Литературно-художественный журнал "Журнал «Юность» №07/2023"

мычащие Богу
себя вне себя
в небо

* * *

не шумит еще не придуманный лес
лишенный ветвей и без
травы и ручьев под ними
все тени – без дна
все звуки – без имени
только молча жуется вода
в глубине не зеленого рта
чтобы воду на слово —
выменять

* * *

вот по реке плывет пророков кит
и ивы натянули тетиву
и все как в первый день молчит
и как в шестой из камня человечество зовут
вскипают воды ханаана
готовясь к речи обращаясь в речь
в живое слово слишком рано
в иное море перетечь

* * *

1

петли лепета птичьего
омуты небылиц
сколько обличий я выведал
в далях ли долах ли
молоха выдрязгах
плясках жниц

слезу обернул в оперенье птиц

2

грай горемычный в лес
уношу в голове
в какой вязкий омут влез
что теперь не све
тел путь
и по телу лез
вий листвы гурьба
закипает не кровь-вода
а беда-сурьма

3

живый в помощи вышняго
разыщи живых
грех греха омой
отведи от них

вложи искру в грудь
про меня забудь

Проза

Марина Кетлерова

Песня для Гали

Когда дедушка упал, стол из центра комнаты отправили в угол.

Там он и остался, вытянувшись вдоль окна и загородив собой почти все, кроме створки, затянутой москитной сеткой.

Через плотную сетку деревья походили на калейдоскопный узор.

Глядя на точечки, Ирка вспоминает, как в детстве они с Машей прикладывали к глазам бабушкины разноцветные газовые шали, чтобы переключить цвет неба. Сама она больше всего любила серебристую – от нее мир вокруг казался посыпан волшебной пыльцой.

А если хорошенько подтянуться и выглянуть подальше, то получалось разглядеть большую-большую башню. МГУ.

Деревья со времен ее детства вымахали до девятого этажа. Раньше видно было детскую площадку во дворе и дома за лесом, но теперь тополя и березы заслонили весь обзор, а дом как будто опустился на речное дно, где колышутся длинные ветви.

Стол торцом упирается Ирке в живот.

Чей это торец – бабушкин или гостевой?

Места во главе стола по традиции доставались бабушке и кому-то из гостей. Бабушка сидела напротив телевизора, а гость – спиной к нему.

И слава богу, думала Ирка, так они спасутся от дурацких музыкальных шоу, беззвучно игравших на экране.

Когда стол переставили в угол, на нем мгновенно образовался склад ненужных предметов, которым раньше не находилось места. Например, туда перекочевала ваза с уродливыми искусственными розами. Дедушка повадился бросать в нее яблочные огрызки и развел мух. Мухи облепили потолок и мебель, их пытались вывести целый месяц, а бабушка очень ругалась.

Тогда еще никто не понимал, что это началось.

Когда дедушка поселился на диване, на столе начали расти стопки книг – первое время дедушка просто часами смотрел в страницы, а потом будто вдруг вспомнил, как читать, и каждую неделю кому-нибудь приходилось с тележкой ходить в библиотеку. Спустя какое-то время в библиотеку ходить перестали, потому что теперь он читал только с карандашом в руках.

– Что ты там отмечаешь, дедуль? – полюбопытствовала Ирка, впервые заметив, как он сосредоточенно расчерчивает всю страницу в сборнике детективов.

– У меня распоряжение, не мешай. – Он провел кривую линию и беспомощно замер, не понимая, как это исправить.

Стол простоял в центре комнаты больше двадцати лет: на нем даже пеленали маленькую Ирку.

Раньше стол всегда был наготове, и, когда его раскрывали, он обхватывал комнату, будто крыльями.

И все сходились на этих нескольких метрах: Казань, Петербург (все еще Ленинград в их системе координат), Одесса, Днепропетровск, Рыбинск, Гомель, Томск, Кемерово, Армавир… Каждый город пах и звучал не так, как другие. А еще у городов были запасные имена: Тетяроза, Тетясвета, Дядястас, Дядвлад. Много-много имен.

Когда Ирка еще помещалась под столом, она пряталась там во время застолий, утаскивая вниз Волшебника Пэка. Ей нравилось, что посередине у стола было особое отделение, как широкая ножка с полками, и на нижнюю можно было лечь животом или поставить их с Пэком тарелки. Сидя под столом и уворачиваясь от ног, она чувствовала себя в безопасности и любви, словно ее взрослую на несколько минут вернули в мамин живот и пока что от нее ничего не требуется – только быть. Под столом она вслушивалась в гул разговоров, отслеживала песни, чтобы потом, когда наконец подойдет ее очередь, исполнить «Песенку мамонтенка» к восторгу бабушки, пророчащей ей славу великой артистки, и глухой тети Зои, а потом они с дедушкой на два голоса пели «Тачанку».

