– Да… – согласился Добронрав не то с уважением, не то с грустью.
– Не робей! – мужик огрел парня по спине, чем вышиб из него дух. – Ты тоже таким будешь! Даже ещё круче. Ей-ей! – и, запрокинув голову, вылил остатки пива прямо в глотку. Громко рыгнув, мужик подмигнул парню.
Добронрав выдавил улыбку. А по спине пробежали мурашки.
– Да вот же он! Вон-вон! – воскликнул хозяин терема. Добронрав вдруг понял, что отец тычет пальцем в его сторону, и тотчас захотелось щучкой уйти под стол. Несколько голов быстро повернулись в его сторону. А боярин продолжал: – Мой сын. Старший. У Ратибора учится.
Мужики, что сидели вокруг Велюры, уважительно закивали. У Добронрава запылали уши.
– Добронрав, мальчик мой! Встань, пожалуйста, и подойди к своему старику!
Ловя на себе взгляды, мальчишка поплёлся к отцу.
– Вот он какой, мой богатырь, – отец с гордостью положил ладонь сыну на плечо, совсем как тот мужик до этого. – Ратибор его гоняет, как не гоняли даже меня! – Мужики снова уважительно загудели. – Двоих твоих заломает с лёгкостью.
– Ой ли! – воскликнул тот, что сидел справа от отца. – Ты, Твердолобый, ври, да не завирайся. Пацан, сразу видно, хват! Но чтоб моих заломать, да ещё двоих! Воробьи стреляные, лиха повидали.
– Такого лиха, как мой сын, они ещё не видали! – расхохотался Велюра. – Помяни моё слово, мир ещё узнает моего Добронрава!
– Всё! – воскликнул всё тот же мужик, с которым спорил отец. – Этому кретину больше не наливать!
– Что?! – взревел Велюра и с размаху ударил кулаком по столу. Звякнули приборы. Три кубка упало, разлив вино. – Ты, козёл старый, смеешь сомневаться в моём сыне? В моих словах?! А ну, вели своим…
Одесный довольно осклабился и похлопал в ладоши. Тут же к Добронраву двинулись двое в лёгких конопляных рубахах с короткими рукавами. Наверняка их обрезали специально, чтоб девки могли видеть узловатые мышцы, коими бугрились руки и плечи. На квадратных подбородках росла жидкая не то щетина, не то бородка.
Они напали согласованно, не сговариваясь и не предупреждая противника. Добронрав ушёл в сторону интуитивно, почти случайно. У него всё ещё болел зад от розог Епифана Радомиловича, и словно этим больным местом мальчишка почувствовал момент атаки. Он нырнул первому под руку и, крутнувшись на пятке, угостил того пинком, который наставник Ратибор Ослябьевич называл «подсрачник».
Толпа загоготала.
Второй обхватил Добронрава сзади. Чуть присев, мальчишка тычком таза заставил «стреляного воробья» податься вперёд и встать в неудобное положение. Потом ловко сбросил хватку и, не поворачиваясь, ударил локтем в голову. «Стреляный воробей» отлетел и, перегнувшись через стол, свалился по ту сторону.
Гости восторженно ревели и в азарте бились об заклад. Одни спорили на то, сколько двенадцатилетний мальчишка протянет против опытных бойцов, другие – насколько крепко бойцам достанется от ученика Ратибора.
– Давай, сын! – ревел Велюра. – Покажи этим ублюдкам, где раки зимуют! Ату их! Ату!
Добронрав услышал это и встал как вкопанный. В упор уставился на отца.
– Что остановился? Давай! Мочи их, гадов! Мочи!
Бойцы воспользовались его замешательством и навалились сразу с двух сторон. Тут же скрутили и ногами вперёд поволокли в сторону выхода.
– Ты что творишь?! – ревел Велюра. – Перестань меня позорить и выпутывайся! Сопротивляйся, мать твою!
Всё время, пока его несли, Добронрав пристально смотрел на отца. Когда воины неизвестного мужика с хохотом выставили его за дверь, мальчишка сжал кулаки и тихо взвыл. Надо сказать, что смеялись и шутили вояки по-доброму, как над боевым товарищем, но для двенадцатилетнего пацана в тот момент хуже унижения и придумать было нельзя.
