– Боже, – прошептала, всмотревшись в сообщение от банка, и тихо рассмеялась.
Таксист передернул плечами. Должно быть, решил, что я сумасшедшая, а мне и правда смешно. Нормально за секс платят, оказывается! Кто-то учится, выбивает отличное место практики, спит по три часа, и впахивает. А кто-то ноги раздвигает, и имеет гораздо больше.
Очаровательно.
Впрочем, мне не деньги от этого мужчины нужны.
За месяц забеременею, а эти деньги… пусть остаются у меня. Странно будет, если я их верну.
– Аль, я к тебе, – на лестничной клетке я столкнулась со спешащей ко мне Кристиной. – Можно у тебя распечатать дипломную? Поздно уже, все закрыто, а что открыто – то далеко, идти лень.
– Заходи, – открыла дверь, пропуская подругу.
– Ты откуда такая красивая? – она скинула вьетнамки. – Аль, когда уже тапки купишь?
– Дома я босиком хожу, терпеть не могу тапки. А откуда я… от врача.
Поманила Кристину в комнату к принтеру, добавила бумаги, и включила ноутбук. Кристина все это время ждала, что я расскажу.
И я рассказала. И про больницу, и про Марата.
Странное чувство – с Крис мы дружили в детстве, но подругами-сестрами не были. Жили в одном дворе: она с мамой, я с бабушкой. Учились в разных школах, а приходя домой скидывали портфели и спускались на площадку.
Играли, бесились. Просто развлекались, как все дети.
А затем, когда я в очередной раз шла с портфелем к дому бабушки, на улице остановилась машина. Там сидели папа с мамой, решившие забрать меня. На прощание ни с бабулей, ни с Крис времени не дали: посадили в машину.
Затем был аэропорт и невыносимо долгий перелет в Бразилию. Новая школа, где преподавали на португальском, невыносимая жара. Новое имя, на которое я должна была откликаться.
И вот, я вернулась, а Кристина выросла. Как и я сама. И больше мы в классики не играем. Может, зря, но ей одной я могу довериться. Только она и осталась у меня от прошлой жизни.
– А ты, оказывается, рисковая, – хрипло выдала Кристина, прижимая к груди флэшку.
– Угу. Можешь распечатывать, – кивнула я на ноутбук.
– Да Бог с этим дипломом… слушай, а ты вообще уверена в этом Марате? Вдруг он болеет чем-то, ты-то с него справки не потребуешь!
Представила, как через губу вещаю Марату Соколовскому, чтобы шел в больничку на анализы, а то я не такая девушка, чтобы с первым встречным, да еще и без справок, и прыснула.
– А если какие-то наследственные заболевания у него в семье?
– Он уж точно здоров, – улыбнулась я. – Здоровее человека я еще не видела.
– Знаешь, моя двоюродная сестра абсолютно здорова. Вообще никаких отклонений, и у ее мужа тоже. Но они уже около года не могут ребенка завести, – осторожно продолжила Кристина наставления. – Может оказаться, что все это зря.
– Завтра начну гормоны колоть, и, Крис, – я скинула платье, – я должна попробовать. Просто должна, и все тут!
– Кто вообще в твоем возрасте детей хочет? – нахмурилась подруга, и тут же смутилась, вспомнив о моей проблеме: – Ой, прости. Я не то хотела сказать.
– Я не неженка, не извиняйся. Поняла, что ты хотела донести. Кристин, – вздохнула я, и начала застегивать домашнее платье, – я и сама о детях не задумывалась. Знала, что они у меня будут потом, как на ноги встану. Когда карьера будет, и муж, и дом полная чаша. А как на диспансеризации мне сказали, что часики громко тикают, и либо сейчас сама, либо потом но через врачей, то знаешь, приоритеты жизненные поменялись. Я просто представила, что… а вдруг потом не получится? Даже с помощью подсадки. Вдруг? Что, если я останусь бездетной? И знаешь, ребенка я после этого захотела так, как не хотела в этой жизни ничего.
– От этого Марата, который может узнать, и за волосы тебя на аборт потащить?
– Не узнает. И лучше от него, чем от какого-нибудь незнакомца из бара. Лучше пожелай мне удачи, – подмигнула я Кристине.
Она нажала на печать, принтер загудел, и подруга подошла ко мне. Крепко обняла, и рассмеялась:
– Рисковая ты. А с виду такой одуванчик.
