Вопроса не было – мальчик молчал.
– Ян, не расскажешь, как вышло, что ты тут в лесу, без родителей?
– Если спросишь, расскажу. Мы с Фредди стали привыкать к тебе. Оказывается, не все незнакомцы враждебные.
– Спасибо, – сказала Сева. – Расскажи, пожалуйста.
Мальчик выпрямил спину и начал:
– Когда я был ребёнком, мама-Ива всячески старалась приучить меня к обыкновенным вещам, которые мне никак не хотелось исполнять: к примеру, заправлять кровать, учить алфавит или съесть «очень полезные» овощи. Сначала она радовалась: самый обыкновенный каприза и упрямец растёт, прямо «как все», – ведь какой ребёнок захочет сам, без уловок, следовать распорядку и считать витамины за обедом? Но позже, её тревога выросла: моё тело стало реагировать на требования приступами. Я не понимал своих эмоций, они копились и «застревали» в щеках, скулах, икрах; сводили мышцы и перетягивали горло, стучали в виски и грудь.
Постепенно я стал бояться этих простых вещей настолько, что криком разгонял Иву из своей комнаты. Хорошо ещё папа-Милош начал понимать, что его сын – не обычный ребёнок. Он не бросался меня успокаивать, ругать или наказывать – он оставлял меня в покое, и страх быстро проходил. Но мама-Ива очень переживала – её и приходилось ему успокаивать. Подолгу он сидел, обняв её, и время от времени повторял: «Всё наладится, нам надо быть сильными, иначе мы не сможем помочь сыну». Если она выплакивалась достаточно, то, я знал, день-два она будет со мной спокойна и нетребовательна. Но если папа-Милош работал в две смены, она уже не справлялась с собой.
Сначала менялся её тон. Он становился деланным и неровным. Потом краснели мочки её ушей, и она начинала поджимать губы – тогда уже невольно у неё выскакивали первые подсказки, как «надо делать», а у меня деревенели первые поджилки. Она не останавливалась и требовала больше и больше, пока не повышала голос и я не убегал. Тогда она демонстративно лила слёзы и даже доходила до скрытого шантажа – поэтому я ненавижу двойных смыслов. Она давила виной, когда становилась на колени перед иконами, делала вид, что вот-вот от горя у неё лопнет сердце – поэтому она так крепко прижимала кулак к груди, – и молилась вслух, говоря будто не мне, а святым всё, что накопилось у неё внутри. О том, как желает, чтобы я научился смотреть людям в глаза; обнимал дурно пахнущих дедушку с бабушкой, когда они без разрешения лезут ко мне и сжимают так крепко, что больно; читал не про науку, животных и людей, а сказки. Но через книги я же и стремился понять, как мне стать таким, каким она хочет, хотя внятно она не могла объяснить зачем.
– Так ты с пелёнок, что ли, читать уже начал?
– Нет. Как и «все», лет в пять. Только не сказки… В книгах я нашёл ответы, логичные и близкие мне, но они не совпадали с ожиданиями мамы-Ивы. По-моему выходило, что надо было принять себя, а не переделывать. И я не мог понять, почему она говорит, что любит меня любого, и тут же принимается переделывать, не оставляя в покое ни на день. Некая «норма» стала моим кошмаром. Тогда я отдалился, замкнулся, и мне стало хоть чуть спокойней.
Бывало, она не лезла ко мне, но это не долго: пока папа-Милош был дома и строго отстранял её, чтобы дать мне свободу. Тогда она ругалась с ним, говорила, что он мешает советам профессионалов, что так я никогда не смогу нормально общаться даже с ней, не то что пойти в детский сад.
Она так говорила, потому что методы, которые навязали психиатры, однажды сработали. Когда она наклеила на предметы названия, описания и их фразы, как бы адресованные ко мне, я начал спрашивать, что они значат, но она говорила, что нужно выучиться читать и тогда станет ясно. Я выучился и понял, что одеяло «просило», чтоб его заправили, кружка «напоминала» принять таблетки, альбомы «скучали» по краскам. Ну и тому подобные вещи, призванные заставить меня делать то, что «необходимо». Для меня это было насилием. Приходилось подходить и просить помощи, купить книги и прочее, это называлось «контакт», но после я только сильней радовался, что могу наконец побыть один.
А вот недавно (папа-Милош сказал, что это гормоны просыпаются) я захотел узнать, как это: жить, как другие. Вдруг интересно. Почему-то же дети изучают мир в школе, хотя могли бы и дома читать учебники. В теории я также прочитал, что человек – существо социальное и не может достичь счастья в одиночестве.