В сердцах он перевернул кадушку с водой и вышел на улицу.
Тучи низко ходили по небу, но дождя как будто не предвиделось. Пахло свежестью и скошенной травой. Из терема доносились звуки пьяного веселья, нестройный гул жалеек. Судя по звуку, пищики пошли вразнос.
Добронрав многое знал о музыкальных инструментах. Иногда, если у него вдруг появлялась свободная минутка, мальчишка бежал к личным скоморохам своего отца. Когда они были пьяны, то давали поиграть гусли или жалейки. Если на старого глумца Звонаря находила глубокая тоска, то в такие моменты он мог даже начать учить Добронрава чему-нибудь. И это были единственные уроки, которые мальчишке приходились по сердцу.
Жаль только, Велюра и слышать не хотел о том, чтобы его сын – ЕГО СЫН! – стал каким-то, прости господи, музыкантом. А то и, не дай Господь, скоморохом. Его сын должен был стать воином, и только воином. Великим. Таким, чтоб после смерти о нём легенды слагали. Чтоб отец мог гордиться. А в дудочки свистеть – каждый дурак может.
Сам Добронрав нет-нет да мечтал о том, чтобы топтать сыру землю с котомкой за плечами и гуслями под мышкой. Сколько всего интересного можно было бы увидеть и узнать!
Сколько друзей он мог бы себе найти.
Звуки из терема на миг стали громче, а потом снова притихли. Это вышла на крыльцо мама. Она набросила на плечи цветастый платок и села рядом.
– Не злись на отца, он любит тебя.
– Как зверушку. Я видел, он так же хвастался перед охотой, как хорошо выдрессировал арапейских волкодавов.
– Ну, ты чего? – мама нежно улыбнулась и прижала сына к себе. – Как это тебе только в голову пришло? Ты – отцовская гордость. Каждый мечтает о таком ребёнке, как ты.
Добронрав насупился, но промолчал.
– Правда. Ты же у нас такой молодец. Умный, послушный. Наставники тебя хвалят…
– Я устал, мам. Я ничего не делаю, только учусь, учусь, учусь, учусь, учусь, учусь, учусь…
– Ну-ну, тихо, мой хороший. Ну что ты?
Добронрав плакал, уткнувшись в материнскую понёву. Арта Микуловна нежно гладила сына по голове.
– Хорошо, давай я попробую упросить отца, чтоб завтра устроил тебе свободный день?
Мальчишка тотчас поднял голову и почти с ужасом уставился на мать.
– Думаешь, получится?
– У женщин есть кое-что, чем можно убедить мужа, – загадочно улыбнулась мама.
Добронрав так обрадовался, что сразу же испугался: а ну, как с отцом это «кое-что» не сработает?
* * *
Ранним утром Добронрав стоял там, где он уже давно не чаял появиться, – на берегу Смолянки. Смолянка – маленькая речушка, которая разделяла Лихобор на две неравные части. Грунтовыми водами она выходила из Ниствы, прорывалась на поверхность в Лихоборе, а потом плавно возвращалась под землю, впадая в Велигорский океан уже оттуда.
Кроме него, на берегу было ещё пятеро парней с удочками и красивая девица с ведром. Они появились тут ещё засветло и кое-что успели наловить. Теперь они с удивлением таращились на Добронрава.
– Тебе чего, мученый?
– Можно попробовать? – сказал он, кивнув на удочку.
Парни переглянулись.
– Ну, попробуй.
Добронрав подкрался на цыпочках, словно боялся спугнуть удочку. Взял её и, сев на замшелый камень, уставился на поплавок из берестяного кубика.
Парни переглянулись, а потом принялись рассаживаться вокруг него, всё ещё не веря своим глазам.
Фрезия осторожно приблизилась к Добронраву и ткнула ему в плечо веточкой.
– Слышь, мученый, а ты это чего? А?
– Ничего, – ответил тот.
– А ты чего тут забыл?
– Рыбачу.
– А…
Какое-то время все молчали.
Добронрав сидел и с видом счастливейшего из людей наблюдал, как береста качается на волнах. Все остальные смотрели на него.
Приближался полдень, берег Смолянки наполнился и другими людьми, а Добронрав так и сидел. Почти не двигался и не отводил взгляда от поверхности воды. Наконец он заметил, что на него все смотрят, и смутился.
