Стояла глубокая ночь. На ясном небе ярко светила полная луна и густая россыпь звёзд. Правда, особого света всё это великолепие не давало. По крайней мере, глаза Лугина ничего толком разглядеть не могли. Даже при том, что к каждому фургону было прилажено два зажжённых факела, которые тотчас же менялись по мере прогорания.
Из фургона послышались тихие стоны. Синяк подмигнул философу и похабно улыбнулся. Дрищ Ян присосался к бутылке и долго пил. Лугин заскрежетал зубами.
– Ладно тебе, – ткнул его плечом скоморох-алкоголик, – дело молодое.
Лугин уставился на него в немом изумлении. Наверное, Синяк что-то понял в своей хмельной голове, поскольку мигом стал серьёзным, отвернулся и щёлкнул вожжами, чтоб кобылы шли порезвей.
Дерищан отчаянно пил.
Из фургона, что ехал перед ними, высунулась смазливая мордашка гимнастки Веселины. Она тотчас увидела старого философа и замахала ему руками.
– Эй, господин Пазей, – именно так Лугин всегда назывался новым знакомцам, прежде чем решить, стоит им говорить своё истинное имя или нет. Всякий раз приходилось напоминать себе, что в нескольких государствах его заочно приговорили к колесованию за некоторые слишком резкие высказывания в адрес святой церкви. Вернее, так: Святой Церкви. В частности, благодаря одному подобному заявлению он и познакомился с Азарем. Фраза была примерно такой: «Человек создал бога по образу своему и подобию».
А Веселина между тем продолжала махать ему рукой.
– Господин Пазей, там ваш друг очнулся!
– Вот Пазей-ротозей! – всполошился Лугин. – Синяк, дружочек, не мог бы ты…
– Ща сделаем, батя! – воскликнул скоморох, который если и был моложе философа, то весьма ненамного.
Скоморох вновь щёлкнул вожжами и взял чуть левее. Он выровнял свой воз с передним фургоном и повёл почти борт в борт.
– Звиняй, батя, ближе не могу.
– Ох, занесла ж меня нелёгкая на старости лет, – ворчал философ, перекидывая ногу через борт. – Нормальные люди отвары попивают у очага в кругу семьи, а мне всё неймётся… Воистину, дурная голова ногам покоя не даёт. И нет бы мне, старому, жить по-человечески…
Лугин едва не сорвался прямо под колёса, но таки перелез на другой фургон, упал между бортом и натянутым пологом и какое-то время лежал, переводя дух.
Синяк тем временем натянул поводья и вернулся на прежнее место.
Отдышавшись, Лугин снова спохватился и на четвереньках забрался в фургончик. Внутри было тесно так же, как и в предыдущем. Только что всюду царил порядок. Кругом стояли изящные сундучки с реквизитом и костюмами. В середине маленький столик на четырёх гнутых ножках, на таких в Арагузе высокородным дамам завтрак в постель подавали. Сверху на железных дугах тоже висели костюмы и предметы женского туалета, вроде корсетов, палитр для грима и всяческих рюшечек-побрякушечек. Пахло чем-то приторно-сладким.
Справа, между двумя громоздкими сундуками, лежал Азарь. Всё произошедшее не украсило его. Нос всё так же был свёрнут набок и иногда при дыхании издавал свист. Русые с проседью волосы на голове торчали проплешинами там и здесь. У левого уха вообще не было верхней части. Ересиарх лежал голый по пояс, и все могли видеть его исполосованное шрамами туловище, руки с полосками от кандалов и клеймо в виде перечёркнутого крест-накрест круга под левой ключицей. Кожа была пергаментно-белой, как у покойника.
Азарь с удивлением рассматривал фургон и красавицу гимнастку с густыми чёрными волосами.
Лугин добрался к нему всё так же – на коленях и взял ученика за руку.
– Малыш, ты как? Помнишь меня?
