никто не живёт. А на самом деле это не так — тут полно жизни. Например, здесь обитают ракушки, рыбы, моржи, а также пингвины — такие весёлые существа, которых считают и птицами, и рыбами, потому что у них есть короткие крылья и хвост, и они умеют плавать под водой. Да только они не могут летать и поэтому никогда не покидают Антарктиду. Зато в воде они ловкие и быстрые, как стрелы, а на льду — забавные и немного неуклюжие, отчего кажутся ещё милее. И от этого им иногда скучно.
Так вот, этот Вайс любил сидеть на краю дрейфующей льдины и слушать истории Вала.
А кто такой Вал? — поинтересуется любопытный читатель. А вы разве не знаете — это же кит, огромный, величественный обитатель океана. Его тело было тёмно-синим, почти чёрным, а спина гладкая и блестящая, словно отполированная водой. Когда он всплывал, казалось, что из глубины поднимается целая гора. Он был великий путешественник, который избороздил все четыре океана и побывал во многих морях, всё видел и всё знает.
Вал — весельчак и балагур. Он всегда пускает из головы фонтан воды, высокий и шумный, потому что ему нравится жить и быть в центре внимания. Он легко переворачивается в воде, играет с волнами и любит, когда на него смотрят. Ему приятно плавать возле льдины и рассказывать о своих приключениях пингвинам, а те, сбившись в кучку, слушают его, иногда ахают, иногда не верят.
Правда, не все пингвины или моржи ему верят, многие фыркают — что за чудак и враль? Горячее солнце, пальмы, кораллы, длинноногие птицы и огромные черепахи — всего этого не бывает в жизни, наверняка придумывает Вал, чтобы его больше уважали.
Однако верит Вайс. Потому что его интересует всё на свете. Он внимательно слушает, наклоняя голову, иногда задаёт вопросы, иногда долго молчит, обдумывая услышанное. В его глазах отражаются далёкие страны, которых он никогда не видел, но уже будто немного знает. И своими мыслями он часто делится с другом-китом.
— Грустно мне, Вал, — говорит он. — Что я вижу тут? Один снег, только лёд и вода. И рыбы те же самые… Конечно, тут красиво. Никто из моих сородичей не хочет покидать этот рай. Но мне наскучило жить только тут. Хочу увидеть другой мир. Где чудесные деревья, где горячий песок, где змеи и обезьянки…
— О да, Вайс, — отвечает добродушный кит. — Я бывал во многих местах, там тоже красиво. Меня угощали бананами и ананасами, киви и дынями, очень вкусно…
Эти слова очень заинтересовали пингвина. Он впервые слышал их.
— А что такое киви и бананы?
— О-о-о, — протянул кит, кувыркаясь в воде. — Это очень вкусные плоды. Сладкие, сладкие, сочные…
— Как рыба? — спросил Вайс.
Кит подумал, а потом ответил:
— Нет, вкуснее. И их едят обитатели тёплых островов, живущие далеко отсюда… — и Вал начал длинный рассказ о тех землях и водах, о той жизни, обычаях и повадках.
Пингвин слушал его как зачарованный, и даже когда наступила ночь, он сидел и думал. Ему так захотелось попасть туда, попробовать этих фруктов.
Под утро он задремал, и ему приснилось, что он ходит по странной земле: вокруг туман и фонтаны цветов, везде какие-то животные. Вот ползёт по земле рыба с длинными ушами, а вот пингвин прыгает от скалы на дерево, и у него длинный хвост, недалеко летают зелёные моржи с хохолками. Конечно, Вайс никогда не видел других животных, кроме тех, что обитают в Антарктиде, и поэтому представлял их такими — немного смешными и совсем необычными.
Когда он проснулся, то увидел, как собирается в дорогу Вал. Волны вокруг него уже начинали расходиться, а тело медленно покачивалось перед дальним заплывом.
— Эй, ты куда? — спросил пингвин.
Кит ответил, что здесь он отдохнул, а теперь собирается в Африку, к своим друзьям.
И тут Вайс вдруг сказал:
— Возьми и меня с собой…
— Тебя с собой? — удивился кит. — Но это далеко, ты можешь устать плыть. Да ты и не так быстро плаваешь, как я — отстанешь, а мне нельзя ждать. Ведь погода в океане часто меняется. Да и акулы, кальмары шныряют по морям, они могут обидеть тебя, съесть.
— А я на спине твоей буду сидеть и крепко держаться, — осенило пингвина. — Тогда мы быстро доберёмся до Африки! И никто не посмеет подплыть к тебе, такому могучему киту.
Но Вал его отговаривал:
— Друг, но там жарко, тебе будет плохо. Можешь заболеть…
Но Вайс был настойчивым. Ему ужасно хотелось тоже путешествовать и увидеть этот сказочный мир, и его не пугали никакие опасности. Он ходил за китом по кромке льдины, заглядывал ему в глаза, уговаривал, просил, даже немного обижался — но не сдавался. Его голос звучал то горячо, то тихо, то упрямо, а в глазах светилась такая решимость, что отказать было невозможно.
Кит вздохнул и позволил себе пассажира на спине. Сделав прощальный круг, друзья помахали пингвинам и моржам и поплыли в тёплые края. Вслед им неслись насмешки и хихиканья — кто-то кричал, что они не вернутся, кто-то уверял, что никакой Африки не существует, а кто-то просто качал головой, не веря в такую затею. Лёд тихо трещал под лапами оставшихся, а ветер уносил смех далеко-далеко.