– У меня нет друзей. Можно я иногда буду гулять с вами?
Парни многозначительно переглянулись.
– Можно, – кивнул самый низкий из всех по кличке Жжёный. Он был рыжий, щербатый и слегка шепелявил. Совсем чуть-чуть. – Но в нашей ватаге только самые отчаянные головорезы. Мы готовимся на следующее лето попытать счастье в дружине. Поэтому у нас все дела – опасные.
– Не забоишься? – тут же подхватил второй.
Добронрав замотал головой.
– Папка меня тоже в дружину хочет. Он у меня боярин. Может, и вам пособит.
– До этого ещё дожить надо, а ты собираешься с нами гулять уже сейчас, – продолжал рыжий. – Но так просто в нашу ватагу не попасть!
– Мы очень крутые! – поддержал второй. Этот был долговязый и худой, с землистого цвета кожей. На упыря чем-то смахивал, но кличка у него была Медок.
Девица вдруг надула щёки и отвернулась. Добронраву показалось, что она кашляет. Или чихает.
– Что я должен сделать?
– Доказать своё бесстрашие! – отчеканил Жженый.
– Доказать, что ты – мужчина! – поддержал Медок.
– Доказать, что ты не тряпка! – сурово обронил третий – Куница. Такой же хитрый и пронырливый, как и зверёк.
– Вспомнить всё, чему тебя учили дружинники твоего отца! – выпалил четвёртый, как там его?
– Ратибор? – немедленно уточнил Добронрав.
– И он тоже! – не растерялся четвёртый.
– Доказать, что ты достоин быть одним из нас! – закончил рыжий.
– Так что делать-то надо? – произнёс окончательно сбитый с толку Добронрав, и парни хитро переглянулись.
– Пошли.
И они пошли.
Оказалось, что для вступления в лихую ватагу Добронраву нужно сделать много всего странного.
Для начала ему нужно было поймать пять бабочек-пожарниц и съесть их. Добронрав посмотрел на своих друзей округлившимися глазами, но сделал это. Потом они все вместе лазали по чужим дворам и воровали там что-нибудь съестное. Старались выбирать такие, чтобы у хозяев не было денег на охрану, тогда пробираться было проще. Крали яблоки, грушу, какую-нибудь ягоду. Ещё лихая ватага из-за угла бросалась огрызками в прохожих. В основном, конечно, дело отводилось Добронраву, но и остальные не слишком отставали.
Мальчишка не понимал, каким образом все эти проказы докажут его мужественность, но ему было всё равно.
До этого дня Добронраву ещё ни разу не приходилось целоваться с полканами, вырезанными на воротах купца Лихослава. Никогда до этого он не ходил босиком по крапиве. И уж конечно, не подбегал к одинокому пареньку и резким движением не стаскивал с него портки.
Добронрав сам не ожидал от себя всего этого. Он и не знал, что способен на подобное. Да и вообразить такие глупости ему никогда бы не пришло в голову. Мальчишка пьянел от собственной бесшабашности быстрее, чем от любого, самого крепкого вина.
Вот она – долгожданная свобода! Ещё лучше, чем он себе представлял.
Для последнего испытания они явились к старой дубовой роще. Деревья здесь росли настолько широкие, что понадобилось бы семеро таких, как Добронрав, чтобы полностью обхватить ствол. Кроны громоздились одна на другую, ветви переплетались между собой, образуя огромную зелёную крышу, через которую даже свет пробивался с трудом и далеко не везде.
– Так, – азартно протянул Добронрав, потирая руки, – что мы будем делать здесь? Срубим дуб?
– Ты войдёшь в рощу, – буднично сообщил Жжёный. – Пробудешь там до вечера и выйдешь. Один. Мы подождём здесь.
Добронрав захохотал и ткнул рыжего кулаком в плечо. Тот сердито сдвинул брови, и мальчишка понял, что Жжёный не шутит.
– Т-то есть как?
– Вот так, – рыжий, напустив важный вид, с прищуром стал осматриваться по сторонам. – Ты думал, мы тут в игрушки играем? У нас есть серьёзное дело.