Азарь сфокусировал зрение на старом философе и какое-то время смотрел так, словно не узнал. А потом крепко вцепился в руку учителя и выпалил:
– Луги, нам конец! Всё пропало!
Глава 2
Азарь чувствовал себя здоровым, ничего не болело, голова не кружилась, но сам ересиарх оставался таким вялым, будто нетопырь выпил у него все соки. Любой разговор, даже самый короткий, стоил ему невероятных усилий, после которых ересиарх подолгу отлёживался и молчал. Сходить до ветру он мог самостоятельно, но после этого буквально падал на свою лежанку и засыпал.
Однажды Азарь заметил, что с запястья пропал его давний шрам в виде буквы V. Тот самый, который, как верил сам ересиарх, приносил ему удачу. От этого открытия калека взвыл и уткнулся лбом в доски телеги. Вокруг него засуетились девушки, думая, что у мнимого сына Лугина что-то болит. Через какое-то время Азарь замолчал и ещё долго не проронил ни звука.
Лугин всё время очень странно на него смотрел, как будто ждал, что вот-вот Азарь расклеится окончательно, а может, и вовсе отдаст концы.
Так продолжалось день за днём, потом по крупице Азарь постепенно стал крепнуть. Даже пытался помогать труппе по мере сил. В основном, конечно, гимнасткам, которые всё это время за ним ходили, как справные знахарки. Разумеется, когда не скрашивали одиночество господина Иноша. Вместе с Азарем они штопали костюмы, плели венки и рассказывали ему много путевых баек.
Но всё равно это был уже не тот Азарь. Он как будто лишился чего-то, что делало его самим собой.
* * *
Стоял прохладный сумрачный день. Было так душно, как обычно бывает перед дождём, но тучи ещё не собрались. Наверное, разразится ближе к вечеру. Дул знойный ветер.
Они остановились на поляне, подальше от проезжего тракта. Стреноженные лошади вяло щипали траву и хвостами отбивались от слепней. Вся труппа во главе с хозяином балагана собралась вокруг костра, над которым дымил объёмистый котелок.
Сегодня кашеварил зазывала Лежан. Он мешал густую похлёбку с загадочным видом, по меньшей мере магистра мистических искусств, и временами подбрасывал каких-то пряностей.
Между артистами лениво текли разговоры. Скоморохи терзали струны гуслей и пели скабрезные частушки. Гимнастки звонко, как колокольчики, смеялись и прихлопывали в такт. Между Веселиной и Сластолиной сидел господин Инош и тоже громко хохотал. Руки его при этом бесстыдно гладили обеих девиц по коленкам и бёдрам.
Синяк дрых под телегой, закутавшись в лоскутное одеяло Гасавы.
Наконец Лежан торжественно произнёс, что можно есть, и протянул плошку с ароматным варевом господину Иношу. Странники повыхватывали деревянные ложки и накинулись на обед.
Всё это время Азарь молчал и не сводил пристального взгляда с горизонта. Там – где-то очень далеко – курился сизый дымок, а больше ничего разглядеть не получалось. Пальцами правой руки он тёр место, где ещё совсем недавно был шрам, без которого ересиарх давно уже себя не представлял. Его талисман.
Подсел Лугин и подал черепок с густой похлёбкой. Азарь кивнул, зачерпнул ложкой. И тут же забыл про неё, опустив назад.
Лугин пристально посмотрел на него. Старый философ немного помялся, будто подыскивая слова, потом заговорил:
– Слушай, малыш, то, что тебе приснился Альхазред, ещё не значит, что все мертвы и на нас несётся дикая невидаль, которая пожрёт весь Горний.
– Это не было похоже на обычный сон, Луги…
– Пазей! – зашипел на него Лугин. – Я же просил называть меня Пазеем!
– Пазей, Пазей, – примирительно произнёс Азарь. – А я хоть кто?
– Ты? Малыш. И хватит с тебя.