А плыть по океану оказалось, действительно, непросто. Сначала вода была холодной и спокойной, но вскоре начались сильные волны, которые поднимали кита и опускали вниз, словно качели. Небо темнело, ветер усиливался, и солёные брызги летели прямо в лицо Вайсу. Он крепко держался, но лапки уставали, а глаза щурились от ветра.
И не один день или ночь заняло это путешествие. Они попали в шторм — огромные волны поднимались выше самого кита, небо гремело, молнии разрывали тьму. Пингвину было тяжело держаться на спине Вала, чтобы не сорваться, и он прижимался всем телом, стараясь не отпустить друга.
Потом их преследовали голодные акулы. Их плавники резали воду, как ножи, а глаза сверкали жадностью. Пришлось принять бой: кит бил хвостом, поднимая мощные волны, а Вайс клевал самых настырных. Вода кипела от борьбы, но в конце концов акулы уплыли, плача от поражения.
Но особенно трудно стало, когда они попали в море водорослей. Длинные, липкие стебли опутывали тело кита, цеплялись за лапки пингвина, тянули вниз. Всё вокруг стало зелёным и вязким, будто живым. Вал с трудом пробивался вперёд, а Вайс помогал, как мог, распутывая водоросли клювом. Еле-еле выбрались они из этого ловкого плена.
И всё же их старания и упорство были вознаграждены — вскоре они увидели берег.
Это была Африка. Тёплый ветер доносил запахи трав и цветов, золотистый песок тянулся вдоль берега, а за ним поднимались зелёные деревья с густыми кронами. Где-то вдали виднелись высокие пальмы, яркие птицы летали в небе, а солнце светило так ярко, что всё вокруг казалось золотым.
— Уф, приплыли, — облегчённо сказал Вал и радостно затрубил. Из головы в воздух ударил высокий фонтан воды, который засверкал на солнце, словно серебряный столб. Капли рассыпались в воздухе и падали обратно в море, переливаясь всеми цветами радуги.
Естественно, все жители ближайшей чащи сбежались к воде и стали прыгать, звать к себе в гости известного путешественника. Обезьяны скакали по веткам, птицы кружили в воздухе, а звери выходили к берегу, щурясь от солнца. Вал гордо поплыл вдоль берега, приветственно кивая и весело фыркая, и со всеми поздоровался.
— Как хорошо, что ты к нам в гости прибыл, — сказала обезьянка по имени Монки. Она была маленькая, ловкая, с длинным хвостом и озорными глазами. Её шерсть была тёплого коричневого цвета, а движения — быстрые и пружинистые. Она всё время подпрыгивала и улыбалась, не в силах устоять на месте. — У нас в этом году большой урожай бананов и манго!
— Да-да! — подхватили страусы и бегемот. Даже лев Левин — большой, могучий, с густой золотистой гривой и тяжёлым взглядом — лениво поднял голову и рыкнул, мол, оставайся у нас, наешься наших сладких даров.
— Ой, как хорошо, — обрадовался Вал. — А то мой друг мечтал их попробовать.
— Какой друг? — спросила Монки.
— А вот, — ответил Вал, и тут перед всеми предстал пингвин.
Звери и птицы замерли от удивления. Перед ними стояло странное существо — с клювом, в галантном чёрном «костюмчике», будто в нарядном фраке, с короткими крылышками и маленьким хвостиком. Он выглядел серьёзным и немного растерянным среди всего этого яркого и шумного мира.
— Это, наверное, птица, — предположил розовый фламинго Роте. Она была высокая, стройная, с длинными тонкими ногами и изящной шеей, изогнутой, как вопросительный знак. Её перья были нежно-розовыми, а движения — плавными и грациозными.
— Да что вы! Это рыба, ведь у неё не крылья, а плавники, — не согласился осьминог, который сидел на утёсе и грелся на солнышке. Он был мягкий, гибкий, с множеством щупалец, которые лениво свисали вниз, а глаза внимательно наблюдали за происходящим.
— Ха, кто бы говорил! Это зверь, который живёт в песке, — сказала змея Шланге. Она была длинная, гладкая, с блестящей чешуёй песочного цвета, которая переливалась на солнце, и двигалась плавно, почти незаметно.
Тут поднялся шум: все спорили и хотели доказать друг другу, кто есть на самом деле Вайс.
Тому это надоело, и он просто сказал:
— Я — пингвин, живу далеко отсюда. Там, где всегда холодно и много льда, а иногда такая пурга бывает…
Эти слова удивили всех.
— А разве бывают места, где холодно? — недоверчиво спросила Монки. Она поёжилась, представив себе это, и обняла себя лапками, будто ей уже стало зябко.
— И разве вода может быть холодной? — проревел бегемот Мотя. Он был огромный, тяжёлый, с толстой серой кожей и добрыми, но немного ленивыми глазами. Он привык лежать в тёплой реке и не понимал, как вода может быть иной.
— И что такое лёд? — спросила Шланге, которая ползала только по горячим скалам и песку.
— Это он вам и расскажет, — сказал Вал.
Пингвин спрыгнул с кита и подплыл к берегу. Все обступили его и стали рассматривать. Нужно сказать, что здесь было жарко, и вскоре Вайс почувствовал, что он перегревается в своей шубе — ведь она спасала его от холода, а не от высоких температур. Его перья начали словно «париться», воздух вокруг дрожал от жары, а на лбу у него (если бы он был у пингвинов) уже давно выступили бы капельки пота. Он тяжело дышал, время от времени открывая клюв, чтобы хоть немного охладиться, но продолжал держаться и говорить, не показывая, как ему тяжело.