– Но все предыдущие задания…
– Все предыдущие задания, – перебил его заводила, – были, чтобы до тебя дошло, что ты способен на большее, чем протирать портки за столом со свитками. Ты – человек действия. Действуй.
Добронрав оторопело уставился на рыжего, не веря собственным ушам. Потом он посмотрел сначала на Куницу, потом на Медка, Ротаню, Лукошко… Все они отводили взгляд и мялись, как нашкодившие щенки.
– Хватит, Жжёный, – бросила Фрезия. – Пацан и так нормально себя показал. Это уже не смешно.
– А кто здесь шутит? – по слогам произнёс рыжий. Он не сводил с Добронрава жестокого взгляда. – Давай, мученый, последнее испытание – и ты мужчина. Ты один из нас. Или проваливай и оставайся мученым до конца дней.
Добронрав медленно перевёл взгляд на рощу. Дубы мрачно покачивались на ветру и чуть слышно скрипели. В глубине царил сумрак.
– Жжёный!
– Заткнись, Фрезия! Ну, мученый, давай!
Мальчишка сглотнул. Медленно, как на экзекуцию к дьяку Епифану Радомиловичу, он побрёл к дубраве. За спиной загудели парни, шёпотом о чём-то переговариваясь меж собой.
Туда, куда сейчас направлялся Добронрав, не ходил никто. В дубраве обитали сирины и алконосты, и ни один лихоборец в здравом уме ни за что не оказался бы там добровольно. Всякому было известно, что сирины зачаровывают людей своим сладким голосом до такой степени, что несчастные забывали, кто они и откуда. Для очарованного не оставалось иной доли, иначе как прислуживать сирину до конца своих дней. Человек не знал и не хотел знать ничего, кроме этого.
Но так было, если напороться первым на сирина. Алконосты же ненавидели людей до того, что убивали сразу, как только видели. Единственные, кого они не трогали, – это слуги своих крылатых собратьев. А точнее, сестёр. Сирины метили людей особым образом – оставляли на запястье небольшой шрам в виде галки или норальской буквы V. После того как знак оказывался на руке, у несчастного не оставалось обратной дороги.
Священники ничего не могли с ними сделать, а сами лихоборцы боялись приближаться к лесу вещих птиц. Сирины и алконосты нападали только в черте своей рощи, весь остальной мир их нисколько не интересовал, поэтому до сих пор никто не нанял ни ривов, ни рытников. За долгие века люди научились уживаться с волшебными существами и поняли, что худой мир лучше доброй ссоры. Просто не суйся в дубраву – и всё будет хорошо. Сиринам и алконостам же и вовсе, окромя своих деревьев, ничего на свете не было нужно.
Добронрав сделал несколько шагов и обернулся.
Все тотчас заткнулись и уставились на него. Парни мялись. Фрезия, стиснув зубы, прижала два кулачка к груди. Жжёный забиякой выгибал грудь и враждебно смотрел на Добронрава.
– Вы смеялись надо мной. Да?
Все молчали. Кто изумлённо, кто со смущением. Жжёный – с угрозой.
– Нет никакой бравой ватаги. Нет испытаний. Вас просто веселило заставлять «мученого» вытворять всякую ерунду. Верно?
– Иди в лес, мученый! – сказал, как плюнул, рыжий.
– Не ходи! – выпалила Фрезия.
Кажется, у неё из глаз выкатилась слезинка, но Добронрав не был уверен.
Из-за крон вверх взметнулись три тени, и бравая ватага мигом растянулась в траве. Добронрав вздрогнул и быстро повернулся назад. Исполинские птицы с человечьими головами медленно парили на огромных чёрных крыльях, улетая в сторону Траволесья. Добронрав проводил их взглядом и обернулся к дружкам. От страха они закрывали головы, как будто это могло защитить их от алконостов.
Сообразив, что опасность миновала, бравая ватага принялась медленно один за другим подниматься.
Добронрав тяжело дышал. Он хмуро наблюдал, как поднимаются из грязи те, кем ещё совсем недавно восхищался до щенячьего восторга. Бледные от ужаса, сгорбленные, будто готовые нырнуть в траву повторно. Даже Жжёного перекосило от страха. Наверное, он и сам это понимал, поскольку злился ещё сильнее.