Я попросил маму-Иву устроить меня в обыкновенный класс, но она отказалась. Сказала, что не хочет меня потерять из-за очередного приступа, что я не готов и не понимаю, о чём прошу. Но я понимаю. Классы для «особенных» мне надоели ещё в детстве, это скорее деградация, а что уровень моего развития даже обгоняет сверстников, если не брать социализацию, – это и тесты подтвердили. Да и она сама раньше мечтала отдать меня в школу. Папа-Милош серьёзно поговорил со мной, а потом предложил Иве дать мне шанс. Но она раскричалась, и мне пришлось убежать в свою комнату. Они долго ругались, а потом папа-Милош уехал на ночную смену и Ива, заплаканная и злая, пришла и сказала, что если я такой смелый, то пусть иду, куда хочу и «посмотрим, через сколько прибежишь обратно». Я обрадовался и ушёл.
– Ночью?! – выпучила глаза Сева.
– Нет. На следующий день, в два пятнадцать. Тогда папа-Милош пришёл с работы, и Ива не поменяла бы при нём решения.
– Умно. И смело.
– Вечером я вернулся домой. Я был горд, что справился, но Ива почему-то снова накричала на меня. Папа-Милош снова заступился: – «Я не понимаю тебя, Ива, – говорил он, – ты же сама молилась, а теперь…» – «Он же хуже щенка, ты что, совсем спятил? Что угодно может случится!» – «Конечно, я за ним смотрел издали: он просто гулял – точнее посидел на бревне до вечера и вернулся». – «А если дворовые мальчишки, а пьяные, а…» – «Надо не запирать его от мира, а подготовить к нему; научить, как себя вести, если что…» – «Врачи говор…» – «Плевать мне на твоих врачей! Это не их сын, им по боку, лишь бы отвязаться общими советами…» – «Я не позволю!» – «Ян решит сам. И если он захочет, то я помогу ему. А ты решила на сыне крест поставить. Будто он пятно позора – прятать его в четырёх стенах! А в нашем парке, ты и сама знаешь, даже местные не любят отдыхать, а ездят за пять километров к большой реке или на холмы…»
Ян словно оказался в том вечере: явно распереживался и стал скрести брюки ногтями. Дальше Сева и сама знала, что он не раз уже ходил «гулять» в свой каменный круг, и поспешила его отвлечь:
– Я всё поняла. Давай теперь я расскажу, а ты, если хочешь, не слушай. (Мальчик замолчал и пытался отдышаться). У меня вот тоже не всё гладко было с детством. Не как у всех: и семья не полная и страна не родная. Короче… – она расположилась поудобнее и, дождавшись, когда пальцы Яврека отпустят бедные помявшиеся брюки, продолжила: – Родилась я в Польше. Детство помню смутно, но мне кажется, что мы с родителями были счастливы. И, если бы не болезнь мамы, то у меня был бы братик или сестрёнка – по крайней мере я помню, как родители спрашивали, кого я больше хочу. Может, потому что мне не хватает семьи, я так привязываюсь к друзьям, что потом тяжело отвыкать. Ну как с подружкой со школы – помнишь я говорила?
Короче, мама… Я её тоже плохо помню, но обычно всплывает картинка, как она сюсюкает меня на руках, а мне так хорошо, так спокойно и тепло. Хотя, наверное, это по рассказам тата – откуда ж мне помнить себя малюткой? Так вот, мама склоняется надо мной и шепчет какую-то добрую сказку, улыбается, как ангел, и будто светится в тусклом свете – а может, это свеча горит на столе… не вижу. Затем к нам подсаживается татуш. Он целует меня в лобик, гладит по головке, обнимает маму и спрашивает, сильно ли я сегодня капризничала. Мама говорит, что котятам полезно немножко покапризничать, и притыкает потуже одеяльце, чтобы мне было ещё теплей и уютней. Эх… – Лиса закатила глаза и сморгала набежавшую слезу. – Вот было бы счастье жить до сих пор вместе, как остальные семьи, зачем так всё получилось?.. Теперь так тяжело…
– Значит, у нас обоих одна беда – мы хотим жить, как другие… – немного грустно сказал Ян.