Азарь усмехнулся. Оставаясь при этом мрачнее тучи.
– Понимаешь, его речь была слишком осмысленной. Слишком логичной. Я знаю, во снах часто так бывает, что тебе кажется что-то очень правильным. Но ведь, когда просыпаешься, обязательно понимаешь, что это была полная чушь! Здесь не так. Мне кажется, когда очнулся, я понял слова некроманта даже лучше, чем во сне.
– Что ж, это очень просто проверяется, – хмыкнул философ.
– Как?
– Если беляк явится тебе во сне ещё раз, попроси его потолковать и со мной тоже. И коли чуд уважит, стало быть, это действительно он и дела наши плохи. А на нет и суда нет.
Азарь задумался.
– Ну, может, – и продолжил после паузы: – Я не понимаю, почему нетопырь ничего не делает. Он ведь прекрасно знает, что «разрыв» угрожает всем. Включая его возлюбленных сородичей, для которых он собрался очистить Горний от людей. Неужели ему так крышу снесло от всемогущества?
– Нетопырь нетопырем. В конце концов, чего с него взять? Страховидла – он и есть страховидла. Я вот никак не пойму: почему бездействует создатель?
Азарь иронично посмотрел на учителя.
– Я не про бога Храмовых скал.
– А, – протянул Азарь и наконец приложился к каше. – Тот самый загадочный бог, истинный создатель Горнего?
Лугин кивнул, а потом вздрогнул и воровато огляделся.
– Я думаю, не стоит это обсуждать сейчас.
– Да, Лу… Пазей, ты прав, – Азарь нахмурился и устало потёр лоб. – Что-то я расклеился после Борича. Почему нетопырь шарахнул только по мне, а тебя пощадил? Из сентиментальных чувств?
– Может, посчитал тебя опаснее, – пожал плечами Лугин Заозёрный. – Ты как-никак его громоотвод. А я? Что я? Всего лишь выживший из ума философ. Признаться, сначала я решил, что он тебя насмерть умордовал. А ты вон – ничего, выцарапался. Ты самый живучий сукин сын, что я видел. Оглоблей не перешибёшь!
– Ну, спасибо, старая перечница!
– Как ты, малыш? Никаких изменений в себе не чувствуешь?
Азарь призадумался.
– Вроде нет.
Лугин в который раз очень странно на него посмотрел, а потом принялся с аппетитом хлебать варево.
– Эй, красавчик! – окликнул Азаря господин Инош, намекая, разумеется, на его увечья. – Ты тут спишь с нами, жрёшь, слабосильный вельми, может от тебя хоть какая-то польза быть?
– Он нам костюмы штопать помогает, – заступилась за него Веселина.
– Белошвейка, значит! – осклабился балаганщик.
Азарь уставился ему прямо в переносицу.
– Э, – окликнул ересиарха Дрищ Ян и протянул лирообразные гусли с игровым окошечком, – слабо?
Азарь одарил его мрачным взглядом, и скоморох отстал.
– Мой сын стремительно идёт на поправку, – вклинился Лугин с поклоном, – он будет помогать по мере сил. Прекрасная Веселина уже говорила, что парень помогает со штопкой. Ещё он умеет писать и превосходно читает… гм… на скольких языках?
– На семи, – сказал Азарь.
– О! – Инош воздел вверх палец. – Надо ж сирина покормить!
Азарь вздрогнул и напрягся. Инош истолковал его реакцию по-своему.
– Ты не боись, приятель! Да, люди про них многое болтают, но на самом деле сирины безобидны, можешь мне поверить. Вот давай-ка ты и будешь за ней смотреть.
– Господин Инош! Мой сын ещё не до конца оправился, он может в пути споткнуться и упасть. Нехорошо, если корм для птицы изваляется в траве. Или вовсе разольётся. Смотря чем вы там собрались её кормить. Давайте лучше я…
– Я справлюсь! – непослушными губами вымолвил Азарь.
