– Неглупо, – одобрил Эриной. – Но знай: долго ты в этом городе не проживёшь.
– И не собираюсь, голубчик. Этот город и так уже опостылел мне. В нём не может быть того, кто мне нужен.
У порога она бросила нож, вонзив его в пол, и скрылась за дверью.
Это ещё не было бы унижением, говорил себе Эриной. Сумасшедшая девка отказалась от милости копьеносца – что долго думать о дуре?
Однако потом случилось что-то странное. Он спал с женой, и всё было у них как обычно, то есть, прямо сказать, вяловато… однако среди ночи он вдруг проснулся от дикого возбуждения, сразу же разрядившегося. Жена глядела на него с удивлением, и он осознал, что выкрикивал имя Алайи не только во сне. Он чувствовал себя, как юнец, застигнутый за постыдным занятием.
Летта, разумеется, ничего не сказала. Попробовала бы рот открыть! Но в самом Эриное что-то надломилось. Никогда в жизни он не чувствовал себя так жалко.
Чувство это лишь усилилось впоследствии. Эриной и вправду мог сделать то, что пообещал Алайе, и ей бы мало не показалось, но беспричинный арест грозил неприятностями по службе. Слишком много внимания уделяет царь соблюдению буквы закона. Или, если говорить прямо, слишком старательно заигрывает с ликейской чернью. Бывало, даже бродяг приходилось отпускать, стоило кому-нибудь из горожан, даже самому ничтожному, за них поручиться!
Нет, решить дело с Алайей следовало обходным путём. Обвинение в колдовстве было бы самым надёжным вариантом, однако ни Гифрат, ни Держатель Небесных Ключей не пожелали поддержать копьеносца. О, эти сильные мира сего! – они всегда забывают, на чьих плечах зиждется их благополучие, кто стоит стеной между ними бурным морем черни!
Эриной был взбешён.
Он уже готов был рискнуть и сделать всё своими руками, когда ему помог счастливый случай в лице Клита – как говорили, слабоумного дурачка. Жалкая жизнь его получила достойное завершение, дав Эриною рычаг, которым он перевернул весь городской квартал.
Он догадывался, правда, что если бы обвинение в колдовстве исходило от него, или от любого другого из гипареев, горожане не преминули бы сунуть палку в колесо и, пожалуй, действительно вступились бы за ведьму. Но в данном случае обвинение исходило от них!
Возникла, правда, другая сложность. Теперь любая попытка довести дело до суда воспринялась бы как вмешательство гипарейской власти. К какой бы страшной казни ни проговорили Алайю, народ останется недоволен. А народное недовольство в своём квартале Эриною было совсем не нужно.
Не нужно было ему в своём квартале и самосуда. Пришлось копьеносцу обернуться искусным оратором, чтобы горожане сами сообразили расправиться с ведьмой вне городских стен, да ещё в тот день, когда на воротах стояли надёжные стражники из копья Эриноя.
Дальше всё шло само собой – и шло прекрасно, пока не появился проклятый охотник…
Почувствовав боль, Эриной опустил глаза и увидел, что ногти его впились в ладони – так сильно он сжал кулаки.
Он перевёл взгляд на чёрный квадрат окна.
Алайя всё ещё жива. Она теперь с ним с чудаком, где-то там, в тиши гор.
Она где-то там…
***
К вечеру они прошли не больше сорока стадиев[2 - Стадий, стадия – мера расстояния, обычно оцениваемая в 600 шагов. В Колхидоре стадий равен 194 метрам.]. Алайя была слаба, ей часто требовался отдых, да и дорогу Хорса выбрал нелёгкую – зато на ней можно было не опасаться погони.
Он развёл костёр в укромной лощине, сварил чечевичную похлёбку. Алайя без особой охоты съела свою порцию и молча приняла протянутое ей одеяло.
Глядела, как и весь день, в сторону.
Её равнодушие, наконец, задело Хорсу.
– Послушай, женщина, я не жду особенно бурной благодарности за то, что спас тебя от смерти, но и неприязни не понимаю. Не хочешь сказать, в чём дело?
– Не думай, что я не благодарна… просто у меня нет сил благодарить.
– Я уже сказал: дело в другом. Объясни, что со мной не так.
– Ни один камень не попал мне в нос. Всё тело ломит, но нюх по-прежнему хорош. И я почувствовала, чем от тебя пахло.
– Чем же?
– Благовониями. Теми, которые воскуряют в храмах… и теми, которыми пользуются продажные женщины. Ты был в святилище, а потом у шлюхи. Человек помолился, потом поразвлекался… Сложно понять, что на уме у такого человека. Но ведь я не спрашиваю…
– И напрасно, потому что всё просто. Я был в святилище, но не нашёл там ответов на свои вопросы. Это меня расстроило, и я пошёл искать развлечений. Шлюху в Ликенах найти намного проще, чем веру. Как видишь, никаких загадок.
– Да, это не загадка, а разгадка. Я так и думала: ты сам не знал толком, что делаешь, когда вмешивался в расправу. Не правдолюбие тебя толкнуло защитить меня, а скверное настроение.
– Может, и так. С правдой я, пожалуй, не всегда в ладах. Но в конечном счете, я совершил правильный поступок, разве нет? Души предков наставили меня на благое дело.