– Ну да… – вздохнула Сева и продолжила: – Я почти не помню, как мама болела: когда ей становилось хуже, татуш постоянно выпроваживал меня из её комнаты и разрешал побыть с ней всё реже и реже. Я начинала скучать, хотя мама лежала прямо за стеной. Иногда я не слушалась и без разрешения вбегала к ней, но она не слышала и спала такая бледная и с такими синими губами, что становилось жутко. Я начинала плакать, не узнавая ту радостную маму, что всегда светилась, а татуш ругал меня и грозился повесить на дверях замки, если я буду мешать маме отдыхать. Но когда она приходила в себя и принимала лекарства, то преображалась: улыбка снова просыпалась на губах, а щёчки розовели. Я сразу залезала к ней на кровать и принималась галдеть обо всём на свете, а она ласково гладила меня по голове и прижимала к себе. А иногда она думала, что я задремала, и тихонько плакала. От болей, наверное. Я лежала у неё на коленках и видела, как капельки падают на узор халата, на синие веточки с жёлтыми цветами, и тут же впитываются, оставляя тёмные пятна. Эх…
Потом вообще туман. Вижу только, как кругом всё померкло: и обои, и вид за окном, и есть не хотелось, и как-то стало совсем тихо в квартире. Мне уже не хотелось смеяться; татуш, если я к нему не лезла, всегда молчал. Тогда мы перестали говорить друг с другом и отдалились. Плохо без мамы…
Сначала он начал выпивать по выходным. Ему было на всё плевать; даже если я хотела есть, он резко отмахивался – и мне пришлось готовить самой. Варганила что-то простенькое, быстренькое, пока не нашла в маминых вещах старенькую тетрадку с рецептами. Со временем стало получаться, и вкусные ужины вернулись. Мы будто снова ели с мамой, но только она не сидела за столом… Я представляла, что она ещё там, за стенкой, но когда вспоминала правду, то слёзы сами рвались наружу. Не мог сдержаться и татуш.
Он продолжал пить и, чтобы я ему не мешала, как и грозился, на дверях повесил замки – они у нас и сейчас есть, уже в чешской квартире. Похоже, на работе его обязали посетить психолога или что-то в этом роде, он немного переменился, даже собрался взяться за ум, но ненадолго – бутылка оказалась всё-таки сильней. Тогда он решил, может ради меня в том числе, вырвать с корнем прошлые воспоминания: продать квартиру и переехать поближе к родственникам мамы в Чехию, к её двоюродной бабушке. Ни одной маминой фотографии не дал мне взять с собой. Как же я ненавидела его за это, а теперь почти простила. Да и, наверное, так я действительно гораздо меньше плакала.
Ну вот. Хотя поначалу он никак не мог решиться, меня же скоро надо было устраивать в школу, потому, сказал он, если не сейчас, то после уж никогда не получится изменить что-то к лучшему: то да сё будет цеплять и не давать уехать. И мы переехали. С работой он договорился заранее. То ли рекомендации, то ли полицейский он сам по себе отменный, но взяли сразу. Он и в Чехии показал себя хорошо, и я помню, как его быстро повысили и он купил мне огромного леопарда – я с ним долго спала в обнимку, пока татуш его не пропил с приятелями. Но в то время пил он пореже.
По работе так и шёл он в гору, а начальство ему даже поручило поймать какого-то страшного бандита в нашей части города. И вроде как татуш выследил его и уже готов был схватить и упечь в тюрьму, но каким-то не известным мне чудом бандит сорвался и сбежал. Ходили слухи, что скандал на самом деле вышел огромный и лучше Льву самому оставить должность без лишнего шума. «Огромную рыбу упустил Лев, – говорили соседи и знакомые, – теперь несдобровать ему от начальства, позор».
Тата полюбовно уволили. По знакомству ему не раз предлагали разные подработки, но он надолго не задерживался – из-за пьянки, конечно. После всего этого он впал в запой настолько, что и меня переставал узнавать. Это страшно. Даже иногда кажется, что он не проснётся, сердце или печень у него не выдержит – и что тогда мне делать?.. Пропил уже полквартиры, и ничего не изменишь. Закроется на замок и пьёт там днями и ночами. А как начались запои, он стал агрессивным, злым… – да и пусть закрывается в своей задрипанной комнате – всё меньше ругани и вони! Вроде есть у меня отец, а вроде и… хрен его знает. Короче, я по уши в рисе[10], как у вас тут говорят.
Н-да… и у тебя насилие, и у меня – да кругом! (Сева вспомнила даже разговор двух Сметан.) Насилие отстраняет на всю катушку, – подумала про отца Лиса. – Но разве ты, Ян, не любишь родителей?
– Я не знаю, конкретно что это – любовь. Может, так, может, нет.
– Ну тут я бессильна. Особо никто не знает точно, что это.
– Лиса, а ты… ты… – Яврек вдруг сбился с мысли, чего никогда раньше не происходило, – ты могла бы влюбиться в меня?
Сева удивлённо посмотрела на Яна: как всегда, он неподвижно вперился вперёд.
– Хм… нет, наверное.
– А почему?
– Ну девочки моего возраста мечтают о взрослом парне, опытном.
– А ты?
– Ну и я, наверно.
– А взрослый – это какой?
Сева почесала затылок.
– Я же не взрослая, мне сложно сказать. Наверно, более ответственный, более умный, что ли.
– Разве я безответственный и глупый? – не понимал Ян.
– Хм… – растерялась Сева. – Ну, станешь «обыкновенным», как мечтаешь, и взрослым – вот и посмотрим.
– Хм… – повторил за ней Яврек, будто копируя поведение «обыкновенных», – посмотрим.