– Вот и славно! – балаганщик хлопнул в ладоши и, чуть привстав, пихнул Лежана в плечо. – Собери там по-быстрому.
Зазывала кивнул и, отправив в рот последний кусок хлеба, скрылся в вагончике.
Лугин вцепился в руку Азаря.
– Не ходи!
Ученик пристально посмотрел на философа.
– Почему?
– Ты ещё слаб. А они, говорят, людей зачаровывают.
– Ну, ты же слышал, что сказал господин Инош, – Азарь по-прежнему не сводил с учителя глаз. И взгляд этот, казалось, видел старого философа насквозь. – Слухи о сиринах весьма преувеличены. Кстати, а почему я узнаю, что в труппе есть сирин, только сейчас?
Лугин надулся и ничего не ответил.
Тем временем вернулся зазывала с почерневшим от копоти глиняным горшком. Перелил туда часть похлёбки, накидал в узелок хлеба с луком и торжественно вручил это всё Азарю. Кажется, Лежан всё делал исключительно торжественно и с большой помпой. Профессиональное – не иначе. Потом зазывала принялся объяснять, как кормить вещую птицу, но Азарь его перебил:
– Да-да, знаю!
Ересиарх встал. В последнее время от него никто не ждал такой прыти. Чуть качнувшись в сторону, калека тем не менее устоял. Он практически вырвал у зазывалы из рук снедь и пошёл к фургону.
– Стой, болезный! – со смехом окликнул его Лежан. – Туда! – зазывала указал в противоположную сторону, и Азарь развернулся на пятках. – Во как проняло бедолагу! – довольно оскалился Лежан.
Лугин сжал кулаки. Старый философ очень внимательно следил за тем, как Азарь подходит к фургону с вещей птицей. Как ученик всё вернее замедляет шаги, точно ему приходится продираться сквозь невидимые путы.
Фургон был самый маленький из всего поезда. Вместо обычной накидки, натянутой на железные дуги, на телегу было поставлено что-то коническое, отдалённо напоминающее шатёр.
Руки стали ватными, ног Азарь уже давно не чуял. С каждым шагом он всё сильнее сжимал узелок и горшок, чтоб ненароком не обронить. Он шёл, а фургончик с сирином, казалось, становился всё дальше. А потом он вдруг сам собой оказался прямо перед носом.
Азарь отогнул полог шатра. Сначала поставил на телегу еду, потом влез сам. Внутри было ещё более душно, чем на улице. Царил мягкий полумрак. В середине в кованом прорезном стакане теплился масляный фонарь. Пол телеги был выстлан старыми, поеденными молью коврами и забросан подушками. Всюду валялись перья.
Азарь подобрал еду и успел сделать шаг, прежде чем увидеть её.
Сирин подняла изумрудные глаза и часто задышала. При этом её пушистые ресницы затрепетали, как это обычно бывает, когда пытаешься сдержать слёзы.
– Молиба? – сказал Азарь и не узнал своего голоса.
– Добронрав!
Она разрыдалась. Он всё-таки выронил горшок с узелком.
Добронрав
– Добронрав!
Он вздрогнул, но не смог сказать ни слова.
– Добронрав!
Во рту всё пересохло. Ладони стали влажными. Он вдруг почувствовал, что вот-вот упадёт в обморок.
– Добронрав, чёрт бы тебя подрал!
Наконец он нашёл в себе силы и посмотрел на господина учителя.
– Ты что, спать тут вздумал? – дьяк, которого отец нанял, чтобы обучить сына грамоте, стоял весь красный от злости и гневно сжимал гусиное перо.
Мальчишка втянул голову в худые острые плечи.
– Епифан Радомилович, простите меня! Я вчера умаялся на ратоборстве, всю ночь ноги судорогой тянуло, не спал вовсе. Простите, Епифан Радомилович, я не нарочно!