– Что, мученый, зассал? – Рыжий стоял в полуприседе. Он будто бы всё ещё прятался за высокой травой. На Добронрава он кричал и делал резкие движения, как будто был готов в любую минуту сорваться и броситься на мальчишку.
Добронрав чуть не плакал. Его губы время от времени тряслись, но мальчишка титаническим усилием держал себя в руках.
– Конечно, это же не огрызками в прохожих бросать, – продолжал рыжий. – Ты мужик или нет?
– Жжёный, пошли, а? – сдавленно проговорил Куница. – Чёрт с ним. Они же щас вернутся. Или новые прилетят.
– Нас уже могли заметить! – вторил ему Медок.
– Цыц, я сказал! Значит, так, мученый. Если ты сейчас не идёшь в сраный лес, мы с парнями разворачиваемся…
– Слышь! – зашипела от возмущения Фрезия.
– Если ты сейчас не идёшь, – терпеливо повторил Жжёный, – мы и Фрезия разворачиваемся и уходим. И не дай тебе бог ещё раз попасться мне на глаза. Ну!
– Я не пойду.
– Ссыкло!
Добронрав показал неприличный жест. Рыжий заревел и бросился вперёд, но вся остальная компания повисла у него на руках. Видя, что его держат крепко и не дадут подойти к лесу слишком близко, Жжёный стал рваться ещё сильнее.
Добронрава трясло от страха. Он мысленно молился, чтобы парни всё-таки удержали безумца. Мальчишка с ужасом смотрел, как тот беснуется в руках друзей. Как краснеет лицо Жжёного не то от ярости, не то от напряжения. Не то от страха.
Сзади что-то хрустнуло, и это решило всё. Парни бросили рыжего и со всех ног припустили обратно к обжитым людьми концам Лихобора. Лишившись опоры, Жжёный от неожиданности рванул вперёд и вспахал носом землю. Парень встал и медленно утёрся кулаком. Посмотрел на струйки крови, стекавшей с костяшек на пальцы, и перевёл взгляд на Добронрава.
– Жжёный, пошли! – уговаривала его Фрезия. Тянула за руки. – Мне страшно!
Она смотрела на рыжего такими умоляющими и одновременно преданными глазами, что было совершенно ясно: Фрезия умрёт, но не двинется с места без Жжёного.
Как бы Добронраву хотелось, чтобы на него смотрели так же. Чтобы на него так смотрела Фрезия. Ну, что она – такая красивая, весёлая, живая – нашла в этом придурке? Сейчас она убедит Жжёного уйти, возьмёт его за руку и уберётся подальше от дубрав сиринов и алконостов. А его – Добронрава – снова будут ждать душные, пропахшие воском и пергаментом стены кельи дьяка или монотонный скрип балды, раскачивающейся на толстой верёвке. Ни друзей, ни приятелей. Ни девушки.
У Добронрава не было ничего.
Мальчишка зажмурился, и две слезы одна за другой скатились по щекам. Открыв глаза, он встретил довольный оскал Жжёного – тот всё видел. И Добронраву захотелось провалиться на месте.
За спиной снова что-то хрустнуло. Жжёный усмехнулся и позволил Фрезии себя увести. Добронрав долго смотрел им вслед, пока парочка не скрылась. Потом он обернулся к дубраве, но в лесу как будто всё было спокойно.
И тогда мальчишка дал себе расплакаться. В горячке он пнул ногой высокую траву. Потом ещё раз и ещё. Добронрав бил её, пинал, рвал и бросал так далеко, насколько позволяли утомлённые после балды мышцы. Потом он сел на землю, закрыв лицо руками, и ревел до тех пор, пока не упал на спину полностью без сил. Его всё ещё сотрясали спазматические всхлипы, но слёз уже не было. Добронрав смотрел, как по небу плывут пушистые белые облака.
– Небо такое прекрасное потому, что там нет людей, – прохрипел он себе под нос.
Пролежав так ещё некоторое время, Добронрав встал и принялся отряхиваться. После того как закончил, он ещё долго смотрел в сторону жилых концов Лихобора и не двигался с места. Вздохнул. Медленно, точно боялся увидеть что-то жуткое, повернулся к дубраве.
Сжал кулаки.
