Елена Кивилампи
Средство от бессмертия
Издание электронной книги:
Проект электронного книгоиздания «Атанор» (atanor-ebook.ru)
2023
© Кивилампи Е., 2023
© Верстка, дизайн обложки. ИП Бастракова Т. В., 2023
* * *
Боже, дай мне сил не верить в бога!
(Синклер Льюис. «Эрроусмит»)
Часть I. Анамнез Шестова
Глава 1
Моя голова – как старая шахта. В ней с каждым годом всё меньше золотых самородков и всё больше тёмных лабиринтов.
Нет, меня не похищали гости с другой планеты, я не катался пьяным на горных лыжах, и кирпич мне на голову не падал. (Или падал?) Но с каждым днём всё больше кусочков мозаики стали теряться бесследно, а когда стало ясно, что самому мне этот пазл уже не сложить, я решил обратиться к одному из главных специалистов по моему недугу; тем более, что далеко искать не пришлось: это был мой старый друг и бывший сосед по университетской общаге.
Надо сказать, что амнезию он изучал не только по книгам и на своих пациентах: его самого как-то раз неслабо накрыло (правда, не без помощи C2H5OH). Мы оба тогда учились в ЛГУ (он – на подготовительном отделении, а я – на первом курсе химфака), и было это в те далёкие времена, когда мой факультет ещё обитал на Васильевском острове.
Кого-то удивит, что здоровенный парень решился выпить впервые в жизни, когда ему стукнуло двадцать пять, но то был особый случай: Малик был родом из Эфиопии, из мусульманской семьи, и сорок поколений его правоверных предков не знали даже вкуса спиртного. Для него выпить даже один глоток означало такой же шаг отчаяния, как для нас с вами шагнуть под электричку.
Конечно, он пошёл на это не от хорошей жизни. У меня до сих пор не стёрся из памяти тот день, когда я увидел его в первый раз. Дело было то ли в конце осени, то ли в начале зимы, в вечерних сумерках; я шёл от метро к студенческому общежитию на углу Пятой линии и Среднего. Вокруг слякоть, серые стены, хмурые прохожие, какие-то лишайные коты возле ржавых водосточных труб… Не хватало только нищих с картонками, но всему своё время.
И впереди меня, как воплощение этого унылого антуража, – сутулая фигура негра в куцем чёрном пальто с торчащим из-под полы белым халатом. Он устало брёл посреди толпы, не видя ничего вокруг. У меня аж сердце ёкнуло, не вру! И я тогда ещё не знал, что в ближайшем месяце нам с ним предстоит разделить одну комнату на двоих.
Многим пришлось нелегко в студенческие годы, но мне ещё грех жаловаться. Малику было в сто раз не слаще: он был совсем один, как чёрная муха в белом молоке, – чужая страна, чужой язык, холодный климат, учёба с раннего утра до позднего вечера и вечно пустой карман. И, конечно, одиночество, тупое, ноющее и безысходное. Ещё бы: семья за тысячи вёрст, из друзей – я один, а о подругах он даже не мечтал.
Хотя, о чём это я? Конечно, мечтал! Страстно, неистово, почти до пунктика. И если бы дело было только в одной физиологии… Надо заметить, Малик оказался личностью весьма неординарной (потому и пошёл так далеко): ему не нужна была простая интрижка, а уж тем более девушка на одну ночь, и даже мой бурный роман с Лизкой, на его вкус, был пресным, как аква дестиллята.
О, нет! Малик хотел настоящей любви, и не какого-то там фейерверка, а страсти размером с вулкан! Или хотя бы с горящий танкер. Какой именно он представлял себе свою будущую пассию, я даже не возьмусь описать, потому что таких в реальной жизни просто не бывает. А он, как безнадёжный романтик, и слышать не хотел ни о каких уступках.
В сторону обычных девушек он даже не смотрел (впрочем, те и сами ему на шею не вешались, а половина жёлтого солнца Чимаманды Нгози Адичи тогда ещё не взошла на знойном небе Чёрного континента – в те годы будущая дива ума, красоты и таланта едва переступила порог начальной школы). Поэтому затмить тот образ, который он днём и ночью лелеял в своём воображении, смогла бы разве что красавица, ставшая музой и второй половиной солнца русской поэзии (чей пращур, к слову, был земляком нашего Малика).
Нетрудно догадаться: его неземной идеал так и оставался несбыточной мечтой, и вот настал момент, когда тоска по этой мечте Малика уже не просто мучила, а нещадно душила. Это даже не смешно: будущий светоч психиатрии сам едва не пал жертвой фрустрации на старте своей карьеры. И тогда именно мне пришлось вытаскивать Малика из петли депрессии.
Я ничего нового не изобрёл – за меня уже всё сделал Дмитрий Иванович Менделеев. «Лекарство», ясное дело, я достал у себя на практикуме, и тем же вечером оно стояло перед нами на столе, аккуратно разведённое кипячёной водой с точно выверенной концентрацией в сорок объёмных процентов. Не подумайте плохого: в те годы, как и потом, я не был заядлым выпивохой; просто из всех рассмотренных вариантов это был самый дешёвый и сердитый способ встряхнуть моего друга (выражаясь научно – поднять тонус симпатической нервной системы); остальные виды снятия одного стресса другим (по принципу «клин клином вышибают») оказались мне не по средствам либо были слишком рискованны, а то и вовсе запрещены законом.
* * *
На следующий день, хмурым утром, я как раз собирался что-то стряпать на электрической плитке в комнате студенческого общежития, где мы жили вдвоём. Глядя мутным взглядом в закипающую воду (ночка выдалась, прямо скажу, нелёгкая и богатая событиями), я краем глаза наблюдал за Маликом. Тот спал, раскинув руки, с блаженной улыбкой на помятом лице. Едва открыв глаза, он бросился благодарить меня, как своего лепшего благодетеля:
– Олег, спасибо! Я теперь твой должник – до смерти не забуду!
(Я отметил про себя, что Лиза не зря тратила время, помогая ему с русским.)
– Ну ты как сам? Справишься тут один? – спросил я его. – Мне до пар ещё нужно на филфак забежать, Лизавету успокоить. Она ночью совсем распсиховалась, несколько раз звонила на вахту, спрашивала: вернулись или нет из загула её «горькие пропойцы»? Наверняка вообразила, будто кто-то нам в кабацкой драке…
– …саданул под сердце финскый нож! – подхватил за мною Малик.