Дьяк побледнел.
– Судороги – это сиречь от крови застоявшейся! – он воздел палец вверх. Добронрав похолодел – он уже понял, куда клонит наставник. – Во время упражнений мышцы забиваются кровью, отчего неправильный ток её. Отсюда и судороги. Но есть одно вельми могучее средство от забившейся крови. Пожалуйте, милостивый государь, на правку.
Дьяк любезно указал на лавку вдоль стены.
Добронрав сглотнул. На лбу выступил пот. Мальчишка медленно встал и на негнущихся ногах дошёл до скамьи. Развязал пояс, потом завязки на портах и с голой задницей растянулся во весь рост. Зажмурился.
Дьяк подошёл к бочке, где в солевом растворе вымачивались тонкие гибкие пруты. Вынув, он стряхнул излишнюю влагу и подошёл к мальчишке. Тот закусил кулак.
– Десять ударов для начала. Считай. Вслух.
Розги свистнули.
– Раз!
Свист.
– Два! Три!
На шестой раз мальчишка выгнулся в спине и упал. Лёжа на полу, он заскулил и свернулся клубком.
– Не считается. Ты не сказал. Лезь назад, и продолжим.
Глубоко дыша, Добронрав собрал последнюю волю в кулак и влез на лавку.
– Шесть! Семь! Восемь!
Дьяк бил размашисто, с оттягом. После каждого удара мальчишка извивался ужом, но из последних сил держался, чтобы не упасть и чётко выговаривать слова.
– Девять! А-а-а! Десять!
Дьяк бросил розги обратно в воду. Утёр рукавом трудовую испарину. И вернувшись за стол, сказал как ни в чём не бывало:
– Продолжим. Поторопись, пожалуйста, у меня ещё дел вдосталь. Не сидеть же мне весь день с таким неучем, как ты.
Добронрав натянул портки и, не завязывая, дотащился до своего стола. Сел. Перед ним лежало две стопки: одна с берестой, другая с пергаментом. Рядом стояла чернильница, из которой торчало четыре пера. На концах они были заточены по-разному, чтобы рука привыкала к разным способам письма. Сегодня они повторяли саньтарский алфавит.
– Итак, – сложив руки на столе перед собой, чинно заговорил дьяк, – империя Саньтар в те годы достигла своего наивысшего расцвета и занимала весь Мырьский континент. Она была столь велика, что имела аж две столицы. Представляешь! – Епифан Радомилович постепенно входил в раж. Он всё активнее жестикулировал. На щеках вновь проступил румянец, только теперь от удовольствия. – Северную и южную. Южная столица находилась там, где теперь Мыс Теи и Анея. Город назывался Поконь. И ничего общего с конями тут нет. Принято считать, что город назывался так благодаря тому, что в южной столице находился самый большой на континенте храм жрецов-молчальников. Они хранили своё молчание в честь великого божества саньтарцев – кое, безусловно, являлось ложным божеством – по имени Эзеот. Эзеот почитался по всей империи. Саньтарцы считали его старшим сыном верховного божества…
Добронрав слушал учителя через слово. У мальчишки ужасно болела задница, и ощущение было такое, будто он сидит верхом на раскалённой сковородке прямо в дедеровой кузнице. По внутренней стороне бёдер что-то текло – не то пот, не то кровь. Не то он обмочился.
Скорее всего, всё вместе.
– …Арралун. Это был великий храм солнца. Паломники и подношения стекались туда со всего материка. Особенно на урродогерей, или как-то так… Э, Добронрав, ты меня слушаешь?
Мальчишка старательно закивал.
– Хорошо, – удовлетворённо закрыл глаза дьяк и снова понёс свою чушь про погибшую империю, на месте которой теперь стояли неревские земли, чудские, псеглавские, да какие только не стояли. В империи Саньтар одна южная столица была по размерам примерно как княжество Лихоборское.