– В тихом омуте, – хихикнула я.
Хорошо что Кристина пришла. Если бы я зашла домой одна, то села бы на кровать, стала бы думать, совестью мучиться, укорять себя. Вроде, даже есть за что корить – чувствую-то я себя воровкой. Марат ясно сказал, что детей не хочет, а я без его ведома хочу провернуть все это. Что это, если не воровство?
Но… плевать. Он даже не узнает о том, что я украла.
Скажу, что принимаю таблетки, буду стараться его ублажать, чтобы не бросил ради другой, более профессиональной «девочки», и расстанусь с ним, как придет время. Даже переезжать не придется, вряд ли такой человек станет бегать за мной, приезжать, следить. Новую куклу найдет, а как меня звать – забудет.
Кристина ушла, а я, набравшись наглости, позвонила лечащему врачу на домашний, и сказала, что приду завтра за рецептом на гормоны. Затем разложила справки об отсутствии половых инфекций на пледе, сфотографировала, и отправила Марату на телефон.
Пусть будут у него, хоть и не просил.
Папку со всеми больничными выписками спрятала как следует, приготовила борщ. Как вернулась с Южной Америки, так и не могу насытиться: борщ, щавелевый суп, селедка под шубой. Но чаще всего борщ.
Вышла из душа, взглянула на часы – скоро Марат приедет, если не появятся какие-то срочные дела. Лучше бы они появились, какой смысл в сексе с защитой лично для меня? А без защиты он не станет, пока я «не на таблетках».
– Все равно, нужно быть готовой, – пробормотала, и надела красивое, атласное белье. Подумав, натянула на ноги чулочки и пояс, а сверху накинула халат-кимоно.
Когда Марат говорил про мою квартиру, я из чувства противоречия заявила, что все у меня шикарно, а на самом деле… обычная квартира. Я только недавно ковер со стены сняла, и обои поменяла. А из новой мебели здесь только икеевский стол. Но, в общем-то, нормальная квартира. Главное, что чисто.
Только Марата здесь не представляю. В его дорогущем пиджаке, с часами, стоимостью как две эти квартиры. Закрываю глаза, пытаюсь представить этого мужчину здесь, и не могу. В роскоши – могу, а здесь… здесь – ну никак.
– Вот и посмотрим, – пожала я плечами, и нанесла на губы увлажняющий бальзам.
Как раз в это время в дверь громко постучали, проигнорировав звонок.
Три громких стука. И я пошла в коридор, уже зная, кто за дверью. Мне даже в глазок смотреть не нужно для этого.
Открыла дверь, и улыбнулась.
– Проходи, – впустила Марата, нервно веселясь про себя: в костюме я его в интерьере своей квартиры не представляла, но он и не в костюме.
В джинсах и худи. А рост… я так и думала. С таким мужчиной только на каблуках, пожалуй.
– Может, чай? Кофе? Или поужинать хочешь? – забормотала я, снова разнервничавшись. – И… ой, у меня тапочек нет, это ничего?
Что я несу! Какие, к чертовой матери, тапочки?! И будто такой человек будет мой борщ уплетать, тьфу!
– Буду. И чай, и кофе. Потом, – Марат не позволил мне отойти, прижал к стене. – Сначала трахну тебя.
Я шумно выдохнула. Марат приподнял меня одной рукой под ягодицы, и вжался бедрами.
А затем поцеловал.
Глава 5
МАРАТ
Зажег вторую сигарету. Затянулся, втянул в рот, а затем и в легкие дым, и выдохнул в открытое окно.
– Брат, одного инвалида в семье мало? Тоже хочешь?
– Из-за сигарет? – усмехнулся, и снова затянулся.
– Что случилось?
Обернулся, отвернувшись от открытого окна, и взглянул на старшего брата. Смотреть на него – так себе удовольствие, вечное напоминание о прошлом.
– Что случилось? – повторил Егор.
– Веснина помнишь?
Брат слабо хлопнул по инвалидному креслу, и слабо усмехнулся.
– А ты как думаешь? Смогу я его забыть?
Ну да, вряд ли можно забыть того, кто искалечил так, что с кресла не встать никогда. И никакие деньги не помогут, никакие врачи, никакие президентские клиники, и даже лучшие реабилитологи мира.