Но пингвин терпел и рассказывал об Антарктиде, обитающих там сородичах, моржах, ракушках и рыбе. Все слушали его с восхищением.
— Вот это да! Вот как красиво! — произнес крокодил Зубоклык. Он был длинный, с мощной чешуйчатой спиной тёмно-зелёного цвета, с широкой пастью, полной острых зубов, которые он иногда лениво показывал, будто улыбался. Его глаза были внимательные и чуть прищуренные, а хвост тяжело лежал на песке, оставляя борозду. — Вот это я понимаю — снег, лёд, катайся на коньках или лыжах! Здорово!
И многие завздыхали: им тоже захотелось поехать в Антарктиду и пожить там немного.
Но пингвин имел иное мнение:
— О, нет, это у вас красиво! Правда, я пока мало что у вас увидел, но тут такое яркое солнышко, такие облака и такой… горячий песок!
И тут Вайс стал подпрыгивать, так как его ногам становилось совсем невмоготу стоять на горячем песке. Он то поднимал одну лапку, то другую, быстро переступал, словно танцевал странный, смешной танец, стараясь хоть как-то спастись от жара.
Но африканские обитатели решили, что он танцует, и это им понравилось. И все принялись повторять его движения. Обезьяны подпрыгивали, птицы взмахивали крыльями, слоны переступали с ноги на ногу, бегемоты раскачивались, а змеи извивались в такт. В итоге получился настоящий массовый танец — шумный, весёлый, ритмичный, с криками, топотом, хлопками и смехом, словно весь берег ожил и зазвучал.
— Ой, как здорово! — сказала Монки.
Но пингвину было не до радости — он чувствовал себя всё хуже, и это заметил Вал.
— Эй, друзья, не забывайте, что Вайс прибыл с тех широт, где холодно, и здесь он может умереть, если вы ему не поможете! — прокричал он.
Звери это поняли и стали расспрашивать, мол, как ему помочь. И тут мудрая черепаха Тортила сказала. Она была очень старая, с морщинистым, потрескавшимся панцирем, тёплого коричневого цвета, и медленно передвигалась, словно каждый её шаг был обдуман за долгие годы. Её глаза были спокойные и добрые, а голос — тихий, но уверенный, будто она знала ответы на все вопросы.
— Ему нужна холодная вода!
— И лёд, — закончил Левин. — Но у нас нет холодной воды и льда.
Но не зря же черепаха жила 500 лет, она всё знала:
— Нужно просто остужать пингвина, например, дуйте на него или машите крыльями — ему станет прохладнее. А потом принесите ему побольше фруктов — это помогает.
Все послушались мудрой Тортилы, птицы окружили пингвина и стали на него махать крыльями так, что подняли сильный ветер. Воздух закружился вокруг Вайса, стало прохладнее, и ему стало легче дышать. Потом слоны дули хоботами, создавая мощные струи прохладного воздуха, и пингвин почувствовал, как к нему возвращаются силы.
А тут обезьянки и змеи принесли столько вкуснятины: сочные бананы, сладкие манго, ароматные ананасы. Ел сладкие плоды Вайс и радовался всему. Его глаза снова засияли, он улыбался и с благодарностью смотрел на всех вокруг. Ему было приятно и тепло не от солнца, а от дружбы, заботы и доброты, которые его окружали.
Потом его повели на экскурсию. Чего только не увидел пингвин: и высокие пальмы с раскидистыми листьями, и длинные лианы, свисающие, как зелёные верёвки, и густые травы, и уютные гнёзда, и извилистые речки, и камни, нагретые солнцем, и мягкий песок, который переливался золотом. Всё вокруг было живым, ярким, шумным и удивительным. Везде его встречали с уважением и почетом — ведь это был гость из далёкой и холодной Антарктиды. Каждый день — танцы и песни, угощения и веселье. Хорошо отдохнул Вайс.
Прошёл месяц, и загрустил пингвин.
— Что случилось, друг? — спросил его Левин.
И сказал Вайс:
— Мои сородичи никогда не видели такой красоты, не ели ваших плодов. Мне так жалко их! И мне хочется вернуться домой и рассказать им про Африку…
И тут Тортила произнесла:
— Милый Вайс, ты можешь отвезти наши дары в Антарктиду. Пускай и там попробуют нашего угощения. И заодно расскажешь про нас!
Идея всех обрадовала. И пришлась по вкусу, конечно, и пингвину, и киту, которые стали готовиться к путешествию обратно.
Тем временем животные принесли бананы, киви, виноград, манго, ананасы, авокадо и другие плоды и сложили на спине Вала — так, что его широкая спина превратилась в настоящий плавучий остров, наполненный ароматами и красками тропиков.
Пингвин тоже запрыгнул на него.
— Прощайте, друзья! — кричал он всем собравшимся на берегу. — Приезжайте к нам!
— Ой, дорогой Вайс, там у вас холодно, мы не сможем там жить, — ответила Монки.
Пингвин на неё не обиделся, ведь она сказала правду.
— Лучше ты чаще к нам приплывай, — сказала обезьянка.
И все одобрительно закричали: «Да-да, приезжай! И друзей своих привози! Мы всем вам рады!»