Да-да, я не ошибся! Именно так, театрально, с твёрдым «ка» произнёс он предпоследнее слово, переняв старомосковский выговор от своей наставницы. А само есенинское стихотворение Малик начал учить с полгода тому назад и каждый раз, повторяя его, безутешно плакал. На то у него были свои личные причины, но пока не будем о грустном. Тем утром мой друг был радостен и доволен, больше скажу – его просто распирало от счастья, словно сверхновую накануне взрыва:
– Это случилось! Я встретил ЕЁ! Я встретил девушку моей мечты! Я сейчас чувствую себя так, словно заново родился на свет другим человеком!
(«Скажи, пожалуйста! – усмехнулся я в мыслях, заметив такую разительную перемену в настроении. – Да ведь ты, приятель, со вчерашнего дня не стал ни умнее, ни милее. А румяней и белее уж точно не стал. Но вот поди ж ты, как вырос ты в собственных глазах!» И именно в то утро мне, двадцатилетнему балбесу, в голову пришла одна простая и светлая мысль, и в будущем эта мысль уберегла меня от многих ошибок, обид и разочарований жизни. Нет, я не про то, что «с лица воды не пить» – эту максиму я усвоил ещё в детстве, а прожив всего несколько месяцев в Ленинграде, лишний раз убедился в том, как часто за ампирной пышностью фасада скрывается убожество коммунальной кухни. Я совсем о другом – о том, насколько уязвимы мы бываем для чужого мнения. Стоит кому-нибудь одарить нас ласковым словом или взглядом – и наша душа уже пляшет канкан в парижском варьете, хотя всего минуту назад гремела кандалами на каторге Чёртова острова. Вот и умнейший Юкио Мисима ещё при жизни был обласкан славою, стал культовым писателем, трижды выдвигался на Нобелевскую премию по литературе – однако, уже будучи зрелым мужем, не вынес удара по самолюбию и покончил с собой, когда награда досталась не ему, а Михаилу Шолохову.)
– Да ну? – иронично спросил я Малика.
– Честно, я даже не помню, где и как мы с нею познакомились и где потом расстались. Но я знаю наверняка: мы нашли друг друга, она живёт в этом городе, и теперь я её никуда от себя не отпущу!
– Совет вам да любовь! Только скажи: тебе в ней странным ничего не показалось?
– В каком смысле? Что ты, она не кокотка! Да и что им с меня взять? Ты не представляешь, какая она красавица! Я таких раньше видел только на картинах. А главное: умная, добрая, понимает меня с полуслова…
– А что ты ещё о ней помнишь?
– Я помню, мы с нею не расставались до утра. Ты не подумай ничего такого – мы просто сидели в кафе, потом гуляли по набережной, потом целовались в парке…
– Вот даже как? Тебе и тогда в ней странным ничего не показалось?
– Да что ты заладил одно и то же! На самом деле, я одного никак не могу понять: что она во мне нашла? Только подумай: где она, а где я? Но, наверное, это судьба…
– Ну, по крайней мере, в этом городе ваше свидание надолго запомнят… А всё-таки, тебя в ней ничто не насторожило?
– Ты знаешь… Сейчас ведь холодно на улице, а мы с нею всю ночь гуляли. Я-то в пальто был, и то озяб, а на ней одно платье, и спина вся голая. Я всё удивлялся: как она не мёрзнет?
– Ещё бы! Это же был манекен.
Примечания:
1. «Боже, дай мне сил не верить в бога!» – эпиграф цитируется по книге: Синклер Льюис. «Эрроусмит». Роман. Перевод с англ. языка Надежды Вольпин. – М.: «Гослитиздат», 1956. – 519 с.
2. C2H5OH – рациональная формула этилового спирта.
3. Аква дестиллята (лат. aqua destillata) – дистиллированная вода.
4. Чимаманда Нгози Адичи (р. в 1977 г.) – нигерийская писательница, публицист и общественный деятель, лауреат многих литературных премий. На редкость красивая, обаятельная и стильная женщина. «Половина жёлтого солнца» (2006 г.) – роман Адичи, посвящённый гражданской войне в Нигерии в конце 1960-х годов и геноциду её народа игбо (эта трагедия перекликается с событиями 1970–1980-х годов на родине Малика).
5. «…будто кто-то мне в кабацкой драке саданул под сердце финский нож» – строки из стихотворения Сергея Александровича Есенина (1895–1925) «Письмо к матери» («Ты жива ещё, моя старушка?») (1924 г.).
6. «…гремела кандалами на каторге Чёртова острова»: Олег намекает на дело офицера французской армии Альфреда Дрейфуса (1859–1935). Несправедливо обвинённый в шпионаже, он несколько лет провёл в тюрьме на Чёртовом острове недалеко от г. Кайенны (Французская Гвиана), в то время как настоящий предатель Эстерхази жил на родине, не отказывая себе в светских удовольствиях.
7. Юкио Мисима (1925–1970) – писатель и драматург, классик японской литературы. Покончил с собой согласно самурайскому ритуалу сэппуку.
Глава 2
Потом жизнь нас раскидала: сперва Малик, открыв в себе новое призвание, поступил в мединститут, затем мой факультет перебрался в Петергоф, а после защиты диплома я и вовсе уехал работать по распределению далеко на восток страны. Там моей рабочей одеждой на долгие годы стал костюм химзащиты, а мой привычный маршрут пролегал мимо котлованов, наполненных зловонной жижей, двухсотлитровых бочек с ядовитыми топливными присадками и белёсых оголовков нагнетательных скважин, куда были закачаны десятки тонн гразонана и симазина.
В общем, то был настоящий уголок ада на нашей грешной земле, окружённый со всех сторон сумрачными лесами.
Называлось это место не привычным для русского уха словом «свалка», «помойка» или «могильник», а более благозвучно: «полигон для захоронения промышленных отходов I–IV классов опасности». Конечно, доставшемуся мне хозяйству было не сравниться со знаменитой «Долиной барабанов», однако потребовались долгие годы чтобы навести там хоть какой-то порядок.