Добронрав шмыгал носом и рукавом стирал слёзы, которые так и лились градом. Он ничего не мог с собой поделать. Мальчишке хотелось реветь в голос от обиды и несправедливости. Он ведь не врал учителю – действительно не спал всю ночь. Наставник Ратибор Ослябьевич так загонял под вечер, что ноги не гнулись.
А ещё Добронраву хотелось выть от того, что он ни с какого боку не понимал, для чего ему учить всю эту белиберду про давно почившую империю. Зачем тревожить прах мертвецов? И зачем вообще знать про них, если самой Саньтар уже не было так давно, что и названий городов никто не помнил, кроме столицы?
С грехом пополам Добронрав дослушал наставника и, когда урок закончился, поклонился по чину и вышел.
На лавке, где он сидел, осталось кровавое пятно.
* * *
Добронрав шёл через широкий двор, держа под мышкой связку деревянных мечей разной длины. Всюду была суета. У будки брехала собака. Челядинки хлопотали по своим делам. Время от времени на пути попадались княжеские дружинники. Они кивали Добронраву на ходу и спешили дальше. Богатый двор замыкался высоким резным забором, где в достатке была символика Храмовых скал, лики святых и даже четверостишья из саптиентии.
За забором вразвалочку гуськом шли пятеро парней с удочками и красивая девица с ведром. Они щурились от палящего солнца и еле слышно о чём-то переговаривались. Поравнявшись с Добронравом, они остановились и окликнули его.
– Эй, мученый, пойдёшь с нами на рыбалку?
Мученый – так они звали Добронрава, и от этого прозвища хотелось удавиться. Сперва его звали учёным, потому что мальчишка всё время учился. А когда не читал и не писал, то постигал воинскую науку. Свободного времени у него не было. Добронрав учился, учился и ещё раз учился. А однажды острая на язык Фрезия обозвала его «ученый-мученый», и прицепилось.
У Фрезии отец был странный сам и потому назвал дочку странным заморским именем. Но уж лучше странный, чем такой, как у Добронрава.
– Какая ему рыбалка! – выпалила девчонка. – Смотри, он уже улов тащит!
Все заржали и пошли дальше.
– Пока, мученый! Гляди, стрел не налови!
Добронрав смотрел им вслед. Щёки покраснели, на скулах играли желваки. Он запрокинул голову, сдерживая навернувшиеся слёзы. Мальчишка знал: чтобы не разреветься, нужно сделать несколько глубоких вдохов и выдохов. Это уймёт сердцебиение. Но почему-то не помогало.
Добронрав всё смотрел вслед весёлой компании и понимал, что всё-таки расплачется, если вот прямо сейчас, сей же миг не отвернётся и не пойдёт своей дорогой. Он всё понимал и не мог ничего поделать.
Постепенно компания скрылась за пригорком, и теперь только острые концы прутов-удочек слегка торчали будто бы из-под земли. Взгляд Добронрава скользнул вниз и зацепился за густые кроны дубовой рощи. Исполинские деревья росли одно к другому. Размеры некоторых из них поражали воображение. Это была самая большая и старая лихоборская дубрава. Деревья там росли так тесно, что в роще даже в самый ясный день всегда царил полумрак.
Было в этом что-то зловещее и притягательное.
– Даже не думай туда ходить, – раздалось поблизости.
Мальчишка вздрогнул и повернулся. Перед ним стояли двое – дьяк Епифан и незнакомый поп. Говорил, конечно же, наставник Добронрава. Он высился над мальчишкой, уперев руки в бока, и гневно дырявил его взглядом.
– Это место дедера, – веско обронил дьяк, и священник перекрестился накосую.
– Да, – вымолвил Добронрав, – я знаю.
– Будь благоразумным отроком. Батюшка у себя?
Добронрав пожал плечами. Дьяк пристально на него посмотрел долю мгновения, а потом за руку поволок попа в сторону терема. Добронрав проводил их хмурым взглядом и поплёлся дальше.