И кит с пингвином поплыли домой. Конечно, путь был таким же сложным, опасным, но что остановит отважных путешественников?
Но зато как обрадовались подаркам жители Антарктиды. Пингвины и моржи ели фрукты, удивлялись новым вкусам, делились друг с другом и слушали историю Вайса о далёкой и тёплой Африке. Теперь они верили и ему, и киту Валу, и каждый мечтал хотя бы немного прикоснуться к этому удивительному миру, который стал им ближе благодаря храброму пингвину и мудрому киту.
(16 декабря 2007 года, Элгг)
В одной горной местности, где утренние туманы медленно сползали с хребтов, словно усталые овцы, а ветры пели протяжные, почти человеческие песни, жил великан по имени Бешайд. Он был так велик, что его плечи поднимались выше вековых елей, а голова нередко терялась в облаках, как будто сама природа не решалась до конца его разглядеть. Кожа его была грубоватой, словно выветренный камень, но в этих складках и трещинах пряталась не суровость, а тихая усталость и доброта. Его глаза, большие и тёмные, как горные озёра в пасмурный день, никогда не сверкали гневом — только задумчивостью и какой-то глубокой, почти детской застенчивостью. Голос его, если он вообще решался говорить вслух, звучал глухо и мягко, как далёкий гром за перевалом.
Скромный он был, стеснительный, робкий — и это было странно видеть в существе, которое одним шагом могло пересечь долину. Ведь на первый взгляд этого не скажешь: он ростом превышал все деревья и скалы, его за десять километров увидеть — не проблема, даже сквозь туман и ночь. Но люди его мало замечали и даже не интересовались им. Почему? — удивится тут читатель. Потому что Бешайд старался никому не мешать: не шумел у реки, где женщины стирали бельё, обходил стороной хлебные поля, чтобы не примять ни одного колоса, замирал, если видел на дороге повозку или стадо, и мог часами стоять неподвижно за скалой, лишь бы его не заметили. Он жил отдельно, среди камня и ветра, и сам будто стал частью этой молчаливой высоты — такой же неприметный, как тень облака, скользящая по склону.
А ведь не все великаны такие. Есть, к примеру, очень злые громилы, чьи сердца чернее угля, а разум тупее их же дубин. Они бродят от деревни к городу, тяжело ступая, и земля под ними стонет, как старый пол. Взмахнул такой дубиной раз — бац! — и там, где стояла церковь, остаётся лишь облако пыли да перекошенный колокол, качающийся на обломке балки. Взмахнул два — хрясь! — и домишки крестьян превращаются в груду щепок, словно их и не было. Третий раз — бум! — и от замка, где ещё недавно горели факелы и звучала музыка, не остаётся камня на камне. Люди врассыпную бегут, кричат, падают, просят пощады, а великаны лишь запрокидывают головы и хохочут, и смех их катится по долинам, как камнепад.
Но этим дело не заканчивается. Такие громилы вытаптывают посевы, словно траву под ногами, поджигают леса ради забавы, убивают зверей без нужды, вылавливают рыбу так, что реки пустеют, а затем, не довольствуясь этим, морят людей голодом. Обложит такой великан местное население данью — и нет от него спасения. Несут жители всё, что могут: бычков и баранов, хлеб и молоко, шьют ему одежду, мастерят туфли на его огромные ноги. А потом ещё и в его пещерах прибираются, разгребают мусор после пьяных пиршеств, где кости валяются вперемешку с разбитыми кувшинами. И если великан в дурном настроении — скажем, переел мяса и живот у него ноет, — тогда беда: рука его становится «горячей», и страдают все, кто окажется поблизости. Неудивительно, что таких великанов ненавидят и проклинают, и лишь самые отчаянные рыцари, мечтая о славе и свободе для людей, осмеливаются вступить с ними в бой. Но редко кто выходит победителем, потому что победить великана — задача почти невозможная.
А вот Бешайд был совсем иным. Он жил в своей горной пещере, глубокой и прохладной, где стены хранили запах камня и времени. У входа всегда журчал тонкий ручей, а над ним нависали кусты, в которых гнездились птицы. Бешайд ловил рыбу — осторожно, чтобы не мутить воду, — разводил бычков на высокогорных пастбищах и лишь изредка спускался в долину, где жили люди. Да и то старался делать это на рассвете или в сумерках, когда его меньше всего могли заметить. Он не хотел мешать людям, не хотел, чтобы его боялись, и уж тем более не желал становиться тираном. Так его воспитали родители — такие же тихие великаны, научившие его простому правилу: сила дана не для разрушения, а для терпения.
Жить в одиночестве, конечно, трудно — и иной бы на его месте давно сошёл с ума от тишины и пустоты. Но Бешайд держался. Потому что был у него друг — птичка по имени Фогель. Она была маленькая, с серо-зелёным оперением, будто впитавшим в себя цвета мха и лишайника, с быстрыми, внимательными глазами и тонким, звонким голоском. Крылья её мелькали, как тени листьев на ветру, а характер был живой и смелый: она не боялась ни высоты, ни великанов, ни даже грозы. Фогель любила устраиваться у Бешайда на плече или на огромном его пальце и щебетать без умолку, рассказывая обо всём, что видела: о переменах погоды, о повадках зверей, о людях внизу. С ней всегда можно было перекинуться словечком, поделиться мыслями, спросить совета — и она отвечала так серьёзно, будто была мудрее всех птиц на свете. И действительно, в её маленьком сердце было столько тепла, что хватало и на неё саму, и на этого огромного, застенчивого великана.