Сева рассмеялась:
– Молодец, процесс пошёл! Схватываешь на лету!
– И ты молодец! – неуклюже, но уверенно повторил Ян, что и придавало словам комичности.
Лиса ещё звонче рассмеялась, напрасно ожидая, что мальчик смутится, как все подростки, – Ян в лице не изменился, только немного скривился от громкого смеха, но достойно выдержал испытание чужими эмоциями.
– А ты научишь меня быть самым-самым обыкновенным? Вообще «как все».
– Попытка не пытка. То есть – да.
– Спасибо.
С ивы птица заметила в ручье то ли свой ужин, то ли мужа с изменницей и кинулась на воду, но похоже промахнулась и, скрипнув голосом, ни с чем поднялась обратно на дерево. Ох и ива красавица – ну всем приятна!
– Ян, а как ты воспринимаешь природу? Видел, как птица сиганула в речку?
– А разве сами слова не говорят о восприятии человека? – снова включил снисходительный тон Яврек.
– Мне не говорят. Если только слова не описывают эмоции.
– Но разве эмоции можно описать? – риторически спросил Ян, и Лиса не стала отвечать. – Надо просто научиться хорошо слушать. Раз не слышишь меня за словами, то послушай моё молчание.
Он подождал с минуту.
«Ну? Теперь слышишь?..»
Она молчала.
Он довольно кивнул и затих вместе с ней. Разговор их забил ключом.
Лиса проследовала за взглядом немого собеседника и застыла на той же сцене. И сразу осознала ещё один нюанс восприятия Яна: в отличие от неё, он смотрел на игру солнца в речке и ни на что не отвлекался. Даже когда новые блики вспыхивали в нескольких метрах сбоку или неугомонная птица кричала на своём языке то ли «Убью тебя, ужин!», то ли «Убью сейчас мужа!» и толкушкой билась об воду. Он наблюдал смакуя, изучая, «пробуя на вкус» под разными углами, высматривал самые глубины. Оказалось, это не сложно. Надо было просто не думать, а искренне заинтересоваться, как ребёнок, как учёный, как, в конце концов, кот, за окном которого сорока раскладывает шуршащие блестяшки.
Сначала Лиса видела просто блики. Затем они будто ожили и танцевали, потому что сами хотели, резвились и подбадривали друг дружку; а когда солнце подбрасывало новых танцоров, то все дружно принимались знакомиться и быстро перемешивались, ещё ярче вспыхивая. После девочка словно стала водой и дивилась наглости заскочивших в неё искорок. Волнами она пыталась их схватить и выплеснуть обратно в небо, но они легко и невесомо соскакивали с гребня и скользили вниз по горкам, беззаботно смеясь. И солнцем, потерявшим неугомонных жёлтых забияк, побыла она; и рыбами, разинувшими рты от возмущения: «Это кто на такой слабый гвоздь солнце повесил, что оно к нам в речку повалилось!» и далее, далее неслось сознание, пока не перепробовало всего на год вперёд и не успокоилось. После такого хоровода ощущений захотелось побыть собой.
Сева глубоко вдохнула в себя луч солнца и, умилённая, расслабленная, сказала:
– И ты всё это ощущаешь?
Первый раз лицо Яна осветилось от её слов! Она уж было представила, что он ещё и посмотрит ей в глаза, ведь так странно было не знать взгляд того, с кем ты долго общаешься, – но, видимо, слишком разогнала лошадей.
– Что-то похожее, – ответил он.
Сева тоже просияла:
– Так хорошо мне бывает, только когда я размечтаюсь до того, что в мыслях сбегаю из дома. Хотя если татуш ещё раз на меня поднимет руку, взаправду сбегу не задумываясь. Я столько раз себе это прокручивала, что уже совсем не страшно – куда уж хуже-то?
– Тогда тебе нужен жених – чтоб было куда сбегать.
– Нужен…
– Есть?
– Пока нет. Или ты на себя намекаешь? – хихикнула Сева.
– Нет, – опять честно и без капли смущения ответил Ян. – Лиса, ты же сказала, что поможешь мне с социализацией… – обратился он к ней с надеждой.
– Ну да… – сказала Сева, хотя подумала, что ляпнуть «социализация» в своей жизни она могла бы только на смертном одре.
– Так чего тянуть. Давай сегодня! – загорелся Яврек. Похоже, не все эмоции ему были чужды; надо было просто хорошенько поискать что-то поистине интересное для мальчика, и чувства сами проснутся.
– Давай. А что мне делать? Я – учитель никудышный. Когда в последний раз, ещё в Польше, я учила мальчика кататься на велосипеде, он себе лоб расшиб об кучу брёвен.
– Что-нибудь несложное для начала. Я вот хочу пить.