– Сегодня дочка его приходила на собеседование. Дочка Веснина, – бросил, затянулся еще раз, и стряхнул пепел прямо на пол. – Продажника нового искали, месяц набирали каких-то идиотов. По телефону не могли общаться, не то, что продавать.
– И?
– И я сказал, чтобы все резюме показывали мне на планерке. Резюме тех, кого пригласили на собеседование. А там она. Резюме дочери этой мрази.
Днем просматривал резюме, отданные мне директором по персоналу, и зацепился за знакомую фамилию. Сразу же велел звать ее прямо ко мне.
– Веснина Алика Владимировна, – повторил я ее имя.
– Ты ведь искал его? – брат скривился, схватился за бок – ничего у него не болит, он давно не чувствует ничего, кроме слабости и температуры. А вот фантомные боли его изводят часто. – Сейчас, получается, нашелся?
– Нет. Нашлась только его дочь. Папаша надежно схоронился.
Та еще мразь, одиннадцать лет назад превратившая моего старшего брата в изломанное существо.
До сих пор помню тот день, когда узнал все. Впахивал, как ненормальный, после универа, карьеру строил. Домой только переночевать возвращался, чтобы снова на работу. Жили мы в обычной девятиэтажке, и в нашем доме пропала девчонка. Ни я, ни брат с ней не общались, она просто стреляла у него сигареты иногда.
И вот, пропала.
Родители её шум подняли, а я пропустил – работал, просто слышал, что два дня вроде этой девки дома нет. Забыл, забил, плюнул. А потом случилось…
Егор просто стоял во дворе, машину решил продать, ждал покупателя. А приехала полиция – только не та, которая людей защищает, а та, которая пытками выбивает признания. Брата забрали только на основании того, что иногда он курил вместе с этой пропавшей Светой.
Сначала угрожали. Утверждали, что всё знают, просили признаться, чтобы срок был небольшой. Ну, поссорились, ну изнасиловал, а затем убил. Явку с повинной обещали оформить, срок маленький дать на этом основании, а там и амнистия к очередному празднику.
Брат в отказ – не общался, не трогал, не убивал. Но этим лишь бы раскрыть дело поскорее, чтобы премия, и звезды на погонах. И плевать, что даже тела нет, а значит, и дела.
Егор уже потом, когда в себя пришел, рассказал: били его так, что думал – умрет. И не только кулаками, а током пытали по приказу Веснина Владимира. И брат в открытое окно сиганул, просто чтобы из кабинета этого убраться.
А этаж был четвертый.
Дальше была реанимация, мне не до этого Веснина было. И девка эта пропавшая вернулась домой – загуляла просто, а потом страшно было к родителям возвращаться, но смелости набралась, и явилась домой. А брат почти овощ.
– Не ищи его, это того не стоит. Здоровье мне не вернуть, а ты забудь, – через силу процедил Егор.
– Что, простил?
– Не простил, но ты не лезь.
– Мне вот что интересно – куда Веснин пропал? Я эту гниду искал, карты пробивал, локации – тишина, – захлопнул окно, и опустился в кресло. – Одиннадцать лет тишины, а я не только в России искал. Везде. Детективов нанимал, причем не кого попало, и ничего – пропал вместе с женой и дочерью в один момент одиннадцать лет назад, как сквозь землю провалился. К матери его ездил, к бабке Алики, та тоже ничего не слышала – куда сын пропал, куда внучка пропала? И тут вдруг внучка объявилась. Алика.
– Она-то вообще ни в чем не виновата – девчонка эта. Сколько там ей? Двадцать лет?
– Двадцать два года, – ответил. – Стажировалась в Рио.
– Бразилия?
– Да. В международном рекламном агентстве, – вспомнил «собеседование», и не смог скрыть усмешку – горячая девочка, все же.
– Не трогай ее. Двадцать два, ребенок совсем. И не она меня била и пытала, а ее отец.
– Я не собираюсь мстить ей. Знаю – не виновата, за отца не отвечает, – отмахнулся я.
– Ты просто оставил ее в покое? – не поверил Егор.
И правильно сделал, что не поверил.
– Нет, – хохотнул. – Не оставил.
– В смысле, ты с ней…? – брат не договорил, уставился на меня, забыв про свои фантомные боли.
– Буду поближе. Пошлю своих людей в Южную Америку, пусть ищут ее папашу. А сам буду рядом. Вдруг он здесь, рядом с дочкой крутится.