Мой ангел Лиза, подобно жене декабриста, без колебаний поехала в эту глушь, благо для её греко-латинских изысканий не нужны были лаборатория, опытное поле или вычислительная техника – она обходилась стопкой книг, тетрадкой и ручкой.
Малик остался в Ленинграде и с головой ушёл в учёбу, окончил институт с красным дипломом, поступил в ординатуру, с блеском защитил кандидатскую, а потом и докторскую, став маститым специалистом по клинической психиатрии. (Не зря же африканские шаманы извека занимались не только заклинанием дождя, но и толкованием снов? И не зря же Акутагава называл подсознание «Африкой своего духа»?)
Окончательно натурализовавшись в стране, мой друг юности стал заметной фигурой на научном поприще и владельцем собственной психиатрической клиники, куда я и держал свой путь. Конечно, мы с ним созванивались, причём не только по праздникам, обменивались письмами, но видеться довелось всего пару раз: на нашей с Лизой «хрустальной» свадьбе и восемь лет назад – на её же похоронах.
Дела у Малика шли неплохо, судя по количеству машин представительского класса на парковке, по просторному саду, над которым не одну неделю колдовали ландшафтные дизайнеры, да и по самому зданию клиники, даже отдалённо не напоминавшему унылый лазарет советских времён. Запарковавшись на площадке для гостей (где моя шайтан-арба смотрелась в окружении премиальных иномарок, словно замарашка на балу), я отправился навстречу неведомой судьбе.
В приёмной, не считая вашего покорного слуги, своей очереди дожидались всего двое пациентов: холёный брюнет лет тридцати, с виду банкир или адвокат, и совсем юная женщина на немалом сроке беременности в сопровождении мужа.
«Адвокат» выглядел вполне вменяемым, хотя за его внешним спокойствием и равнодушием таились напряжение и тревога. Он сидел, закинув ногу на ногу, читал толстую книгу и изредка смотрел в свой телефон: тот беззвучно звонил каждую пару минут, но его владелец всякий раз нажимал на кнопку отказа. (Обложка тома в его руках показалась мне очень знакомой: похожая или такая же книга стояла на полке в моей домашней библиотеке.)
Женщина, напротив, была явно не в себе: блуждающий взгляд, мелкая дрожь по всему телу, поджатые губы и две дорожки от слёз на бледном лице. Муж успокаивал её, как мог, пытался приобнять, но она всякий раз шарахалась от него, словно от прокажённого.
С первой же минуты я был удивлён её внешним сходством с моей покойной Лизаветой: те же русые волосы до плеч, чуть раскосые глаза и тонкие губы. Её муж тоже меня поразил: при вполне заурядной внешности – среднего роста, шатен, не красавец и не урод, возрастом на несколько лет старше своей спутницы жизни – он удивительно напоминал меня в молодости. «Бывает же такое!» – подумал я тогда.
(Здесь я добавлю в скобках: бывает и не такое; и не такие причудливые химеры порой всплывают из глубин нашего бессознательного. Впрочем, тот фокус с alter ego оказался вполне заурядным и избитым приёмом, обычной уловкой совести – попыткой найти или придумать себе двойника чтобы переложить на него собственную вину.)
Было очевидно, кто первым пойдёт на приём. Медсестра пригласила беременную пациентку:
– Светлана Денисовна, доктор ждёт вас.
Я остался в приёмной наедине с брюнетом. Тот почти не смотрел в мою сторону, только один раз смерил меня удивлённым взглядом, приподняв левую бровь. Оно и понятно: не зная всей подоплёки, он вряд ли угадал бы, что может делать в подобном месте человек со средним достатком, внешне совсем не похожий на психа.
И тут моё наваждение вернулось: мне показалось, что я раньше уже знал этого человека. Причём это была не мимолётная встреча, а именно долгое и близкое знакомство то ли друзей, то ли врагов. Почувствовав на себе мой пристальный взгляд, он прямо спросил:
– Что-то не так?
– Простите, мы с вами раньше нигде не встречались?
– Нет, – уверенно ответил он. – Я бы запомнил. У меня там, – брюнет пальцем постучал по виску, – ещё не так всё запущено. Извините, если задел вас.
– Да какие могут быть обиды? Тем более, что мою забывчивость вполне можно списать на возраст. А вас-то как угораздило? Дорожная авария?
– Если бы всё было так просто… – ответил он со вздохом.
С первой пациенткой Малик закончил быстро: из разговора медсестры и моего двойника я понял, что Светлана ложится в клинику для стационарного лечения.
– Прошу вас, Евгений Андреевич, – обратилась медсестра к брюнету.
Тот резко поднялся с места, быстрым шагом пересёк приёмную и скрылся за дверью кабинета. Я остался один.
Странная штука – эта наша память. Я «отмотал плёнку» назад до моего самого первого детского воспоминания: вот я в ясельной группе садика, уже умею ходить, но ещё толком не разговариваю, перед глазами – гравий, трава и опавшие листья, причём я помню всё в мельчайших деталях, словно на фотоснимке. А самое главное: это не розово-конфетные детские воспоминания, а чёткая, резкая и холодная картинка, как в чёрно-белом документальном кино. Я иду, сосредоточившись на единственной сверхзадаче: не наделать в штаны. Причём я помню строгий наказ взрослых: если приспичит, бегом к воспитателю! Потом в голове словно гаснет лампочка – и опаньки! Я уже в комнате с белыми кафельными стенами, нянечка моет мне попу и отчитывает за провинность. Это очень похоже на то, что творится со мной сейчас, – разумеется, без подобных конфузов, но кто же знает, как оно дальше пойдёт?..
Распахнулась дверь кабинета, и оттуда быстро вышел брюнет, нервно застёгивая пуговицы пиджака. Даже не взглянув в мою сторону, он направился к выходу, и тут я заметил, что он забыл на журнальном столике свою книгу. Я окликнул его и услышал в ответ:
– Оставьте себе. Я её уже прочёл.
– Так и я её прочёл ещё лет двадцать тому назад…
Взяв книгу в руки, я пробежал взглядом по заглавию на обложке и понял, что не ошибся: это была «Река жизни» Куприна. Вместо закладки в неё на предпоследней странице была то ли случайно, то ли нарочно вложена визитная карточка: «Полозов Евгений Андреевич. Адвокат. Уголовные дела. Арбитражные споры…» – и далее по тексту.