– Ой, а я уже всю воду выглушила. В следующий раз скажи, я тебе оставлю. Но ты же небось не будешь из моей бутылки?
– Вот! Это и было бы несложной тренировкой. Твой тата не помешает? Он совсем буйный?
– Только когда наедине со мной. Так-то он стыдится людского порицания, ещё с тех пор как упустил того шныря. А ты уже и на разговор с моим татом осмелился? Вот это мы с воробья на мамонта сиганули!
– Если мы зайдём к тебе водички попить, что будет?
– Выйдем напившиеся, – сказала Сева.
– А татуш не выйдет?
– Да ты что! Он, и если захочет, не сможет. Без проблем, напою тебя так, что мочевой пузырь треснет!
Мальчик немного напрягся.
Сева поправилась:
– Пардон, я ошиблась. Просто напою тебя.
– А сколько время, Лиса? Когда вечер? – не терпелось ему начать тренировку.
Северина достала телефон, но экран не горел.
– Странно, – поникла она, – опять, что ли, забыла, зарядить. Вроде втыкала в розетку. Что-то память никакая. Хотя!.. – махнула она, – что нам вечер, можем и сейчас пойти, если хочешь, – тата в такое время ещё и дома нет.
– Хорошо. Пойдём. Только иди не слишком близко.
– Понятное дело, – сказала Сева и мысленно добавила: «И не слишком далеко…»
Вскоре по засыпанной листьями тропинке пошли два «мешка», бок о бок. Шли в предвкушении, вместе наслаждаясь осенью, – только один шёл прямо по протоптанной части, что и называется тропинкой, а второй немного в стороне – спотыкаясь о палки с пеньками и уворачиваясь от хлёстких веток, но неудобства не показывал и поддерживал беседу.
– Ну вот, заходи. Видишь, дети даже и не подошли к нам, а ты боялся, – разуваясь, сказала Сева, – ну и пусть кричат себе, что хотят, – нам и дела нет, правда?
– А они что-то кричали? Я не заметил.
– Скорее всего, я перепутала: ничего они не кричали, – отмахнулась она, – ну их, забыли.
Было видно, что мальчику не просто: он снова поджал губы и вцепился в многострадальные брюки; позвоночник выпрямился в струнку, а взгляд «покрылся стеклом». За всю дорогу он не посмотрел Севе в глаза. «Вот так однажды увидит меня на улице и не узнает», – подумала она, хоть уже и привыкла смотреть не на собеседника, а куда придётся. Девочка замешкалась, соображая, что делать дальше.
– Я тут постою, – помог ей Ян.
Сева кивнула и отправилась на кухню. По дороге она прикрыла дверь в папину комнату и извинилась за запах. Пританцовывая, девочка выбрала самую нарядную и чистую кружку и из чайника налила туда воды. Напилась и сама. По-скоренькому накидала себе на хлеб всячинки, чтобы не умереть с голоду, ведь не спеша, в любимом темпе Яна, собиралась проводить его домой. Она теперь сроду бы не отпустила мальчика одного – после того как вся извелась, оставив его в лесу. Нашла гостинец и для Фредди.
На сердце почему-то было легко: словно в пустоте, оставшейся после переезда подружки наконец-то кто-то поселился. Каджа? Нет, Каджа жил ниже: через два квартала от её сердца – где-то за кишочками.
Как Сева и говорила, она с детства хотела братика. Да и питомца она выпрашивала, выпрашивала, пока отец на неё не рявкнул, как крокодил, что денег и так шаром покати. А тут на тебе – счастье свалилось: и младший братик и питомец разом. Ей хотелось позаботится о её новых знакомых, доставить им удовольствие. Из завядшей петрушки она выбрала последнюю годную веточку и украсила свой шедевральный бутерброд, «самый обыкновенный», – чтобы Яну понравилось тренироваться.
С закусками и водой Рина, сияя, вернулась в коридор. Бедный Яврек стоял, как скумбрия из морозилки, – похоже, за всё время он и не шелохнулся; как поставили статую Венеры Милосской в местный маникюрный салон, так она в ужасе и застыла. Но Сева умела разрядить обстановку:
– Фредди! Где семечка? – попыталась она повторить фокус с прятками в лесу, но хомяк не оценил. Он не то что не повернулся влево, туда где за спиной девочки пряталась грызунья сласть, а толерантно посмотрел на хозяина теми же самыми глазами, какими в первые встречи пользовался Ян; в них отчётливо читалось: «Она что, совсем глупая, да?»
Тогда, уже без проверок, Сева вручила «крысе» дюжину штук удовольствия, а вот Яврек замешкался. Он почти уже взял бутерброд, но вперился взглядом в пальцы девочки, как будто от них шёл ток и, если бы он коснулся хлеба, его тут же шарахнуло бы вольтами.