Да и трахать дочь того, кого много лет мечтал убить собственными руками – в этом что-то есть.
– Оставил бы ты это, – Егор склонил голову вбок – устал, выдохся.
Нужно уже сиделку звать, чтобы помогла брату с лекарствами, чтобы размяла ему ноги, обтерла пот. Все, как обычно.
– Не оставлю. Девчонке ничего не грозит, её не трону. А папашу – сам понимаешь, – поднялся из кресла, пожал протянутую братом ладонь, и снова эта горечь на языке – был здоровый, молодой парень, и вот во что превратился.
Такое не прощают.
Вышел из квартиры Егора, сел в машину. Сначала по привычке хотел домой направиться, сейчас, после встречи с братом, мне точно не до девочки. Но, все же, решил заехать к ней. Адрес, что она прислала, я узнал – много раз был у ее бабки.
Странно это было: впервые, когда к ней пришел – ненавидел просто за то, что она родила такую мразь, как Владимир Веснин. Что воспитала его. Что он стал тем, кто изуродовал моего брата. А затем… затем увидел перед собой убитую горем и тревогой пожилую женщину, которая долго воспитывала внучку, а затем в один момент лишилась ее, не дождавшись из школы.
И ни звонка, ни весточки – а мои люди следили за этим, прослушивали ее телефон. С сыном она не связывалась, как и он с ней.
Это, действительно, странно, но к Валентине Николаевне я привязался. Когда от работы взрывался мозг, когда не хотелось видеть ни одну из тех, с кем спал, а на общение с братьями не было настроения – я ехал к ней. Егору не рассказывал, что зачем-то таскаюсь к матери его мучителя. Что входную дверь ей поменял. Что сто раз хотел, и предлагал ремонт сделать, и новую технику купить, да только Валентина Николаевна ни в какую не соглашалась. Что навещал ее в больнице совсем недавно, как только узнал, что она с инфарктом слегла, и врачам платил, чтобы ухаживали лучше.
Вот только уехать пришлось, и я оставил денег секретарю, чтобы следил за старушкой. А когда вернулся в страну, Валентины Николаевны уже не было.
Я по привычке постучал в дверь, и открыла мне Алика.
Напуганная, глаза огромные, как у олененка. Интересно, девчонка играет так умело, или сама по себе пугливая?
– Проходи, – она отошла, пропуская меня в квартиру. – Может, чай? Кофе? Или поужинать хочешь? И… ой, у меня тапочек нет, это ничего?
Плевать на тапочки. Я вдруг вспомнил, что трахнул ее, а губы не попробовал. Ни поцелуя, ни минета.
Начнем, пожалуй, с поцелуя.
– Буду. И чай, и кофе. Потом. Сначала трахну тебя, – прижал ахнувшую девочку к стене, и поцеловал в пухлые губы.
На вкус она – клубника со сливками. И этот вкус мне дико понравился, хотя сладкоежкой я никогда не был.
Глава 6
Марат целует. Не только губами, а словно всем телом. Опаляет, ошпаривает. Нагло вторгается языком в мой рот, наполняет своим вкусом, и пробует меня на вкус. Жадно, не спрашивая, чего хочу я.
А я и сама не понимаю, что бы ответила, спроси он меня.
Глаза закрыты, тело сотрясает мелкая дрожь – слишком много для одного дня случилось. И я не привыкла к подобному. С Мишей все было ясно, я всегда знала, как и что будет: темнота спальни, кровать, десять-пятнадцать минут на близость, а затем сон.
Марат сминает мои губы, и из моих мыслей пропадает бывший. Целует не нежно, это не поцелуй влюбленного, а чистая голодная, злая похоть. Не понимаю, приятно мне, или нет, но я опьянена мужским вкусом, подчинена чужой силе, превышающей мою тысячекратно.
Марат оторвался от моих губ. Опустил меня на комод, и я очнулась от дурмана.
– Прямо здесь? – прошептала.
Губы приятно болят от поцелуя, чувствую, как они припухли. А Марат быстро расправился с моим халатом, скинул его с меня.
– Марат, может, в спальню? Там кровать, и будет…
– Тихо, – он снова впился в мои губы, и я вздрогнула от раздавшегося треска ткани – белье он просто разорвал.
Варварство. И снова страх пробрал – с кем я связалась? По зубам ли он мне?