На задворках его ждал Ратибор. Он был главный в личной дружине отца и заодно учил Добронрава воинским премудростям. Когда отец просил его об этом, то настоял, чтобы Ратибор «выжал из пацана все соки, но сделал его воином, не чета другим». И Ратибор выжимал все соки.
– Здорово, дядька Ратибор!
– Ага, и тебе не хворать! Чего нос повесил?
– Да! – мальчишка дёрнул плечом. – Плохо спал.
– Мм, – понимающе протянул дружинник. – Знаешь, как говорил наш воевода…
– Тяжело в учении, легко в бою, – терпеливо повторил Добронрав.
– Именно! – улыбнулся Ратибор. Он был хороший мужик. Даже действительно понимал мальца, но слово отца – закон. – Так и быть, сегодня чутка спущу тебе. Только бате не говори! – он заговорщицки подмигнул. – Разминайся.
– Угу. Я, пока шёл, размялся.
– Нет. Давай так, чтоб я видел.
Добронрав бросил мечи и принялся грести прямыми руками вперёд, будто плыл.
– Эт-то что ещё такое? – нахмурился учитель.
– Простите, Ратибор Ослябьевич!
Добронрав тут же подобрал деревянное оружие и унёс в сторонку. Там он бережно положил мечи в тенёк.
– Вот то-то, – одобрительно покивал Ратибор. – Имей уважение к своему оружию. Однажды оно спасёт тебе жизнь.
Добронрав отчаянно не понимал, за что уважать какую-то полосу железа, или в данном случае дерева, которую он выбрал сегодня, чтобы огреть кого-то по голове? Но прикинулся, что всё понял.
– Меч – первый друг для воина, – продолжал наставлять Ратибор. – Некоторым редким клинкам даже дают собственные имена.
Добронрав это знал. Меч его отца звали Лют, и иногда Добронраву казалось, что свой меч папа любит больше, чем его.
Мальчишка разминался от кончиков пальцев на руках, потом выше – кисть, локоть, плечи. Кистям уделялось особое внимание, поскольку именно на них ложилась основная нагрузка при работе с любым длинномерным оружием, будь то меч или кистень. Даже если это деревянное оружие. Добронрав уже понимал, что завтра на уроке Епифана ему вряд ли удастся удержать тонкое писало.
Дальше разминалась шея, грудные мышцы, тазовые и ноги.
– Сегодня тренируем силу удара на балде, – заявил Ратибор.
Балдой назывался кожаный мешок с песком, который висел под козырьком старого амбара, что отец Добронрава выделил для воинских упражнений. Мешок крепился только сверху, поэтому по мере того, как по нему наносились удары, начинал раскачиваться из стороны в сторону с каждым разом всё сильнее. В конце концов, его движение становилось настолько размашистым, что, когда меч сталкивался с балдой, клинок отскакивал. Вместе с Добронравом.
Но это действительно походило на послабление, потому как Ратибор мог объявить вместо балды поединок. Ощущения при столкновении с тренировочным мечом наставника были примерно такими же, как и с мешком, – тупая вибрация, отсушающая всю руку до плеча, – так ещё и удары сыпались со всех направлений.
– Какой меч брать? – спросил мальчишка.
– Полуторник.
– Спасибо! – Это тоже было своего рода послабление. Полутораручный меч при желании можно было держать как одной, так и двумя руками, что экономило силы. Одноручный приходилось держать только в одной. А если она уставала, то перекладывать в другую, что помогало совсем ненадолго. Двуручник одной рукой удержать уже не получалось вовсе. Даже несмотря на то что деревянный бастард был значительно легче своего боевого аналога, из-за его длины при столкновении с балдой меч вылетал из рук, если держать его в одном кулаке. Да и если двумя – обычно тоже.
Короче, биться с балдой полуторником Добронраву было удобнее всего.