– Эти задания для того, чтобы ты понял, что можешь больше, чем сидеть за письмом, – Добронрав, как запомнил, повторил слова Жжёного. – Ты можешь, Добронрав?
И не давая себе опомниться, он быстро зашагал вперёд. Деревья шуршали кронами и пугающе быстро становились всё ближе. Против двенадцатилетнего мальчишки они казались такими огромными и могучими, что невольно замирало сердце.
Добронрав перешагнул невидимую черту, которая отделяла волшебную рощу от остального Лихобора, и поёжился. Вдруг стало как-то прохладнее и темнее. Старые деревья скрипели сами по себе даже тогда, когда ветра почти не было. В густых кронах кто-то нет-нет да носился туда-сюда. Из темноты квакали какие-то существа, но не лягушки. Лягушки так не квакают. Мох под ногами вспучивался и рвался, если на него наступить. Иногда после этого тонкой струйкой брызгала мутная жижа.
Мальчишка с ужасом разглядывал, как толстые ветки одного дерева сплетались с другим, образуя целые мостики, по которым такой парень, как Добронрав, сумел бы пройти без проблем.
Мальчишка чувствовал себя очень маленьким и ничтожным. Он ощущал неотступное, всеобъемлющее, гнетущее присутствие тайны. Лес хранил множество секретов. Десятки леденящих кровь историй ходили об этом месте, и никто не знал наверняка, что из этого выдумка, а что случилось на самом деле. И наверняка здесь было много такого, о чём никто так и не узнал.
«Даже не думай туда ходить, – припомнил он слова наставника Епифана. – Это место дедера».
– Ладно тебе, Епифан Радомилович, – срывающимся голосом произнёс Добронрав, – дубрава как дубрава. Ничего особенного. Ничего.
Мальчишка шёл по замшелой тропе, которая то сужалась, почти полностью исчезая, то раздавалась так, будто по ней ежедневно кто-то ходил. Под ногами стелился мох, то и дело похрустывали широкие корни. Было так тихо, что, когда дул ветер, шорох листьев над головой казался оглушительным. Но это сверху, в самой же роще никакого ветра не было. Воздух был застоявшийся.
Когда дорога сужалась или пропадала совсем, молодая поросль подлеска подступала очень близко и царапала плечи острыми тонкими ветками. Норовила ткнуть в глаз.
Тропу перебежал какой-то зверёк. Добронрав не успел разглядеть его как следует, но был совершенно уверен, что ничего подобного он не видел никогда до этого.
Постепенно пробираясь вглубь дубовой рощи, Добронрав стал замечать, как по земле стелется низкий рваный туман. Становилось всё холоднее. В лесу темнело быстрее, чем в городе, и мальчишка буквально кожей чувствовал, как вокруг сгущается мрак.
Снова ветер зашумел в кронах.
Где-то далеко раздался шум ломающихся веток и громкий треск, словно через лес на полном ходу проламывается что-то большое. Мальчишка окаменел и, тяжело дыша, принялся осматриваться по сторонам. Добронрав почувствовал, как струйки пота медленно стекают за шиворот. Совсем рядом что-то истошно заорало, а потом утихло так же неожиданно, как закричало. Сверху вновь раздался какой-то шорох. Ветки закачались, и вниз посыпались листья.
Мальчишка ощутил, как кожа покрывается маленькими пупырышками, а волосы на загривке встают дыбом.
Туман тем временем всё поднимался. Сначала он скрывал только ступни, облачённые в тонкую кожу сапог, теперь поднимался выше колен. Вдалеке какие-то птицы заверещали ужасными голосами, которые временами напоминали человеческий крик.
Добронрав решил, что посмотрел уже достаточно и с него хватит. Мальчишка сначала попятился, не отрывая взгляда от тёмной чащи впереди, потом круто развернулся и быстро пошёл, почти побежал в ту сторону, откуда явился. На ходу он постоянно оглядывался, отчего спотыкался и едва не падал. Дыхание сбилось. Парень то и дело рукавом стирал со лба пот, от которого уже щипало глаза.
Листва по-прежнему сыпалась на голову, как будто сверху, где-то очень далеко, среди сплетения ветвей кто-то пробирается следом. Добронрав чувствовал на затылке чей-то жадный взгляд и надеялся, что это кто угодно, только бы не алконост.