– Нежная девочка, – мужчина дотронулся до моих приоткрытых губ, провел большим пальцем по нижней. – Так любишь поцелуи. И все равно дрожишь…
– Растерялась, – пробормотала.
Я дико смущена. Марат снова, как было в кабинете, полностью одет, а я в одном бюстгальтере, с раздвинутыми перед ним ногами. Раскрыта полностью.
Нет, лучше не думать об этом, иначе он больше не придет, поняв, какая я трусиха и ледышка. Нужно быть смелее, развязнее. Мужчины, кажется, любят, чтобы в постели была шлюха, а не зажатая скромница.
Марат достал из кармана презерватив, потянулся к ширинке, и я решилась:
– Помочь надеть? – протянула ладонь, чтобы забрать у него презерватив.
– Потом поиграем, – Марат надорвал упаковку, и начал раскатывать презерватив по стволу. – Наденешь. Своим ртом. А сейчас помолчи, девочка.
– Алика, – упрямо поправила.
Марат шире раздвинул мои ноги, вклинился между них.
– Алика, – выдохнул он, глядя мне прямо в глаза.
Нажал головкой члена на клитор, медленно провел им до входа, и снова к клитору. Ударил, и я ахнула – тело разряд тока прошил, многовольтный, непонятный для меня.
А затем Марат вошел в меня. Сразу, на всю длину, заполнил меня собой. Я думала, что это снова будет болезненно, как в его кабинете, но боли не было.
Было чувство свободного падения в пропасть.
Марат нетерпелив, заведен до предела. Притянул меня ближе, я сижу на самом краешке комода, а он долбится в меня. И комод долбится об стену. И все эти звуки – стук дерева об стену, влажные шлепки наших тел, хриплое, сбивчивое дыхание – они должны смущать меня.
Но не смущают, а рождают нечто.
Я теряюсь в ощущениях. Губы все еще ноют, я безумно хочу целоваться, но сама потянуться к Марату не решаюсь. И ловлю то, что могу – его пальцы на моих бедрах, сжимающие меня, притягивающие к себе, облегчающие быстрые фрикции. Ловлю запах секса – дурманный, феромонный.
И движения во мне. То, как Марат бесцеремонно вторгается, долбится в меня на всю глубину. Прошивает в сумасшедшем темпе: до основания ствола, и выходит полностью, я чувствую головку, упирающуюся во вход. А затем снова резкое движение в меня. Растягивает, наполняет собой так сильно, что, кажется, я не выдержу этого напора.
Но выдерживаю. И подаюсь ему навстречу.
А еще безумно хочу, чтобы снова поцеловал.
Я почти решилась потянуться к его губам, но Марат чуть сдвинул меня, и вторгся, кажется, еще глубже. И снова задел что-то во мне, что-то, вызывающее ощущения на грани боли и удовольствия.
Я не смогла сдержать всхлип, качнулась навстречу мужским ударам в самую мою суть, и чуть не упала с комода. Марат удержал, а то невероятное чувство я снова упустила. Хныкнула от бессильной ярости – я ведь снова смогла почувствовать, и снова упустила.
Не дано. Просто не дано мне.
Обхватила бедра Марата ногами, ловя его последние, безумные движения. Резкие рывки в меня, капельки пота на лбу, на шее заворожили, и я потянулась к мощной шее губами. Как загипнотизированная слизнула соль его кожи в тот самый момент, когда Марат начал содрогаться.
И кончать.
Это оказалось приятно. Темное чувство, оно дрожь в животе вызывает. Раньше такого не было, чтобы я наслаждалась чужим экстазом, ловила его с жадностью, а сейчас… сейчас мне хорошо, потому что Марату хорошо.
И это пугает.
Движения Марата стали медленными, ленивыми, пока он не затих. И покинул меня.
Торопливо сжала ноги – между них неприятно пусто. А еще чуточку обидно, что снова не смогла, не разделила удовольствие от близости.
– Ты не кончила, – бросил Марат, стянул презерватив, и завязал его в узел.
– Я…
– Растерялась, да, я помню, – перебил он, усмехаясь, и внимательно посмотрел на меня. Без былой толики злости, к которой я, кажется, успела привыкнуть. – Люблю честность, девочка. Сделай одолжение, и в дальнейшем оставайся такой. Не отыгрывай спектакли с судорогами и стонами, если этого не чувствуешь. Такое меня бесит.
