Храня прикосновенье рук его любимой.
Мне всюду чудится она:
В дверях, на кухне, у окна…
Не светом полнится душа, а едким дымом.
И губы сдерживают стон.
На стенке мрачный телефон —
Её сообщник и связной. А я несмело
Глазами на него кошу
И страстно Господа прошу,
Чтоб эта чертова коробка онемела.
Умолк вокал. Допит бокал.
Поцеловал и приласкал.
И я в глаза ему гляжу, как Ева змею.
Мой разум требует: «Беги!
Растопчут сердце сапоги!»
А я не слушаю приказ, не разумею.
Ложится яблоко на стол…
Ах, как обвил! Ах, как обвёл!
О, мой несуженый, зачем нам эти встречи?…
Я сторожу твой крепкий сон,
А старый снайпер – телефон
Послать готовится не трель – заряд картечи.
Нет, я пощады не прошу,
Огарки молча погашу,
Он и во тьме найдёт меня, убийца грозный.
Но я его опережу
И снятой трубке расскажу,
Как мне в объятиях любимого… морозно.
Оскалился пустой рычаг.
Ты проиграл, мой зоркий враг.
Скули обманутым щенком из-за мембраны.
Скользну неслышно за порог,
Нырну в заботы, как зверёк,
Не зализавший до сих пор той, первой раны.
В глубинке
Анюта, здравствуй! Вздумала прилечь?
Иль не вставала? Донимают боли?
Дровишек я принёс. Протопим печь.
Поведаю, что деется на воле:
Коварно припасённые тузы,
Истратила зима и, слава Богу.
Дожили до берёзовой слезы.
Теперь, авось, воспрянем понемногу.
Пошлёт весна спасателей отряд:
Крапиву, сныть, порадует хвощами.
И твой огромный терем, в аккурат,
Ты слышишь, Анна, весь пропахнет щами.
Прогонишь ты хворобу за порог,
Умоешься росою в поле чистом…
Позиции сдавать не вышел срок.
С болезнью, Аня, надо, как с фашистом.
Я ж говорил: «Ко мне переходи».
В скворешнике моём куда теплее.
Степан бы нас не осудил, поди.
Там не ревнуют, Аня, там – жалеют…
Пей сок-то, пей! К берёзкам на поклон
Я снова прогуляюсь на опушку.
Не скоро доберётся почтальон
В заброшенную нашу деревушку:
Лошадушек в колхозе извели.
И сам колхоз давно хрипит на ладан.
Да что нам эти горькие рубли?
Ни магазина, ни аптеки рядом.
Одна отрада – лужи у ворот.
Теперь, подобно птичьей веренице,
Знакомый дачно-кочевой народ
Потянется к оттаявшей землице.
Воспрянет вновь деревня на сезон,
Возрадуется, слышимо и зримо.
И ты крепись, Анюта, не резон
Сдаваться, пережив такую зиму.
Не бормочи, что подошла пора!
Ишь, в одиночку собралась куда-то!
Ты – боевая наша медсестра,
И ты не смей, не смей бросать солдата!
Я дружбу фронтовую не забыл.
Она не тонет, Ань, и не сгорает.
Страна загнала нас в глубокий тыл,
Но до сих пор мы на переднем крае.
…Покуда над округой тишина.
Лишь ручейков, да пташек волхованье.
И длится трижды клятая война.
Для нас двоих. Война – за выживанье.
Святая нить
Любимой Твери
Шумный город, сотни улиц, площадей…
Здесь уклад не деревенский, не простой.
Тесный город поневолюшке злодей —
Изнуряет беготнёй и суетой.
Автостадо, светофоры-пастухи,
Муравейника людского круговерть…
Как здесь выжить Музе, как писать стихи? —
Ты ответь мне, город, искренне ответь.
И ответил он: «Ты смотришь не туда.
Погляди-ка повнимательней вокруг.
Суета и грохот вовсе не беда.
Видишь, детки кормят белочку из рук?
Видишь, утки позабыли перелёт? —
Здесь, на реках у меня нашли приют.
Не палит по ним никто, наоборот —