Однажды они вместе отправились в лес собирать дрова. Зима уже чувствовалась в воздухе — холод прятался в тени, ветер становился резче, а листья шуршали под ногами, как сухая бумага. Бешайд шёл осторожно, хотя каждый его шаг мог бы сотрясти землю: он ставил ноги мягко, стараясь не ломать живые деревья. Он высматривал только сухостой — старые, отжившие своё стволы, — аккуратно брал их, ломал пополам с тихим треском и складывал за спину, где у него была связана большая верёвочная перевязь. Его движения были медленными и бережными, словно он боялся причинить лесу боль.
Фогель тем временем порхала рядом, то взлетая вверх, то садясь на ветки, и показывала, какие деревья лучше взять: «Вот это сухое, слышишь, как звенит внутри? А это ещё живое — не трогай». И Бешайд слушал её внимательно, кивал и делал, как она советовала. Так они собрали большую вязанку — такую, что хватило бы на долгие холодные ночи.
И вдруг Бешайд заметил внизу людей. Они копошились среди деревьев, рубили, пилили, перекликались — дровосеки. Великан замер, хотел было тихо пройти мимо, чтобы не пугать их, но в этот момент один из них, подняв голову, заметил его. Это был Бруннхолцман — широкоплечий, с густой бородой, в которой застряли щепки и опилки, с руками, покрытыми мозолями и трещинами. Лицо его было суровым, уставшим, а взгляд — колючим, будто он заранее был недоволен всем на свете.
— Ходят тут всякие великаны, наш лес валят, почти всё забирают, и нам не остаётся! — проворчал он, вытирая пот со лба. — От холода мы скоро так подохнем…
— Да-да, — поддержали его другие, такие же усталые, сгорбленные люди. Кто-то сплюнул в сторону, кто-то покачал головой. Бруннхолцман продолжал бубнить, что лучшие деревья исчезают, что остаются одни кусты да гниль, что кто-то сильный и безжалостный забирает всё ценное, не думая о простых людях.
Бешайд слушал это и не понимал. Лес вокруг был огромный, густой, уходящий за горизонт, и деревьев в нём хватило бы на много столетий вперёд. Да, труд дровосека тяжёл: срубить один дуб — это дни работы, а потом ещё распилить, перенести, довезти… Но почему же обвинять его, Бешайда, который всегда брал только сухие деревья и старался никому не мешать?
Слова людей ранили его сильнее, чем могла бы ранить любая стрела. Он не стал оправдываться, не стал объяснять — он просто тихо повернулся и пошёл обратно в горы. Шаги его стали ещё осторожнее, чем прежде, будто он боялся даже шорохом обидеть этот мир. Внутри у него было тяжело, словно камень лег на сердце. Он мысленно пообещал себе больше не спускаться вниз, не показываться людям на глаза, не приближаться к их лесам и полям.
И когда он поднялся к своей пещере, где ветер снова заговорил с ним на понятном языке, Бешайд сел у входа, обхватил руками колени и долго смотрел вдаль — туда, где внизу жили люди, которых он так старательно избегал… и которые всё равно не смогли его понять.
Поделился он своей обидой с Фогелем, а птица, устроившись у него на ладони и слегка склонив головку набок, долго молчала, будто перебирала в уме слова, чтобы не задеть его ещё сильнее. Затем тихо, но уверенно сказала:
— Это они говорят оттого, что доброго поступка от тебя не видели…
— Но я ведь зла им не приношу и не мешаю жить! — воскликнул Бешайд, и в голосе его впервые прозвучала обида, глухая, тяжёлая, как отдалённый рокот в горах. — Зачем меня обижать? Пускай они сами по себе, а я — сам по себе. Мы друг другу не нужны.
Фогель вздохнула, вспорхнула и, описав небольшой круг в воздухе, снова опустилась на его плечо, чуть прижавшись к его тёплой шее.
— Не расстраивайся, Бешайд, — сказала она мягко. — Просто люди от рождения ворчливы и сердиты: видят вину в других, а не в себе. Но это не потому, что они плохие. Они устают, боятся, им тяжело жить — вот и ворчат. Хотя, поверь, они умеют быть и благодарными, и добрыми. Просто доброе не всегда замечают, а злое — увы! — запоминается надолго. А равнодушие… оно тоже не всегда хорошо. Ты живёшь в этой местности, дышишь тем же воздухом, пьёшь ту же воду — хочешь ты того или нет, но соприкасаешься с жизнью людей.
— И что же? — спросил Бешайд, уже тише, словно боялся услышать ответ.
— А то, что людям нелегко даётся жизнь. Им нужна помощь, поддержка. Помоги им в чём-нибудь — и они заговорят о тебе иначе, с теплотой. Не замыкайся, Бешайд. Ты хоть и скромный великан, но благородный и добрый. А великан с такой силой может сделать для людей многое. Да и они когда-нибудь, может быть, помогут тебе.
Задумался Бешайд. Он долго сидел у входа в пещеру, глядя на медленно темнеющее небо, где одна за другой загорались звёзды, словно кто-то невидимый рассыпал над горами горсть серебряных искр. Слова Фогеля отозвались в нём глухим, но упрямым эхом. Конечно, жить в одиночестве проще: никто не обидит, никто не осудит, никто не потребует ничего. Но ведь и люди живут рядом, делят с ним леса, реки, горы. Разве можно вечно делать вид, что их не существует?