Наконец туман поднялся выше головы и заключил мальчишку в почти непроглядный белый кокон, откуда можно было увидеть только смутные очертания ближайших деревьев. Что делало их ещё зловещее.
Над головой пронеслось что-то тёмное.
Добронрав пригнулся, обхватив голову руками, тварь пролетела мимо и исчезла в тумане. Со всех сторон что-то ухало и квакало. Вдалеке показались какие-то зеленоватые огоньки, которые медленно парили и исчезали в серовато-белой хмари. Дубрава будто наполнилась жизнью, сама стала ею, воплотившись неведомым, непостижимым существом.
Если бы подул пусть слабый ветерок, он бы хоть немного развеял туман, и тогда Добронрав смог бы что-нибудь разглядеть. Но здесь, среди густой поросли дубов, непролазных засек из кустов и прелого валежника, ему неоткуда было взяться.
Вдалеке снова кто-то истошно завизжал. Потом вопль сменился ужасающей какофонией безумного смеха разных голосов, а потом превратился в плач. От него у Добронрава кровь стыла в жилах.
Он пробирался вперёд медленно, осторожно, шарил руками перед собой, чтобы сослепу на что-нибудь не наткнуться, на ветку, например, и не выколоть себе глаз. Было холодно, но вся рубаха Добронрава насквозь промокла от пота и противно липла к телу. Он так сосредоточился на опасностях, подстерегавших сверху, что почти не смотрел под ноги. И споткнувшись о высокий корень, растянулся во весь рост.
Судя по звуку, кто-то носился мимо, то справа, то слева. А то казалось, что и вовсе за спиной, над самым ухом. Мальчишка уже был даже рад, что туман скрывает от него нечто, способное издавать такие звуки и так быстро бегать.
Добронрав поднялся на четвереньки и прополз так несколько шагов, пока из тумана медленно и плавно не выплыл могучий шершавый ствол. Тогда мальчишка развернулся и прижался к нему спиной. Взгляд метался из стороны в сторону.
Внезапно ему показалось какое-то движение справа. Поворачиваться туда было слишком страшно, поэтому Добронрав присматривался, насколько позволяло боковое зрение.
Через какое-то время парень понял, что там действительно кто-то есть. Он таится, скрытый ватными завихрениями тумана, и ждёт. Или медленно подбирается всё ближе.
Добронрав стиснул зубы, чтобы не закричать. Он понимал, что даже если там действительно кто-то есть, а это, без сомнения, было так, то, возможно, этот кто-то так же плохо видит его – Добронрава – или пока не видит совсем. И поддавшись страху, мальчишка мог выдать себя криком с головой.
Время тянулось ужасно медленно. Добронрав до боли напрягал глаза, чтобы увидеть, кто же прячется за сероватой завесой. И есть ли там вообще хоть кто-то, или это всё-таки воображение играет с ним злые шутки.
Добронрав не понял, в какой момент, но вдруг из тумана стало проступать лицо. Это была девушка. Круглолицая, прямой нос, выразительные губы. Скоро мальчишка смог лучше разглядеть огромные глаза глубокого изумрудного цвета.
Девица в ужасе, но с интересом рассматривала парня, и у Добронрава отлегло от сердца – это не алконост. Всем известно, что алконосты – это огромные птицы с чёрным оперением и человеческой головой. И ещё алконосты все мужчины. По крайней мере, про женщин-алконостов никто не рассказывал. А это была просто девчонка, которая каким-то образом, скорее всего, случайно, попала в дубраву вещих птиц и заблудилась.
Добронрав выдохнул с облегчением и улыбнулся. Он сам не ожидал, но улыбка вышла совершенно искренняя – такая красивая была незнакомка, что при взгляде на неё улыбка так и просилась на губы.
Сообразив, что её разглядывают, девушка отступила назад и вновь почти скрылась в тумане. Она медленно обходила Добронрава по широкой дуге, ни на миг не отрывая взгляд. Шла она как-то странно, слегка подпрыгивая, как будто у неё что-то с ногой. Возможно, девица была ранена.