Примечания:
1. Гразонан и симазин – крайне токсичные пестициды.
2. Долина барабанов (Valley of the Drums) – незаконная свалка токсичных отходов в 1960-х годах на территории США (недалеко от г. Луисвилль, штат Кентукки). Слово drum в английском языке обозначает не только барабан, но и бочку цилиндрической формы.
3. Рюноскэ Акутагава (1892–1927) – классик японской литературы.
4. «Хрустальная свадьба» – пятнадцатилетняя годовщина бракосочетания.
5. «Река жизни» – сборник малой прозы Александра Ивановича Куприна (1870–1938), напечатанный в 1986 году «Лениздатом» тиражом 700 000 экземпляров.
Глава 3
Уже стоя на пороге врачебного кабинета и держась за ручку двери, я спиною почувствовал чей-то пристальный взгляд. Надо сказать, что жизнь в глуши, когда за тобой с любого дерева может следить рысь или росомаха, весьма обостряет чутьё на подобные приключения. Но одно дело – тайга, и совсем другое – здание респектабельной клиники в ближнем пригороде Петербурга.
Я обернулся – и увидел забавного старичка-еврея с игрушечной лошадкой в руках, совсем дряхлого, можно сказать, уже одной ногой на пути к Создателю. Он не выглядел буйным сумасшедшим, как раз наоборот: было видно, что дедушка вернулся к истокам своей долгой и увлекательной биографии, – попросту выражаясь, впал в детство.
– Знатный скакун! – сказал я с улыбкой чтобы разрядить напряжение.
Старичок игриво протянул ко мне руку, но в последний момент отдёрнул её, и так несколько раз. Я в шутку пригрозил ему пальцем.
…Так совпало, что вместо свадебного путешествия нам с Лизой довелось побывать на родине предков этого сына Земли обетованной, и привела нас туда именно Память.
Не удивляйтесь: это случилось в те годы, когда билет по маршруту Москва – Вена – Тель-Авив обычно покупали в один конец. Но то был особый случай. Нас пригласила дирекция мемориала Яд ва-Шем для участия в церемонии чествования Праведника мира – так называют людей самых разных национальностей и занятий, от норвежских рыбаков до японских дипломатов, спасавших евреев в годы Холокоста.
Один из таких Праведников помог выжить деду Лизаветы Ефимовны, когда тот, ещё подростком, оказался в числе еврейских беженцев, державших путь из Европы в Латинскую Америку. Все они попали в ловушку: путь на запад был отрезан, оставалась только дорога на восток, но чтобы пересечь территорию СССР, нужна была транзитная виза.
До Латинской Америки их семья так и не добралась, осев в Союзе в дни военного лихолетья. Но именно тот клочок бумаги, полученный из рук иностранного дипломата, – действовавшего по зову сердца, даже вопреки формальному запрету своего правительства, – как оказалось, спас им жизнь. Все их родственники и соседи, кому не удалось бежать за границу, сгинули в фашистских лагерях смерти.
Лизиного деда ко времени нашей свадьбы уже не было в живых, как и многих очевидцев тех событий, – но их дети и внуки прилетели со всех концов света чтобы воздать честь своему заступнику.
Я бережно храню снимок, где мы с Лизой стоим на Аллее праведников, возле дерева, посаженного в память о том, кто рисковал не только карьерой, но и самой жизнью ради спасения сынов и дочерей чужого ему народа. Народа, который на глазах у всего мира был брошен на растерзание бесам Холокоста.
Я вырос в СССР и был воспитан от октябрёнка до комсомольца под лозунгом «Смерть фашистским гадам!» Но дело не в одних лозунгах. О страшном лике нацистского дьявола я знал не только из книг, фильмов и походов в музеи: мой родной дед сгинул в 42-м в карельских болотах. Однако, лишь очутившись там, на Святой земле, посреди Вечного города, где даже прах на камнях хранит следы библейских легенд, я впервые осознал весь ужас той Катастрофы и задумался над тем, насколько несправедливо устроен наш мир.
Встречая на улицах Иерусалима иудеев-хасидов и иудеев-ортодоксов, православных монахов, паломников-мусульман, армянских священников, чей народ тоже столкнулся с ужасом геноцида, я впервые задался вопросом: как Бог – если Он на самом деле есть – мог допустить такое? Чем все эти люди – а среди них были и немощные старики, и невинные младенцы, и женщины на сносях – могли прогневить Его? За что Он обрёк их на смерть в газовых камерах, рабский труд, марши смерти, изгнание из родных жилищ, унижения в гетто, нищету и годы скитаний по чужим краям?
Конечно, это не было лейтмотивом нашей с Лизой поездки. Мы были молоды, здоровы и беззаботны. В те дни ещё никто не верил в скорый распад Союза, и мы смотрели в будущее ясным взором, строя планы на долгую и счастливую жизнь…
Не стану врать: гуляя по улицам Старого города, мы не упивались величием и торжественностью момента, не впадали в трепет перед святынями трёх религий, не искали на каждом камне следы посоха Давида и ни о чём не просили Создателя у Стены плача. Мы просто шли лёгким шагом по каменным плитам, касались ладонями шершавых стен, разглядывали людей в диковинных нарядах и даже не подозревали о том, что этот город, который на древних картах не зря изображали центром мира, в каком-то смысле изменит и нашу судьбу.
А дело было в той единственной ложке тёмной, липкой и пахучей жидкости, что омрачала наш с Лизой медовый месяц.
Наша поездка пришлась на перестроечные годы, когда махина железного занавеса уже начала свой скрипучий путь вверх, когда понемногу налаживались дипломатические связи между СССР и Израилем, а на бледном и насупленном лике отношений двух стран уже зардел здоровый румянец.
Но несмотря на некоторые послабления (ещё за пару лет до того наша поездка оказалась бы просто невозможной), по-прежнему действовал заведённый порядок: все граждане СССР – за исключением разве что партийных аппаратчиков и разведчиков-нелегалов – считались политически незрелыми «плохишами», готовыми в любой момент поддаться провокации или, того хуже, продать за мятную жвачку какую-нибудь государственную тайну.