Он провёл рукой по волосам, взъерошив свой густой, жёсткий чуб, словно хотел стряхнуть сомнения, тяжело поднялся и направился к лесу. Шёл он медленно, но решительно, и в этот раз в его шагах чувствовалась не осторожность, а внутренняя борьба. Ветер шевелил вершины деревьев, ветки тихо скрипели, будто шептались между собой, наблюдая за этим странным решением великана. Сумерки уже спустились на землю, густые и прохладные, и лес начал наполняться ночными звуками — шорохами, криками птиц, далёким воем зверя.
Но Бешайд без труда заметил людей: внизу, среди деревьев, горели факелы, их дрожащий свет выхватывал из темноты силуэты дровосеков. Они работали даже ночью — топоры поднимались и опускались, раздавался глухой стук, треск древесины.
— Кто там? — испуганно спросили дровосеки, услышав тяжёлый хруст под ногами великана и чувствуя, как едва заметно дрогнула земля. Несколько человек схватились за топоры, выставили их вперёд, будто могли этими лезвиями остановить гору.
И тут из темноты выступил Бешайд. Свет факелов отразился в его глазах, и на мгновение они вспыхнули, как два угля, но в этом блеске не было угрозы — только неуверенность и робость. Его огромная фигура возвышалась над людьми, но он стоял неподвижно, чуть сутулясь, словно пытался стать меньше.
Дровосеки переглянулись, поняли, что великан не делает резких движений, не поднимает рук, не рычит — и постепенно успокоились, возвращаясь к работе. Почти все.
— А-а, это ты, — недовольно протянул Бруннхолцман, прищурившись и внимательно разглядывая великана и сидящую у него на плече Фогель. Лицо его было ещё более угрюмым, чем днём: усталость легла на него тяжёлой тенью, плечи опустились, движения стали резкими и раздражёнными. Он давно не отдыхал, желудок урчал от голода, а холод уже подбирался к костям.
— Зачем пришёл? — буркнул он, не скрывая раздражения.
— Чего тебе? — добавил он ещё более недружелюбно, сжимая в руке топор.
Бешайд кашлянул в кулак, перемялся с ноги на ногу, так что под ним тихо захрустела земля, и, опустив взгляд, почти шёпотом произнёс:
— Помочь хочу…
— Что? — дровосеки даже перестали работать и уставились на него, не веря своим ушам. Они никогда не слышали, чтобы великаны предлагали помощь. Такое и в сказках-то редко бывает.
— Э-э… хочу помочь вам… — повторил Бешайд, ещё тише, будто сам сомневался в своих словах.
Люди переглянулись. В их взглядах читалось недоверие, настороженность, даже страх. Ну в самом деле — с чего это вдруг такой громила приходит и предлагает помощь? Не иначе как ловушка, хитрость, что-то недоброе задумано.
Бруннхолцман хмыкнул, выпрямился и, не скрывая грубости, ответил:
— Без тебя справимся. Иди себе дальше.
Бешайд тяжело вздохнул, и этот вздох, прокатившись по лесу, словно тихий порыв ветра, задел верхушки деревьев. Он уже хотел повернуться и уйти — так же тихо, как пришёл, — как вдруг Фогель вспорхнула с его плеча, описала стремительный круг и приземлилась прямо на бревно рядом с Бруннхолцманом.
— Слушайте вы, люди, — звонко, почти сердито защебетала она, — этот великан очень одинок! Он хочет вам доброе дело сделать, чтобы вы больше о нём не говорили плохое. Знаете, как ему одиноко? У него нет ни друга-великана, ни родителей, а единственные соседи — это вы! И вы же его обижаете! Не стыдно вам?
Её маленькая грудка вздымалась от волнения, крылья чуть дрожали, а глаза блестели так, будто в них отразился огонь человеческих костров. Слова её прозвучали неожиданно громко и прямо — так, что не услышать их было невозможно.
Дровосеки переглянулись. Топоры один за другим опустились на землю, и в лесу вдруг стало непривычно тихо, только где-то вдалеке треснула сухая ветка. Лица людей, усталые и суровые, постепенно смягчались. Кто-то почесал затылок, кто-то опустил глаза, кто-то тяжело вздохнул. В их простых, обветренных чертах проступило смущение.
Они были людьми простыми, но не злыми. В каждом из них жила совесть, пусть и придавленная тяжёлым трудом и заботами. И вдруг до них дошло: ведь и правда — быть одному плохо. Это не просто скучно — это тоскливо, глухо, как в пустой избе зимой. А у них есть друг друга: вечером можно сесть вместе, поговорить, пошутить, разделить хлеб, отметить праздник. А у великана — никого.
Они посмотрели на Бешайда уже иначе — не как на угрозу, а как на большого, неловкого соседа, которого раньше просто не понимали.
Бруннхолцман почесал бороду, вздохнул и, немного помявшись, сказал:
— Ладно, великан… прости нас за грубость. Сам понимаешь, труд у нас тяжкий… устаём, вот и вырывается из головы то, чего на самом деле нет в душе…
— Прости, — добавил один.
— Не держи зла, — сказал другой.
— Мы не подумали… — тихо пробормотал третий.
Они говорили неловко, сбивчиво, но искренне, и в этих простых словах было больше правды, чем в самых красивых речах.