Очень хотелось, чтобы Маша пришла и залезла к ней в кокон, и тогда Иркино искрящееся счастье станет совершенно полным. Как салют, на который они смотрят сквозь бабушкины шали.

Белой акации гроздья душистые и сиреневый туман, бабушкины многолетне любимые «Гусиные лапки», дедушкин порядок тостов по старшинству, Петины походы на перекур.

Кто-то рассказал анекдот. Кто-то предложил тост. Кто-то спросил рецепт. Кто-то что-то вспомнил. Кто-то возразил, что все было наоборот.

А потом в какой-то момент край скатерти вдруг поднимался, и сверху раздавался дедушкин или бабушкин голос, который велел прекратить разгильдяйство и вылезти сейчас же.

Теперь, подходя к окну, Ирка иногда поглаживала краешек столешницы, извиняясь перед старым столом за такую внезапную и окончательную отставку. Она никак не могла понять, каким образом за ним когда-то помещалось столько людей. И пришла к выводу, что столы, как старики, тоже сжимаются и усыхают.

На диване рядом с дедушкой стоит корзинка, куда он щипцами крошит леденцы.

– На, бери. – Он предлагает Ирке мятные, свои любимые.

– Спасибо, – отказывается Ирка, – я уже ела.

– У тебя тоже такое есть? – удивляется дедушка.

– Да, есть. – И быстро добавляет: – Мне мама давала.

– Ну а ты мои попробуй! – настаивает дедушка, начиная сердиться.

Ирка решает, что конфету лучше взять. Подставляет ладонь, и на нее падают два хрустких мятных квадрата.

Когда-то он прятал от нее «Мечту» на верхней полке серванта, а она шарила по бабушкиной коллекции гжели, надеясь найти там затерявшуюся розовую конфетку. Лишь пару лет назад Ирка начала подозревать, что конфеты никогда не терялись. Но спрашивать уже было поздно.

– Скажи мне… – Дедушка смотрит куда-то сквозь нее с напряженным ожиданием. – Кто в той комнате? Там спят?

– Никого нет, дедуль, – уверяет Ирка, выдерживая его взгляд, – никого.

Он молча всматривается в нее – или в сервант за ее спиной, словно силясь вспомнить.

– Слушай, давай мы тебе свет включим, а то ведь ничего не видно? – Ирка рвется к выключателю.

– Но там кто-то же должен быть, – не унимается дедушка, глядя в сторону спальни.

Она смотрит ему в спину. На опавшие плечи, с которых свисают девяносто пять лет жизни. Девяносто пять лет службы.

Ирка включает свет.

Он всегда ходил с совершенно прямой спиной – военная выправка. «Твоего Геру видно издалека, он один такой», – говорили бабушке знакомые. Он действительно был такой один. И когда шел, казалось, что двигался по специально для него выделенной полосе.

У него есть ордена особой важности, но никто не знает, за что они, потому что он ничего не рассказывал о работе.

Кажется, он получил этот орден за предотвращение войны, говорят его дети. Название войны они боятся произносить вслух.

Он должен был стать генералом, но отказался. Вместо этого он вышел в отставку, но никто не знает почему; он ничего не рассказывал о работе.

Сейчас ему девяносто пять, и он ждет распоряжения от главнокомандующего. Подожди, отвечает ему дочь, твоя служба в этой части еще не закончена.

Он жив, хоть и не согласен с таким решением.

– А кто там должен быть? – Ирка начинает игру.

– Ну это же… – Дедушка задумывается. – Нужно, чтобы кто-то был.

– Завтра будут! Завтра дядя Женя придет, – убеждает его она.

Ирка не видит, на что смотрит дедушка, но сама смотрит на иконостас из семейных фотографий прямо напротив.

Она там.

Там, в пятидесятых, они вместе.

Он в форме, смотрит куда-то в сторону, сдвинув брови и сжав губы. То ли старательно позирует, то ли тяготится этими гражданскими глупостями. Она смотрит в камеру прямо, но взгляд ее прочесть невозможно.

Ведь ей тут всего двадцать три, то есть меньше, чем мне сейчас, думает Ирка.