Взяв меч обратным хватом – клинком к низу, мальчишка потащился к снаряду.
Из кухонь высыпала ребятня черни. Мальчишки и девчонки лет по двенадцать, как и Добронрав. С заливистым смехом они принялись охаживать друг друга мокрыми полотенцами и дружески обзываться.
Добронрав стоял перед балдой и с обидой смотрел на них. Деревянный клинок лежал в руке вдоль предплечья.
Из окна кухни высунулась челядинка. Она была вся красная и потная. Волосы торчали в разные стороны из-под засаленного цветастого платка. Баба пригрозила ребятне кулаком и отправила воды натаскать. Те двинули к колодцам всей толпой, всё ещё смеясь и сражаясь на ходу.
Добронрав вздохнул и от души врезал балде по диагонали.
Следивший за ним Ратибор грустно покачал головой.
* * *
В горнице было душно. Царили пряные запахи приправ, жаркого и пива. Пиво лилось рекой. Рекой же лились тосты, здравицы и славления. Славили, конечно же, главного виновника торжества – Велюру Богумиловича, собственноручно завалившего на сегодняшней охоте могучего тура.
Велюра и сам здорово смахивал на быка. На толстой широкой шее сидела крупная голова с красным носом картошкой и бородой лопатой. Крепкими, похожими на волосатые сосиски пальцами он разрывал мясо и молодецки бросал в рот. Тут же подхватывал большую пузатую кружку, сделанную на манер бочки, и выливал в глотку сразу половину. Потом он выкрикивал что-нибудь навроде: «Всё равно в земле лежать, дай за титьку подержать!» — и хватал жену жирными руками. Та безропотно сносила, ожидая, когда муж успокоится или отвлечётся на что-то другое.
Столы стояли покоем[1]. Между ними дудели в жалейки с сопилками и били в барабаны личные скоморохи Велюры. Сам Велюра был лихоборским боярином, да не из последних. Он ходил в славные сражения, ещё когда Владимир – нынешний князь Лихобора – от мамкиной титьки оторваться не мог. Ратными подвигами и лихостью Велюрка Твердолобый заслужил наследственный титул и всё своё немалое состояние. А Твердолобым его окрестили потому, что по молодости Велюра любил врубаться с двумя секирами в стену щитов. Он цеплял одним топором за один щит, другим за другой и рвал их в стороны. А после тотчас же бил головой в нос кому-нибудь из щитников. Бил много и часто, пока однажды не получил копьё с той стороны. Выжил, какое-то время, наученный горьким опытом, одёргивал себя и берёгся. А потом махнул рукой и заработал головой с ещё большим азартом.
После четвёртого тяжёлого ранения, когда через полгода он наконец-таки смог ходить не под себя, Велюра Твердолобый понял, что пора остепениться. Так он сошёл на мирную землю и стал Велюрой Богумиловичем – богатым и уважаемым боярином Лихобора.
– Что, малой, гордишься?
Добронрав согнулся под тяжестью мясистой пятерни, которая легла ему на плечо. Посмотрел наверх. Мужик был смутно знаком, но ни имени, ни того, кто он вообще такой, Добронрав не вспомнил. И на всякий случай кивнул.
Мужик сел рядом. Поёрзал, удобнее устраивая задницу на лавке, а потом стукнул по столу здоровенной кружкой, каку самого Велюры.
– Да, таким папкой можно гордиться.
Добронрав понял, что опять надо кивнуть, и кивнул. Хотя на самом деле он совершенно не понимал: чем тут можно гордиться? Жрать в три горла, пить, как не в себя, и прилюдно выказывать неуважение к своей женщине? Или с толпой дружков загонять единственное животное, которое в панике отстало от своих? Может, когда-то отец Добронрава и был великим воином, но сейчас всё его величие ушло в величину языка.
– Эх, братец, батяня у тебя, да…