Бешайд сначала не поверил своим ушам, а потом лицо его просветлело, как небо после дождя. Он широко улыбнулся — немного робко, но от всей души — и, не зная, как ещё выразить радость, достал из своей сумки припасы.
— Угощайтесь… — сказал он.
И угощение оказалось на славу. Там были запечённая рыба с травами, густой ароматный бульон в огромном котелке, свежий хлеб и даже немного сушёных ягод. Дровосеки набросились на еду с таким аппетитом, что вскоре от усталости не осталось и следа. Они ели, переговаривались, смеялись, удивлялись вкусу — а Бешайд, смущённо улыбаясь, наблюдал за ними.
Пока люди ели, он не стал терять времени. Быстро, но аккуратно он наломал ещё сухих деревьев, разломал их на части, сложил ровными рядами, связал крепкой верёвкой в большую вязанку и взвалил её на плечо, словно это была не тяжёлая ноша, а лёгкая корзина.
Когда дровосеки насытились, он наклонился к ним и сказал:
— Садитесь на вязанку. Я понесу и вас, и дрова в город.
Дровосеки переглянулись — и, не раздумывая долго, полезли наверх. Кто-то устроился поудобнее, кто-то всё ещё не верил в происходящее и нервно смеялся. Но вскоре все уже сидели на вязанке, крепко держась за верёвки.
Бешайд выпрямился и зашагал. Шёл он быстро, но осторожно, стараясь не трясти своих пассажиров. Для него эта ноша была пустяком — он и не такое таскал в горах. Лес расступался перед ним, ветви мягко касались его плеч, а впереди уже виднелись огни города.
У городской стены они оказались довольно скоро. Высокие башни поднимались в темноте, и на них горели сторожевые огни.
Но стоило стражникам заметить в темноте огромное движущееся нечто с множеством огней, как в городе поднялась тревога. Факелы в руках дровосеков метались в воздухе, и казалось, будто к стенам приближается какое-то огненное чудовище.
Зазвонили колокола — сначала один, потом другой, потом сразу все, оглушая ночной воздух тревожным звоном. Загрохотали пушки, вспыхнули выстрелы, искры посыпались вниз со стен. Стражники кричали, бегали, заряжали орудия, не разбирая, куда стрелять.
В городе начался настоящий переполох. Люди выбегали из домов в ночных рубахах, хватали детей, кричали, метались по улицам. Кто-то падал на колени, кто-то плакал, кто-то молился. Им казалось, что пришёл конец света, что на город идёт неведомая беда, от которой нет спасения.
И тогда Бруннхолцман, сидя на плечах великана, набрал в грудь воздуха и закричал так громко, что его голос перекрыл и колокола, и пушечные выстрелы:
— Эй! Прекратите! Это же мы — дровосеки!
На стене показался начальник стражи — высокий, сухощавый человек с острым носом и длинными усами, закрученными вверх. На нём был тяжёлый плащ, а в руках — подзорная труба, которую он поспешно поднял к глазам.
— А кто с вами такой большой? — крикнул он, не веря увиденному.
— Это наш новый друг — великан Бешайд!
— В-в-вели… кан? Б-бе-ша-айд?.. — начал заикаться стражник, опуская трубу. Лицо его побледнело, губы задрожали, а глаза расширились так, будто он увидел привидение. Его можно было понять: великанов боялись все, и мало кто хотел видеть их у городских стен.
Он пошатнулся, словно собирался упасть в обморок, но в последний момент взял себя в руки, резко выпрямился и, сжав зубы, закричал:
— Заряжай пушку! Быстро! Не подпускать!
Он сам схватился за фитиль, руки его дрожали, но он пытался выглядеть решительным, готовым вступить в бой хоть сейчас.
Заметив это с высоты плеча великана, Бруннхолцман снова закричал:
— Не бойтесь! Бешайд — наш друг! Он помог нам запастись дровами! Теперь мы всю зиму будем греться!
Остальные дровосеки тоже подняли шум, махали руками, кричали, чтобы стражники прекратили стрельбу, а люди успокоились.
Постепенно крики начали стихать, пушки умолкли, колокола затихли один за другим. Люди на стенах и внизу стали всматриваться внимательнее — и увидели, что никакой опасности нет.
Бешайд тем временем осторожно опустил вязанку у городской стены. Дровосеки спрыгнули на землю, а великан аккуратно уложил дрова.
— Утром разберёте, кому сколько нужно, — сказал он скромно. — Если понадобится ещё… скажите… я принесу.
И тут произошло неожиданное. Люди начали благодарить его. Сначала несмело, потом всё громче и горячее. Кто-то махал рукой, кто-то кланялся, кто-то кричал «спасибо!». В этих голосах звучала искренняя радость и облегчение.
Бешайд смутился. Он неловко переминался с ноги на ногу, отводил взгляд, не зная, куда себя деть от такого внимания. Щёки его, казалось, даже потемнели сильнее обычного, словно он покраснел.
Быстро попрощавшись, он развернулся и вместе с Фогелем отправился обратно в горы. В своей пещере он развёл огонь, приготовил себе ужин — простой, но сытный — и сел у очага. Пламя тихо потрескивало, отбрасывая на стены тёплые, живые тени. Фогель устроилась рядом, спрятав голову под крыло.
А Бешайд сидел и думал. Впервые за долгое время мысли его были не тяжёлыми, а светлыми. Оказалось, что помогать — приятно. Что люди могут не только обижать, но и благодарить. Что между страхом и дружбой иногда всего один шаг.