Лиса понимающе кивнула и положила угощение на пыльную тумбу. Гость не смутился пыли, даже выдохнул с облегчением и принялся лопать закуску. Сева удивилась, насколько он был голоден и какими кусками глотал невзрачный сэндвич, но потом поняла, что это он нервничает под её изумлённым взглядом и торопится поскорее доесть – то есть, если бы не тренировка быть «как все», он бы и притрагиваться небось не стал.
Что ж, поели, попили – гостей проводили, как говорится у сытых пираний среди неполного состава аквалангистов. Северина проводила Яна и Фредди, оставив у подъезда, по их же просьбе, чтобы мама-Ива меньше расспрашивала. Хотя, насколько успела заметить Рина, женщина спряталась за занавеской и внимательно следила за подходящим конвоем.
Вернувшись домой, Лиса с нетерпением кинулась к розетке заряжать лучшего друга и, не отрываясь, следила за экраном. Скоро телефон должен был включиться.
Минуты шли, но экран не загорался. Такого раньше не было. Она пыталась отвлечься фильмом, говорила себе дождаться рекламы и только потом бежать проведывать телефон, но не могла усидеть и трёх минут без проверки. Без толку – друг «не дышал».
Через час она со слезами нажала кнопку включения, но друг не отозвался. Было очевидно: он сломан.
Лиса взбесилась и от отчаяния стала лупить подушки; она проклинала всё подряд: Каю и всех её приспешников, дурацкую школу и зарядник; отца за то что переехали… Последний, последний друг!.. Снова внутри образовалась пустота и ёкнул страх одиночества; откуда теперь достать телефон? Отец каким-то чудом его заполучил, и второй раз уже не получится… Истощившись, она упала на кровать и прошептала: «Мамочка, ну зачем ты меня оставила, как мне тут жить без тебя?..»
Сева дождалась отца и, будто они и не ссорились в пух и прах, с порога наигранно кинулась ему на шею:
– Тат, у меня на носу день рождения, и я знаю, чего хочу в подарок… – она не дождалась уточняющего вопроса и сама заявила: – Почини мне телефон! – И протянула ему бездыханный аппарат.
Хоть Лев и туго соображал, но гул в голове не помешал ему хитро щёлкнуть языком и ухмыльнуться:
– Телефон? – он будто спросил сам у себя и утвердительно ответил: – Телефон. Но – это прошлый век. У меня припасено для тебя нечто поинтересней, Ринка…
– Но у меня в телефоне была целая жизнь! Ты же знаешь: мне не с кем общаться. Разве что с Яном Явреком с соседнего дома…
– Ты что, спятила! – выпучил глаза Лев и поучительно помахал у неё перед носом пальцем, – не вздумай! Ох уж эти примерные семьи… Святоши-Явреки, если увидят, как мы живём, первыми же сдадут органам опеки, а у нас и так в жизни дерьма по горло!
– А что ты тогда подготовил? Деньги? – с надеждой спросила Сева, ведь могла потом по-тихому отдать телефон в ремонт.
– Нетушки! – гордо взмахнул подбородком Лев. – Сказано: кое-что получше… Жди! – И шатаясь ушёл на кухню.
«Получше… – прошептала себе под нос Сева, – знаю я твоё получше…»
У горизонта солнце побагровело в тучах, и в глубине леса померкли серые камни, из которых были выложены круги. Ещё когда ребята уходили по тропинке, из тени показалась Коричневая Куртка и приблизилась к месту, где они сидели.
С тёмной стороны неба тревожно подул ветер, обдирая кусты и ветки; медленно надвигалось ненастье.
Рука подняла один из камешков – он оказался нетвёрдой структуры, и его края осы́пались. Пальцы напряглись ещё сильней, и камень треснул пополам. Кусочки небрежно бросили на землю. Человек внимательно осмотрел ровные круги, а потом с силой хватил ботинком по камням так, что они разлетелись в стороны, каскадом сшибая остальные.
Затем Коричневая Куртка повернулась к тропинке, по которой ушли ребята, и раздался злостный плевок.
Теперь на этом месте запахло бедой.
Глава 6. Пустая клетка
Бодро и вприпрыжку Северинка направилась в школу. Она добралась до старенького мостика и от удивления разинула рот: вдоль всей дороге столпились люди и непроглядной линией уходили за поворот. Такого она никогда не видела. Вдруг из-за спин выглянуло довольное лицо Нуличека:
– Ну ты коварная, Ринка! Чего опоздала аж на десять минут? Теперь порознь стоять.
– А куда стоять? Что случилось? – поверх плеч отозвалась Лиса.
– Как! Очередь на факультатив к Ружэ – она всех учит счастью!
– Хватит ерунду городить – какому ещё счастью?
– А каждому своё! – Потёр розовые ручонки Каджа и отвернулся к двум девочкам из младшего класса, с которыми недавно сошёлся.