Этой ложкой дёгтя и третьим лишним на нашем празднике жизни оказался так называемый «руководитель группы». Он ходил за нами везде, не жалея подмёток, и пугал случайных прохожих своим цепким взглядом профессионала на каменном лице, перед каким смущённо терялись даже Иудейские горы.
Хотя «пристяжному» в нашей тройке было уже лет под сорок, мне сдаётся, что эта поездка в капстрану и для него была в новинку. Для настоящих зубров разведки наверняка нашлись куда более ответственные задания: в конце концов, мы с Лизкой были не бог весть какими важными персонами – вчерашние студенты с незапятнанной биографией, отличники учёбы, не пропускавшие без уважительной причины ни комсомольских собраний, ни коммунистических субботников.
Но они недооценили Лизку. В какой-то момент её стало тяготить «ненавязчивое» внимание этого ходячего идола, и она решила над ним подшутить. Конечно, она играла с огнём, но тут, как говорится, охота пуще неволи.
Заприметив на улице какого-то худого долговязого парня, одетого в форму младшего офицера израильской армии, моя молодая жена распахнула объятия и поспешила к нему, словно к хорошему знакомому, одарив «служивого» лучезарной улыбкой:
– Ба, кого я вижу! Да ведь это сам Яша Казаков! Шалом, Яшенька, щербет моей души! Позволь мне на тебя наглядеться, дорогой мой человек! – зачастила Лизавета и бросилась пожимать руки изумлённого воина Армии обороны Израиля, благодаря его за помощь, якобы оказанную целой когорте её родственников-репатриантов.
Надо было видеть, как отреагировал на эту выходку «товарищ тот, который с нами ездил». Я до сих пор удивляюсь, как его не хватил удар там же на месте, под жарким солнцем Иудеи. Сам я стоял в стороне и изображал зубную боль. На самом деле я изо всех сил сдерживался чтобы не согнуться пополам от хохота: застигнутый врасплох, наш куратор даже не сообразил, что в те годы Яков Иосифович Казаков уже носил другую фамилию, давно уволился с воинской службы, да и лет ему в 1991-м году было в два раза больше, чем невольному партнёру Лизы в её импровизации. И уж, конечно, повстречайся нам настоящий Кедми, а не просто похожий на него парень и наш ровесник, моя жена не обратилась бы к нему так запанибратски.
Парень между тем не стоял соляным столбом, а энергично отнекивался на иврите и английском, пытался втолковать симпатичной «гойке», что она обозналась, напрасно приняв его за важную шишку израильской спецслужбы (которая, справедливости ради, немало поспособствовала нашему приезду в Иерусалим).
Лиза в тот день от души полакомилась холодным блюдом мести за скорбь и унижения всех советских евреев, кому бюрократическая машина Совдепии отказала в разрешении на выезд. Всё было разыграно ею, как по нотам (вот с кем я пошёл бы в разведку!): приставленному к нам соглядатаю только и оставалось, что скрипеть зубами в бессильной злобе. Выбери она себе в сообщники любое гражданское лицо, наш спутник ещё смог бы что-то предпринять, как-то вмешаться в их разговор, хотя бы и рискуя нарваться на скандал. Но у него хватило ума сообразить, к чему может привести любой выпад против военнослужащего армии чужой страны, да ещё с боевым оружием за плечом.
Наконец Лизка решила свернуть свой спектакль, весьма натурально смутилась и рассыпалась в извинениях. Её голос звучал так убедительно, каждый жест был настолько выверен и отточен, что даже я был готов ей поверить – не то что оторопевший комитетчик. Не знаю, как сложилась потом его собственная судьба, но нам с Лизой её шутка напророчила вместо аспирантуры долгую дорогу в Сибирь.
* * *
Было у этой истории и другое горькое послевкусие. Потом, годы спустя, я прочёл немало серьёзных книг и узнал, что кроме Яд ва-Шема в истории Иерусалима был и Дир Ясин – бедная арабская деревня (прочем, есть ли в Палестине хоть одна богатая арабская деревня?), где от рук радикальных сионистов погибло больше сотни мирных крестьян. Среди убитых были и старики, и женщины, и дети – возможно, прямые потомки всадников Саладина, ещё одного заступника еврейского народа, когда-то спасшего иудеев и израильтян от кровавого пресса крестоносцев.
Да и сам «город мира» вполне мог бы носить имя «города раздора», где адепты трёх авраамических религий веками жестоко притесняли друг друга, изгоняли из домов и храмов, а нередко просто истребляли иноверцев с именем единого милосердного Бога на устах. Именно здесь схлестнулись когда-то фарисеи и саддукеи, раввинисты и караимы, хасиды и миснагеды; именно здесь в 1995 году Исхак Раввин принял смерть от руки своего соотечественника-еврея. Здесь, прямо в стенах древних культовых построек, не так давно сходились врукопашную слуги Господа византийской и латинской ветвей христианства. И здесь же, на Храмовой горе, вспыхнула вторая интифада, обернувшаяся очередным витком пресловутой «эскалации насилия» в арабо-палестинской войне. (Только не подумайте, будто я считаю всех палестинцев безответными жертвами «израильской военщины»: за полвека конфликта арабские боевики и сами пролили не одну реку крови невинных. Но где бы ни проходила граница между жертвой и агрессором, я всегда считал нужным держаться на единственно правой стороне – на стороне слабого.)
Конечно, за этими распрями стояли и чисто земные, меркантильные интересы; однако разве не религия с незапамятных времён вбивала самый толстый клин вражды между племенами, народами и царствами? Разве не от рук фанатиков-обскурантистов погибла Гипатия Александрийская – едва ли не единственная женщина-учёный античного мира? Разве не эти же руки палили костры инквизиции, крушили бесценные статуи Гиндукуша и резали глотки вчерашним добрым соседям в Варфоломеевскую ночь? Разве не толпою очумелых кликуш был растерзан митрополит Амвросий в просвещённом 1771 году? И чем же так провинился православный архиерей перед народом-христолюбцем? Лишь тем, что в разгар чумной эпидемии запретил прикладываться к «чудотворной» иконе (читай: разносить через слюну и мокроту бациллы моровой язвы).
Так стоит ли удивляться тому, что я – на деле всегда ратовавший за веротерпимость и свободу совести – в глубине души считал любую религию абсолютным злом? Впрочем, воинствующий атеизм мне претит не меньше, чем религиозные войны. Если принять, что человек – мера всех вещей, всё сразу встаёт на места: то, что вредит человеку, есть зло, а то, что служит ему во благо, есть благо.