Он смотрел на огонь и размышлял, что ещё можно сделать хорошего, как ещё помочь людям, как заслужить их доверие не на один вечер, а надолго. И чем больше он думал, тем яснее становилось: эта новая, непривычная дорога ему нравится.
— У людей есть и другие проблемы, — сказала ему птица, которая, тоже накушавшись, уютно сидела у него на плече и лениво перебирала перышки. — Можно завтра прийти в город и спросить, чем ещё им помочь.
— Это прекрасная мысль, — согласился великан, и в голосе его уже не было прежней неуверенности — только спокойная решимость.
Утром они поднялись рано, когда солнце только начинало золотить вершины гор, и вернулись в город. Но стоило им подойти к стенам, как стало ясно — их там уже ждали. Люди заметили их издалека и собрались у ворот, переговариваясь, показывая на великана, но уже без страха — скорее с надеждой.
Работы оказалось много. Сначала к нему подошли строители. Они долго объясняли, размахивая руками, где и что нужно сделать, и Бешайд, внимательно выслушав, кивнул. Затем он встал на указанное место, глубоко вдохнул и начал копать. Земля под его руками поддавалась легко, словно мягкая глина. Огромные глыбы он вынимал так же просто, как человек вынимает камешки из кармана. Не прошло и десяти минут, как на месте будущего здания зиял глубокий, ровный котлован.
Потом он аккуратно, чтобы не повредить дороги, вынес землю на поля. Там его уже ждали земледельцы. Они принесли плуги — много, очень много, — и Бешайд, обвязав их верёвками, потянул за собой. Двести плугов сразу врезались в землю, вспарывая её ровными, глубокими бороздами. Земля переворачивалась, дышала, словно просыпаясь после долгого сна, и крестьяне не могли поверить своим глазам.
Затем его позвали к каменному мосту, который давно уже нуждался в укреплении. Бешайд поднялся в горы, выбрал там огромный валун — такой, что его едва ли смогли бы сдвинуть сотни людей, — и, обняв его, принёс вниз. Он аккуратно установил камень под свод моста, подправил, утрамбовал землю вокруг, и мост стал крепче, надёжнее, будто обрёл вторую жизнь. Теперь по нему можно было без опаски переходить даже с тяжёлыми повозками.
На следующий день работа продолжилась. Бешайд отправился к озеру, поверхность которого заросла водорослями. Вода стала тёмной, густой, лодки застревали, и никто уже не решался выходить на середину. Великан осторожно вошёл в воду, стараясь не поднять лишней мути, и начал очищать озеро. Он вытягивал длинные, скользкие водоросли, складывал их на берегу, прочищал проходы. Вода постепенно светлела, становилась прозрачной, и вскоре лодки снова могли свободно скользить по её глади.
Потом были стены. Два дня и две ночи, почти не отдыхая, Бешайд возводил новую городскую стену и сторожевые башни. Он таскал каменные блоки, укладывал их один на другой, подравнивал, укреплял. Под его руками грубые камни становились частью крепкой, надёжной защиты. Башни выросли выше прежних, стены стали толще, и город словно расправил плечи, чувствуя себя в безопасности.
Ой, много дел он сделал за этот месяц — и все они были полезными, нужными, важными.
И нельзя не сказать о Фогель. Маленькая птица, сидя на плече великана или кружась над ним, давала советы: где лучше копать, как укрепить, куда поставить камень. Она замечала то, что ускользало от других, и подсказывала вовремя. Благодаря ей у Бешайда всё получалось на удивление ловко и правильно. И в глазах людей он выглядел настоящим мастером — умелым, опытным, хотя, если честно, впервые в жизни держал в руках лопату или молоток.
Жители не могли нарадоваться новому помощнику. Но и они не остались в долгу.
Скоро к Бешайду пришли портные. Они долго мерили его, обходя вокруг, спорили, записывали, и в конце концов сшили ему тёплую одежду на зиму — прочную, удобную, из плотной ткани и меха. Сапожники починили его старые, изношенные сапоги, а затем сделали новые — мягкие, крепкие, как раз по его огромной ноге. Шляпники сшили ему шапку — тёплую, надёжную, защищающую от ветра.
Когда Бешайд надел всё это, он сам себя не узнал. Его старый костюм, доставшийся от отца, давно уже износился, порвался, потерял вид. А теперь он выглядел почти как принц — опрятный, ухоженный, даже немного важный.
К нему пришли и лекари. Они осмотрели его руки, на которых были царапины и синяки, приложили к ним травяные примочки, смазали раны пахучей мазью. Они объяснили ему, что делать, если вдруг заболит живот или горло, как заваривать травы, как лечиться. Бешайд слушал внимательно, кивая, стараясь запомнить каждое слово.
Парикмахеры тоже не остались в стороне. Они долго трудились над его головой, распутывали, подрезали, укладывали. И вскоре вместо прежнего «ужаса из волос» появилась аккуратная, даже модная причёска. Волосы легли ровно, стали послушными, и великан стал выглядеть совсем иначе.
И всё стало хорошо. Бешайда уважали, его ждали, ему радовались. Его приглашали на праздники, свадьбы, дни рождения, и он всегда приходил, немного смущённый, но счастливый. Рядом с ним неизменно была Фогель, которая, кстати, вскоре стала учить детей в местной школе — рассказывала им о мире, о природе, о разных науках и хитростях.