– Соблюдать порядок! – сказала насупившаяся старушка и острым локтем запихнула Севу за свой горб.
– Простите. И вам за счастьем надо? – хохотнула она, не веря словам приятеля-шутника.
Старушка грозно развернулась и стрельнула иглами из глаз:
– И мне! А что?
– Да так… – Ринка взглядом утонула в её глубоких морщинах, откуда уже пахло ангелами.
– Я вот хочу, – мечтательно закатила бледные очи старушка, – чтобы у меня дёсны обратно стали дубовыми: не могу я без орехов и сухарей. Ох, люблю в компот сухари макать!
– Да ведь и без челюстей макать можно, – никак не могла смолчать Сева, видать от Яна научившись примечать лазейки в мыслях собеседника.
– Так я макну и жду… а потом уж мяку кладу в рот.
– Тем более странно, – ответила Лиса. – Зачем же тогда дёсны?
Призадумавшись, старушка мрачно отвернулась.
Сзади послышалась сирена, и толпа нехотя расступилась, пропуская вперёд машину.
– Ну наглецы, ну нахалы! – досадовала старушка. – Без очереди лезут и лезут! Я так не поспею до передачи «Как лишить кошку своего мнения».
– А что, кому-то можно без очереди? – спросила Сева, давая дорогу наглому авто.
– Говорят, тому, – открыла тайну старушка, – кого сама пани Верча обнимала.
– Так она и меня!.. – обрадовалась девочка, но старушка прищурилась так сурово, что около её бровей образовалась маленькая тучка:
– А вот не надо! Заняла место – стой теперь, а то я тебе носик в дулю заверну! – с притворной вежливостью заявила старушка и продолжила дальше бухтеть сама с собой.
Когда вторая колымага миновала Севу, девочка успела разглядеть водителя: за рулём сидел Фредди! Он радостно зашевелил усами, приглашая подругу в салон. Лиса проворно увернулась от цепкой, но криворукой старушки и запрыгнула в открывшуюся дверь.
Она села на что-то шуршащее и достала из-под себя клочок бумаги. Там значился список: пшено, семечки подсолнуха, сверчок, йогурт, неострый сыр, креветка… Дальше Фредди забрал у неё бумажку с заветным счастьем и гордо спрятал в нагрудный карман.
Северина поздоровалась с Явреком – он приютился на заднем сидении в кругу камней, – и машина покатила к школе. Лиса никак не могла надивиться происходящему. Неужели все получат то, о чём мечтают?
Уже и Каджу обогнали. «Так мы скоро доедем!» – Глядела она на ручеёк людей, разбегавшийся от сирены.
Ох! Рина вдруг осознала, что не готова к уроку. На ходу она стала судорожно придумать, чего бы ей хотелось, но никак не могла собраться с мыслями. Тут на дороге показался Лев.
– И татуш тут! – Помахала она ему через стекло, но тот даже не повернулся. – Как это он сумел встать так рано?
– Дык он же в восемь вечера уже лёг! – ответил на недоумение подружки Фредди и поправил картуз с надписью «Водит, как зверь!».
Как ни звала девочка Льва, он так и не обратил внимания. Она поникла и решила, что попросит у Верчи хороших отношений с отцом, но тут же разозлилась и передумала.
– Хочу поскорее повзрослеть и сбежать из дома! Буду жить с женихом. С таким, чтоб пьяного татуша и на порог не пустил, во! – выбрала наконец Сева.
– Каждому своё, – пожал плечами хомяк.
Впереди показалась школа.
«Школа! – закричала Сева и вскочила с кровати, наскоро протирая глаза. – Проспала я!»
И по дороге Лисе мерещились звуки сирены и после, как она уже подходила к дому, но никакой скорой помощи – а уж тем более скрипящего лимузина Фредди – не наблюдалось. Даже когда она села обедать, за окнами будто кто-то тихо выл.
«Может быть, это в моей голове батарейка села», – вспомнила она про сломанный телефон и грустно вздохнула.
Всё же одна радость была: почти каждый день, если погода позволяла, она виделась с Явреком и ребята тренировали социальность. Мальчик делал успехи и, глядишь, через несколько месяцев смог бы сам зайти в магазин и сказать: «А ну, девочки, отрежете-ка мне граммов двести клобаски да поживёй – князь хочет лакомится копчёным!» Ну приблизительно как-то так. А пока и просто пройтись по двору было несказанным успехом, хоть Яврек всё равно сжимался в комок и бледнел.
Утром у школы к Северине снова пристал Алеш, и Лиса собиралась возмутиться, но он вовремя сказал, что не тронет, и молча пошёл рядом – только повернул к ней голову и делал вид, будто разговаривает. Сева ничего не поняла и предположила, что его укусил рыбный оборотень. Дубек вдруг рассмеялся, но вслух так ничего и не сказал, продолжая шевелить губами.