Он быстро скинул обувь, и вошел в ванную, а я спрыгнула с комода, и накинула халат.
Я ведь как раз подумала о том, что придется изображать, стонать, кричать как в порно. С Мишей я никогда не заморачивалась – он знал, что я бесчувственная, и делал только то, что нравилось ему. Мне же было все равно, даже поцелуи не вызывали ничего кроме легкого недовольства, а иногда и брезгливости.
Но целоваться с Маратом мне понравилось. А это уже очень много для меня.
– Ты обещала мне кофе, – мужчина вышел из ванной. – Может, накормишь?
– Я могу заказать доставку. У меня только борщ, – под его взглядом я плотнее закуталась в халат.
– Давай борщ, мяса побольше только. И хлеб, – скомандовал, и направился на кухню впереди меня.
Марат сел за стол, а я отвернулась к мойке, и начала споласкивать руки. Он сейчас будет есть борщ? А если я его пересолила? Если он невкусный? Ну вот что Марату стоило сразу уйти, и не смущать меня?!
Достала тарелку, налила ему порцию борща, а рядом поставила блюдо с мясом и хлебницу.
– Себе тоже налей, – бросил он.
– Я не голодна.
– Налей, – повторил Марат.
Снова отвернулась к шкафу, потянулась за тарелкой. Тело горит. Я точно знаю, что Марат смотрит на меня, всей кожей это чувствую. Налила себе немного борща, ойкнула, достала из холодильника сметану, и села напротив Марата.
– Уйду через пару часов. Поужинаем, и продолжим. В спальне, как ты и хотела, Алика. А теперь ешь, – он кивнул на мою тарелку, и приступил к еде.
Глава 7
МАРАТ
– Вкусно? – встревоженно спросила Алика.
Сама сидит, в тарелке борщ перемешивает, и даже не думает есть.
– Вкусно, – ответил честно.
– Думала, тебе такое не понравится.
– Почему ты так думала?
– Ну, – она замялась, смутилась, – ты же богат.
– И?
– Богатые не едят борщ.
– Кто тебе такое сказал?
Алика опустила глаза.
Забавно наблюдать за сменой выражений на ее живом лице.
Я привык иметь дело с женщинами иного склада – со сдержанными, знающими себе цену, и строго следящими за собой. Включая мимику. Лица холеные, холодные, и зачастую не понять – любят тебя, ненавидят, хотят, планируют убить, или же размышляют о новой сумочке.
Алика же не скрывает ничего. Попросту не умеет, даже не задумывается об этом. Испуг, паника, обида, злость – даже тени этих эмоций отражаются на ее лице, в глазах светятся.
– Девочка, я люблю простую еду. Чаще всего – грузинскую. Попробовал я всё, когда деньги появились, но предпочитаю не извращаться, а есть. И сплю я не на антикварной кровати из Версальского дворца, а на вполне себе обычной. Унитаз у меня тоже не золотой, кстати.
– Про унитаз за столом не говорят, – нахмурилась она. – И я не девочка, а Алика! Хватит меня так называть!
– Почему же? – спросил с интересом, насадил кусок мяса на вилку, и отправил в рот.
Вкусно.
– Мне странно, что такой большой человек не в состоянии имя запомнить. Глава огромной компании. Несолидно как-то, – съязвила Алика.
– Браво, – похлопал в ладони. – А если серьезно?
– А если серьезно, то, во-первых, имя свое я люблю. А во-вторых, девочкой, солнышком, зайкой и деткой я себя называть не позволю.
– Почему не позволишь?
Азарт во мне поднял голову. Кто-то пытается показать зубки, надо же.
– Других «девочек» называй девочками, – выдала Алика. – А меня по имени. Иначе я, знаешь, тоже могу называть тебя… ну… ладно, всё, – она сердито раскрошила кусочек картофеля в тарелке, но ни одной ложки так и не проглотила.
– Вообще-то, никого другого я девочкой не называл. Только тебя, – усмехнулся, глядя на эту непосредственную воплощенную сердитость.
Девочка она и есть.
– Я не хочу знать, как, кого, и в какие моменты времени ты называл.
– Ну ты и разошлась! Но называть я тебя буду так, как сам захочу. Имя свое ты любишь, я понял, – кивнул. – Не расскажешь, почему?