* * *
…Мои воспоминания прервала больничная сиделка:
– Самуил Моисеевич, вот вы где! Пойдёмте, стол к завтраку уже накрыт.
Примечания:
1. Яков Кедми (Яков Иосифович Казаков, р. в 1947 г.) – израильский государственный деятель, руководитель «русского отдела» спецслужбы «Натив», а затем и всей службы, сыгравшей ключевую роль в репатриации евреев из СССР и Восточной Европы.
2. «…товарищ тот, который с нами ездил»: цитата из куплетов Виктора Ивановича Темнова (1934–2014) про ансамбль «Берёзка».
Глава 4
Малик был обязан мне не только той памятной совместной «перезагрузкой». Какое-то время, незадолго до нашего отъезда и сразу после него, он жил у нас, в Лизиной квартире на Карповке. Порой мне казалось, что за неимением собственных детей мы с женой усыновили огромного чёрного пупса, даром что осиротевший «малыш» был не только выше ростом, но и возрастом старше любого из своих «приёмных родителей». Но реальная жизнь оказалась куда суровее детских игр с пластмассовыми куклами.
На родине Малика с середины семидесятых продолжалась гражданская война, неся боль, нищету и разруху, – возвращаться ему было попросту некуда, да и, скорее всего, уже не к кому: до сих пор ничего неизвестно о судьбе его семьи. Через много лет я понял: одно дело – узнать правду, пусть самую горькую, ранящую и надрывную, и совсем другое – мучиться неизвестностью, рисуя в воображении ещё более страшный исход. Возможно, его родные пали жертвой стычек между регулярными войсками и повстанцами, или погибли во время насильственной депортации, или попросту умерли с голоду, как и несколько миллионов его соплеменников. Причём геноцид против них был развязан не внешними врагами-оккупантами, пришедшими из чужих земель, а их собственным диктатором-самодуром, что благими с виду намерениями вымостил стране дорогу в ад.
Четверть века назад мир содрогнулся, когда на страницах таблоидов появилась фотография истощённого нагого негритёнка. Скрючившись в позе эмбриона на голой, опалённой зноем земле, – словно желая вернуться в лоно матери, зачем-то родившей его в наш жестокий мир, – ребёнок покорно встречал смерть, а та маячила чуть поодаль в образе сипа-стервятника, ждущего скорой поживы. В тот день мальчику повезло: его спасли и выходили сотрудники гуманитарной миссии, но сам автор снимка, белый корреспондент-фрилансер, так и не смог оправиться от душевной травмы, впал в меланхолию и год спустя покончил с собой.
Тот страшный кадр был снят не в Эфиопии, а в соседнем Судане, однако голод, как известно, не признает границ, языков и религий. И хотя в студенческие годы Малик сильно не голодал (просто, как и многие из нашей общажной братии, не каждый день ел досыта), ныне покойная бабушка Лизаветы, в молодости сама пережившая голод в блокадном Ленинграде, всё поняла без слов, приняла под крыло «несчастного ребёнка» и за столом старалась подсунуть ему лучший кусок.
(Кроме костлявой руки голода, у молодого эфиопа и старой еврейки Софьи Марковны был ещё один общий враг, поскольку именно Абиссиния (не Австрия с Чехословакией, а за нею Польша, Франция и так далее!) стала первой страной, принявшей на себя удар военной машины фашизма. И кто знает, в какую сторону повернул бы ход мировой истории, если бы беззубые политиканы из Лиги наций смогли остановить бандита Муссолини в 1935-м году? Возможно, не было бы тогда ни аншлюса Австрии, ни оккупации Судетской области, ни вторжения в Польшу, ни разгрома Франции, ни нападения на СССР в 1941-м?)
* * *
Парадоксальный факт: Малик оказался в Союзе именно благодаря Менгисту и его политической линии «на построение социализма», снискавшей поддержку со стороны СССР. И из-за него же – «эфиопского Сталина», а попросту выражаясь – революционного фанатика, развязавшего «красный террор» против собственного народа, – Малик был вынужден остаться на чужбине.
В то время – когда после нескольких лет бесплодных поисков, междугородних звонков и запросов на пяти языках умерла последняя надежда – мы с Лизой уже в буквальном смысле слова сидели на чемоданах, собираясь к месту моего распределения на полигон. Из пожитков мы брали только самое нужное – ещё оставалась надежда на скорое возвращение домой. В этой суете Малик старался лишний раз не докучать нам своими бедами – да и чем мы ему помогли бы? Всё, что можно было сказать, уже было сказано; что можно было сделать, уже было сделано. Помочь ему тогда смогла бы разве что высшая сила, к какой он и взывал тайком, словно стесняясь своего обращения к религии, как к последней тонкой нити, что связывала его с домом предков (хотя в те годы это не приветствовалось официальной идеологией, а Малик и без того пребывал в стране «на птичьих правах»).
Я не был слеп и заметил, какую именно книгу Малик прятал под обложкой справочника по медицине. Но, как бывает в таких случаях, расписавшись в собственном бессилье, я говорил себе: «В конце концов, я же не Господь Бог, что я могу поделать?..» (Нет, правда, а как я должен был тогда поступить? Бросить всё, запастись сухарями и в трюме попутного сухогруза нелегалом уплыть в Восточную Африку – притом, что хуже для белого человека только Западная Африка, – чтобы найти там горстку людей, растворившихся в огромной, разорённой войной и голодом стране?)
Малик всё сделал сам, пробив себе дорогу в жизни собственным трудом и упорством, подобно легендарному Джону Генри, – только, в отличие от последнего, не надорвался в поединке с судьбой, а сумел выйти из него живым и здоровым победителем. (Была у нас такая категория студентов – мы между собой называли их «железными задницами»: не блистая особыми талантами, они добивались успеха усидчивостью и часами упорной зубрёжки; так вот, у Малика было и то, и другое: и талант, и надёжная пятая точка опоры.)
А ещё он оказался верным другом. Много лет спустя, когда скоропостижно скончалась Лиза, он оставил все дела и двое с лишним суток добирался на перекладных в мой медвежий угол, чтобы вместе постоять у могилы, уже заметённой метровым слоем снега, и не дать мне повеситься с горя в первую ночь после похорон.