Только в коридоре Сева огляделась по сторонам и поняла, что сзади, опять вместе, шли Сметана с Млувкой. Тогда до неё дошло, что Алеш бесится от ревности, но разгонять не стала – почему бы не отомстить гадюке, которая сломала её самый лучший на свете телефон?
Лиса не только не отошла от лжекавалера, но и резко наклонилась к нему, закрыв густыми волосами их с Алешом губы. Когда она отодвинулась, от неожиданности Дубек комично разинул рот и выпятил зенки. «Ты точно превращаешься в рыбу! – подытожила Сева. – Уж не связано ли это с завтрашней контрольной по биологии?»
Алеш покраснел, а что уж говорить о Сметане? Она язык проглотила – и подавилась! Откашлявшись, Кая в ярости закричала:
– Лисовска, а ну-ка подойди!
– Не видишь, что ли, мы заняты, – отмахнулась она. – А если и подойду, то тебя мать не только денег, но и последних недырявых трусов лишит!
Класс покатился со смеху.
Кая вспыхнула со стыда, прикрыла дырку на джинсах и куда-то исчезла.
Но сейчас, после школы, Северина думала не о Сметане или Алеше, она вся извелась перед днём рождения. Слова отца о том, что он припас кое-что получше телефона, до мозоли натёрли мозги. И страшно, и интересно. Но говорить с ним она впредь не собиралась. Как хорошо, что он теперь не лез к ней в комнату и каждый жил сам по себе. Два почти уже чужих кактуса в разных горшках. Только бы он шпингалет не выдернул по пьяни, а то куда тогда от него деваться?
«У-бе-жать…» – смаковала фразу Сева, словно это было её тайным оружием против агрессии отца. Теперь, когда она всерьёз допускала эту мысль, ей стало гораздо спокойнее. Раньше она ощущала себя загнанным зверем, а теперь у неё появился выбор. Пусть только перегнёт палку, и тогда я…
– Ринка! – не по-доброму заорал Лев из своей комнаты, и она вздрогнула; куда-то закатилась её храбрость. Она хотела промолчать, но так было бы хуже.
– Чего? – Сева попыталась ответить нагло, но голос дрогнул – тон отца был слишком железным.
Щёлкнул его замок, и он вышел в коридор. Она же потихоньку задвинула свой шпингалет.
– Чего закрылась? – дёрнул он дверь. – Думала я не замечу?
– Что такое? – дрожала девочка, чуя неладное.
– Я тебя, заразу, из дома выкину! – заорал Лев, лишив Севу главного козыря. – Я, значит, морду бью соседям, которые всякие сплетни распускают, что у нас семья неблагополучная, берегу её от детдома, а она, оказывается, и есть скотина дворовая! Там тебе и место!
– Да что я сделала-то? – опешила Сева.
– Ты зачем мою симку брала! Я предупреждал же, воровка!
– Спятил? Опять напился? То симка, то зарядка. Иди спроси своих друзей, с которыми вы вчера тут вдесятером горланили до ночи; они, может, у тебя полкомнаты вынесли, а он про симку!
– Значит, по-плохому решила, да?.. – всё громче ревел Лев. Он с размаха врезал в дверь, и крошки краски полетели с уголков, а из косяка невесть откуда выбились клубы пыли. Сева испугалась за шпингалет и выбежала:
– Что ты делаешь?
– Пора тебя научить… – выхватил он из-за спины ремень и хлестнул ей по щеке. Она взвизгнула и хотела кинуться обратно в комнату, но Лев придавил ногой дверь и продолжал стегать её куда придётся. Она упала и закрылась руками. Она не могла сказать, как долго отец неистовствовал, но от хлёстких ударов уже огнём горели и лицо, и руки. Постепенно его злость иссякла.
– Ещё раз тронешь чужое или мне кто пожалуется на тебя – выкину, как тряпку, поняла?
Когда он наконец ушёл, она позволила себе слёзы и прохрипела:
– Ты мне теперь никто, чтоб ты сдох!
На кухне об стену разбилась тарелка, и послышались приближавшиеся шаги. Девочка испугалась и, быстренько схватив куртку, шмыгнула на улицу.
Сева поспешила в лес, чтобы, не дай бог, отец её не нагнал и вдобавок не опозорил прилюдно. Не успевая протирать глаза от слёз, она брела в их с Яном потайное место.
Рина хотела поделиться всем на свете, а то, казалось, голова вот-вот лопнет от напряжения: рассказать про то, что кого-то всё утро по району разыскивала скорая; про то, как она с Дубеком довела Каю до истерики; про сумасшедшего отца, который трясётся за свой телефон, а ей неизвестно какую дрянь втюхает на день рождения, да и втюхает ли теперь хоть что-то – почём знать.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