Парень разлепил непослушные губы. Он хотел спросить, верно ли, что она тоже заблудилась. Может, её надо как-то успокоить. Но так и не смог вымолвить ни слова. Всё это время Добронрав сидел абсолютно неподвижно – боялся спугнуть незнакомку.
Видимо, это помогло, поскольку девушка отважилась выйти на несколько шагов вперёд. Прекрасные изумрудные глаза снова обрели чёткость. Вместе с ними из тумана плавно проступила высокая красивая грудь, которая почему-то была голой, и нежные плечи.
Взгляд парня заметался между двумя соблазнительными холмиками. Во рту тотчас пересохло, и мальчишка облизал губы языком, который показался шершавым, как наждак.
Девушка сделала ещё один шаг, и Добронрав вдруг понял, что изящные плечи плавно переходят в большие сизые крылья, а под грудью постепенно пробиваются и уходят ниже перья такого же цвета.
Внутри у Добронрава всё оборвалось. Он покрылся потом ещё сильнее прежнего и задрожал. Мальчишка вжался спиной в шершавую кору дуба и продолжал давить, как будто надеялся провалиться сквозь него.
Это была сирин.
Она словно почувствовала его страх и приблизилась ещё на несколько шагов. Добронрав увидел мощные птичьи ноги, четырёхпалую ступню и загнутые когти на пальцах. Он вдруг явственно представил себе, каково будет ощутить их на собственной шее, и в горле застрял ком.
Сирин прищурилась и чуть склонила голову набок. Нахмурилась.
– Ты боишься? – пропела она сладким голоском, чудеснее которого Добронрав ничего в своей жизни не слышал.
Мальчишка решил, что нет смысла врать, и кивнул.
– Меня?
– Да, – выдохнул он, всё сильнее вжимаясь в дерево. Отчего спина и затылок уже начинали болеть.
Сирин хихикнула, как обычная озорная девчонка. Совершенно неожиданно это немного успокоило Добронрава. Какого дедера какая-то девка над ним смеётся? Даже будь она трижды волшебной птицей, всё равно, как она смеет? Он – сын знатного боярина! Да не где-нибудь, а в самом Лихоборе! Поэтому парень нахмурился и наконец оторвал спину от дуба.
– Что смешного?
– Ты забавный. Никогда раньше не видела людей.
– Я тоже. Ну, то есть не людей, конечно, – сиринов, – вздохнул Добронрав. И только теперь до него по-настоящему начало доходить, что он и правда впервые видит настоящую птицу сирин! Возможно, он первый за годы или десятилетия, кто в Лихоборе говорил бы с этой чудесной птицей. От этого становилось одновременно жутко и волнующе. В хорошем смысле, как волнуешься перед тем, как получить подарок на именины. Кровь закипала в жилах.
Птицыдева снова начала обходить человека кругом, рассматривая с ног до головы. Перед ней сидел худой долговязый парень. Короткая светлая шевелюра стояла дыбом, что придавало ещё большей схожести с соломой. Голубые глаза от страха были размером с блюдце.
Добронрав тоже с удивлением рассматривал крылатую девчонку. От головы и до грудины она была человеком, на вид лет шестнадцати-восемнадцати. Распущенные светло-русые волосы свободно спадали за плечи. Несмотря на то что в затянутом туманом сумрачном лесу стояла почти темень, перья, которые покрывали всё остальное тело сирин, временами немного поблёскивали и отливали зелёным.
Взгляд мальчишки метался туда-сюда, не зная, на чём сосредоточиться. Ему хотелось смотреть на всё разом: на фантастическое тело огромной птицы, на чудесную и вполне человеческую грудь или на божественно прекрасное лицо. Остановился на втором.
Сирин это заметила и посмотрела вниз.
– В чём дело? С ними что-то не так?
Добронрав понял, что его раскрыли, и покраснел до корней волос.
– Что? – испугалась сирин. – Тебе плохо? Ты сейчас умрёшь? Ты весь красный! Это нормально для людей? Вы меняете свой цвет в зависимости от времени дня? А ты не лопнешь сейчас, как перезрелая ягода? Это было бы фу. А как люди умирают?
Она наконец замолчала и на всякий случай отошла подальше.
– Твои… – Добронрав указал пальцем.
– Груди? – подсказала птица.
– Да!
– А что с ними?