Он тогда порывался забрать меня назад, теперь уже в Санкт-Петербург, но я не мог уехать до того, как пришлют кого-нибудь мне на замену; да и потом потребовалось бы время чтобы передать дела новому начальнику; а под конец и вовсе затянула рутина, так что мой отъезд растянулся на долгие годы.
В общем, если бы не проблемы с памятью, я бы так и не решился намотать на колёса этот бесконечно долгий обратный путь. Порой мне, грешным делом, казалось, что лучше бы всё забыть, но я опасался: смешав белое с чёрным – то есть светлые и горестные воспоминания, – я на выходе получу серую, как свинцовая вата, хандру.
И я тоже решил не сдаваться.
* * *
И вот наконец состоялась та историческая встреча «Стэнли с Ливингстоном» – встреча путешественника с добрым доктором, только состоялась она не в дебрях Африки, возле неоткрытых истоков Нила, а на давно обжитых берегах дельты Невы.
– Заходи, дорогой! – приветствовал меня Малик. – Не бойся, я тебя не укушу. Если только сам не попросишь.
Я вошёл в кабинет врача и огляделся. В углу – шкаф с несколькими рядами книг. Над столом – грамоты и дипломы в рамках, на отдельной стене – портреты великих психиатров русской школы: Петра Петровича Кащенко, Владимира Михайловича Бехтерева и – на почётном месте – Сергея Сергеевича Корсакова (я оценил иронию: именем Корсакова был назван синдром, что указал когда-то моему другу путь в науку). В самом уютном углу возле стены – мягкая кушетка со свежим до хруста бельём, только что перестеленная заботливой рукой сестры-хозяйки. А за столом – Малик в застёгнутом на все пуговицы халате поверх строгого костюма, в стильных очках, при галстуке, в белоснежной рубашке и с такой же белоснежной улыбкой:
– Ты извини, что заставил тебя ждать.
– Ничего, я ещё не настолько плох чтобы ломиться к доктору без очереди.
– А знаешь, я совсем недавно о тебе думал. Ведь если бы ты тогда меня не поддержал, если бы Лизка не занималась со мной русским и латынью, не правила мои курсовые и диплом, я бы сейчас, наверное, полы мыл в этой клинике, а не пациентов пользовал. Поэтому давай сразу условимся – никаких денежных расчётов между нами не будет и быть не может.
– Но…
– Никаких «но»! А чтобы тебя совесть не ела, знай, что не ты один лечишься у меня бесплатно. Позволь напомнить, что ислам – это не только хиджаб, джихад и фетва Салману Рушди. Это прежде всего закят.
– Но ведь я не мусульманин…
– Можно подумать, Самуил Моисеевич по пять раз на дню молится на Мекку! Если на то пошло, у него из общего с исламом только четыре законных брака, да и то по очереди, а не со всеми жёнами сразу. Короче, я никого не собираюсь обращать в свою веру. Просто прими, как должное.
«Ну вот, что и требовалось доказать, – не без удовольствия отметил я про себя. – Что бы там ни гласил Закон Божий, а каждый выбирает в религии то, что сам считает нужным: кто-то удаляется в пустыню чтобы бить земные поклоны и питаться акридами, кто-то открывает приют для бедных вдов и сирот, а кто-то начиняет пояс пластитом и идёт взрывать неверных. Иными словами, всякий поступает так, как диктуют ему собственные ум, честь и совесть… или отсутствие таковых. А раз так, то нужен ли он вообще, этот Божий Закон?..»
Между тем пауза затянулась непозволительно долго, и Малик щёлкнул пальцами чтобы привлечь моё внимание:
– Эй, безмолвный пациент! Ты ещё здесь?
– Прости меня, старина! Просто задумался о своём… А тебе огромное спасибо за то, что поддержал друга в трудную минуту!
– Не за что. Услуга за услугу.
– Только и ты не прибедняйся – я же помню, какими трудами всё это тебе досталось. Ты действительно вкалывал… как негр.
Малик расхохотался от души, хлопая себя ладонями по коленям.
– А что, сегодня сложные пациенты попались? – продолжил я. – Ладно, девчонка – я слышал, у беременных такое бывает. Гормоны и всё прочее… А с адвокатом-то что не так?
Малик повернул возле губ воображаемый ключик.
– Понял, извини! Врачебная тайна – дело святое. Хотя с моими дырками в памяти я не то что никому ничего не разболтаю – я мало что вспомню назавтра.
– Ты расскажи, что с тобой стряслось.
– Да я и не понял толком. Сначала думал: со всяким бывает. То забуду про встречу, хотя сам же её назначил. То вещь какую-нибудь ищу две недели. То выйду на улицу и сам не помню, за чем шёл и куда… Просто не хочется закончить жизнь в полном маразме. Помнишь, у нас старичок был один, профессор… – (Я без ошибки назвал фамилию, имя и отчество.) – Он же в последние годы просто ехал ото всех в отдельном вагоне – даже родных не узнавал.
– Да, был такой. Кстати, тоже мой пациент. Но зато он помнил всех своих аспирантов: кто у него учился, когда и над чем работал. А что-нибудь ещё беспокоит? Спишь нормально?
– Да какое там! Сны дурацкие снятся каждую ночь. Даже не сны, а кошмары: как будто ко мне в спальню ломятся через окна какие-то птицы или летучие мыши, не разберёшь…
– А наяву бывают какие-нибудь необычные ощущения? Например, чуешь запах гари, когда вокруг ничего не горит? Или кажется, будто по коже ползают муравьи или другие насекомые? Зрительные или слуховые образы возникают ниоткуда? Допустим, ты один в комнате, а тебе кажется, что рядом кто-то есть?
– Ты хочешь узнать, не бывает ли у меня галлюцинаций? Нет, точно нет. Такое я бы запомнил или записал.
– Хорошо. Как насчёт необычных сексуальных фантазий? Тревожных, навязчивых мыслей? Приступов беспричинного страха, эмоциональных качелей – когда эйфория сменяется депрессией, и наоборот? Апокалиптических ожиданий, суицидальных импульсов? Не бывает такого чувства, будто тебя в чём-то незаслуженно обидели, обделили?
– Да у нас в стране у каждого второго такие чувства после приватизации и чубайсовских реформ!.. Нет, не было и нет у меня никаких маний, панических атак или навязчивых идей. А что до сексуальных фантазий – как видишь, и седых волос у меня нет, так что бес в ребро пока не стучится. («А если что и было, – добавил я про себя, – так я тебе всё и рассказал! Да я скорее полью одежду бензином и заживо сгорю со стыда, чем пущусь в такие откровения! Ишь ты, портрет какой, Ирвин Ялом местного розлива!») …Нет, ничего такого не было. Только вот память вдруг стала рассыпа́ться.
– Строго говоря, память у тебя не рассыпается. Ты ведь помнишь то, что было десять, двадцать лет назад? Старичка-профессора вот помнишь, как будто всё было совсем недавно. У тебя проблемы только с доставкой информации из рабочей памяти в долговременную и обратно. Просто затерялась где-то в гиппокампе бандеролька, но это поправимо. Ты, должно быть, знаешь старую поговорку, будто нервные клетки не восстанавливаются, – так вот, это неправда. Согласно новейшим исследованиям, ещё как восстанавливаются, причём в любом возрасте! …А ты можешь сам себя пощекотать?
– Попробовать могу… только мне от этого не щекотно.
– Это как раз нормально. Судорожных припадков, обмороков, расстройства речи тоже не было? Право и лево не путаешь? А как у тебя с этим делом? – Малик щёлкнул себя характерным жестом по шее чуть ниже подбородка.
– В смысле, прямо сейчас за встречу? Да шучу я, не злоупотребляю.
– Уже благо. Но всё равно придётся сдать анализы, пройти обследование – если найдётся опухоль, инсульт или инфекция, то с этим уже не ко мне.
– А если это Альцгеймер?
– Я так не думаю. Для встречи с герром Альцгеймером тебе ещё нужно состариться лет на десять, а лучше на все тридцать.
– А всё-таки? Бывают же и ранние случаи?
– Бывают. Ты, главное, не волнуйся, проверим тебя и на Альцгеймера, а заодно и на Крейтцфельдта с Паркинсоном проверим. Кстати, возможно, причина в той отраве, которой ты мог надышаться на твоей, как ты её называешь, помойке.
– Обижаешь, дорогой! Если бы и случилось какое-нибудь ЧП, я бы первым поднял тревогу! Я же не ребёнок чтобы играть с разбитым градусником. Конечно, были у нас и ртуть, и кадмий, и свинец, и ПХБ, но я же головой отвечал и за технологию, и за технику безопасности! …Хотя, если задуматься, к голове моей теперь доверия мало…
– Олег, только не становись ипохондриком! И не переживай раньше времени, не дадим поникнуть твоей светлой голове! А в самом тяжёлом случае – если только не найду у тебя какой-нибудь смертельной болезни куру (это была шутка) – получишь у меня наилучшее паллиативное лечение в обществе отборных ухоженных старичков. …Ну, на сегодня, пожалуй, всё. Я сейчас выпишу тебе несколько направлений, потом подойдёшь на пост к сестре, и завтра начнём, благословясь.
– Как это всё? А как насчёт того, чтобы посидеть у меня сегодня?
– Да это даже не обсуждается! Хоть к тебе, хоть ко мне! А хочешь, в ресторан махнём? Я угощаю. Ты только Лизу предупреди, что мы за ней заедем.
Тут у меня в буквальном смысле упала челюсть, прихватив с собой способность к членораздельной речи. Я потряс головой, решив, что просто ослышался. Потом перебрал в уме все возможные варианты расклада: я сплю, брежу, валяюсь пьяный, угорел от печки?..
Малик увидел, как я изменился в лице, и не на шутку встревожился:
– Что с тобой? Вы что, поссорились? Вот уж никак не ожидал от вас!
– Вот ты о чём сейчас вообще?!
– Неужели всё так плохо? Или я чего-то не знаю?
– Ты издеваешься?! Мы же с тобой в последний раз виделись на её похоронах! И было это восемь лет назад.
– Та-ак…
Примечания:
1. Хайле Мариам Менгисту (р. в 1937 г.) – один из лидеров революции 1974 года в Эфиопии, когда был свергнут последний эфиопский император Хайле Селассие I (1892–1974). В 1977–1991 гг. в руках Менгисту была сосредоточена вся гражданская и военная власть. Во время его правления были убиты или умерли от голода до 2 миллионов человек. После свержения диктатуры он получил политическое убежище в Зимбабве, где живёт по сей день. Заочно приговорен к смертной казни Верховным судом Эфиопии.
2. «…хуже для белого человека только Западная Африка» – страны Западной Африки называют «могилой белого человека».
3. Джон Генри – мифический народный герой США, чернокожий рабочий-путеец. Согласно легенде, зародившейся в XIX веке, он соревновался с паровым молотом при пробивке туннеля в горе. Используя только собственные силы и ручной инструмент, Джон победил машину, но умер от нечеловеческого напряжения сил (отсюда используемое в психологии понятие «джонгенриизм» для обозначения саморазрушительных героических усилий).
4. Закят – обязательная благотворительность в Исламе, пожертвование одной сороковой части годового дохода в пользу неимущих. Одна из первых и важнейших заповедей учения пророка Мухаммеда.
5. «А ты можешь сам себя пощекотать?» – в норме человек не чувствует щекотки от собственных прикосновений, но при некоторых неврологических и психических расстройствах такое возможно.
6. ПХБ, полихлорированные бифенилы – опасные органические соединения; так же, как ртуть, кадмий и свинец, вызывают поражение нервной системы и могут стать причиной расстройства памяти.
7. «…а заодно и на Крейтцфельдта с Паркинсоном проверим» – возбудителями болезни Крейтцфельдта – Якоба (коровьего бешенства) являются прионы, белки с аномальной структурой, вызывающие цепную реакцию в тканях мозга. Они же являются причиной ряда нейродегенеративных заболеваний, включая болезни Альцгеймера и Паркинсона, а также болезни куру.
8. Ирвин Дэвид Ялом (р. в 1931 г.) – знаменитый американский психиатр и психотерапевт, талантливый писатель, автор ряда научных, научно-популярных и художественных книг, где немалое место уделяется сексуальным переживаниям героев.
Глава 5