– Ты в этом уверен?
– Что за вопрос? Моя жизнь была залогом того, что ты не ведьма.
Она пожала плечами.
– Не хотелось бы тебя расстраивать, но я и в самом деле ведьма.
– Этого не может быть! – воскликнул Хорса.
– Думай как знаешь.
– Наверное, ты не творила чёрного колдовства? Да, видимо, так. Души предков не дали бы мне победы в неправом деле.
Алайя кивнула. Было непонятно, подтверждает она предположение Хорсы, или просто не хочет разговаривать, и он решил, что она просто ещё не пришла в себя после того, как поглядела в лицо смерти.
– Спи. Набирайся сил. Нам предстоит ещё долгий путь.
Он лёг поближе к огню и закрыл глаза, но сон не шёл. Тихонько принюхавшись, он действительно ощутил исходящий от одежды слабый запах. Алайя не ошиблась – но, проклятье, какое ей дело?
Храмовая площадь лежала за Внутренней стеной. Ходить туда не возбранялось никому, но из простых охотников, вроде Хорсы, мало кто любил появляться в кварталах знатных горожан, где богачи и даже их рабы глядели свысока, а стражники – с неизменной подозрительностью.
Обычно Хорса выбирался в Ликены раз в три-четыре месяца, одалживая осла у соседа Терши, чтобы отвезти заготовленные шкуры, кабанье мясо и поделочную кость.
На этот раз он отправился в город не в урочное время, неся на спине всего одну скатку шкур.
В первый день, навестив скупщика, он всё же побродил по лавкам, купил немного крупы и соли, отрез ткани. Но на утро второго дня отправился за Внутреннюю стену.
Всебожественный храм был своего рода городом в городе. Стена, именуемая Храмовой, по высоте и толщине могла соперничать с Дворцовой. В центре возвышалось над прочими постройками святилище Солнца Благословенного, от него лучами расходились дорожки, присыпанные жёлтым песком и обсаженные кипарисами, они вели к святилищам других вер. Пройти к ним можно было, только миновав главный храм – роскошное круглое здание, обнесённое колоннами, украшенное богатой росписью. Над покатой крышей его сиял золотой диск, вознесённый на шпиле.
Хорса поклонился диску и свернул направо. Дорожка привела его к приземистому срубу, лишённому всяких украшений. Святилища ардов не бывают роскошными.
Вдоль дальней стены стояли семь деревянных кумиров – изображения Пращуров-Хранителей, почитаемых всеми ардами. В середине высился каменный алтарь.
В святилище было пусто и тихо, в узкие окна вливался приглушённый кронами деревьев свет.
Хорса поклонился алтарю и кумирам.
– Да будут благословенны имена предков, – прошептал он, становясь на колени и прикасаясь к висящей на груди букилле. – Отец мой Рекша, праотец Сараша, и вы, славные пращуры, и вы, Хранители, благословите меня, недостойного Хорсу. Молю, дайте знак! Пусть я не достоин ответа – но хотя бы знак, что можно что-то исправить! Почему всё в жизни идёт не так? Мне не нужно было уходить из Кидрона, верно? Какой из меня солдат… Мне нужно было жить как все и погибнуть вместе с другими, тогда бы ничего не случилось… Но что же делать теперь?
Слева раздался шорох одежд. Хорса резко обернулся и увидел священнослужителя. Он встал и поклонился, и только тут заметил, что на груди у жреца висит не букилла, а золотой диск.
– Не смущайся, – сказал тот. – Служитель храма предков заболел, вот я и присматриваю здесь. Твоя молитва меня тронула. Если хочешь, я выслушаю тебя.
– Ты человек иной веры.
– Солнце равно светит всем, независимо от веры, и нам предписано заботиться обо всех. Знаешь ли, чаще всего люди ищут в храме не богов, а мудрых наставников. И это правильно. Зачем докучать богам, если можно найти добрый совет?
– Не знаю, какой совет помог бы мне, – вздохнул Хорса. – Исправить уже ничего нельзя. Я хочу только знать, простят ли меня души предков, или я навсегда отвержен… Как может на это ответить служитель иной веры?
– Извини, но мне показалось, ты жаждешь услышать кое-что другое. Что именно тебя гнетёт?
У жреца Солнца было приятное, располагающее лицо и живые глаза. Хорса, помедлив, ответил:
– Грехи.
– Ты совершил зло? Можно ли его ещё исправить?
– В том-то и дело, что нельзя.
– Тогда ты не должен терзать себя.
– Не могу же я сам простить себе собственные грехи! – удивился Хорса.
– Почему нет? – мягко спросил жрец – Плохо совершать злое дело, плохо не исправить содеянное, если это возможно. Но хуже всего – вечно корить себя. Так поступают люди, которым просто нравится чувствовать себя виноватыми.
– Как же мне чувствовать себя, если я действительно совершил непоправимое зло?
– Вот почему трудно разговаривать с иноверцами – у каждого из вас своё представление о добре и зле. Что-то разрешено, что-то запрещено… Суть истины ускользает ото всех. Лишь мудрость Солнца учит: нет света без тьмы, нет добра без зла. Грехи – неотъемлемая часть каждого человека, без них мы не были бы сами собой. Однажды некий великий жрец – его имя, боюсь, ничего тебе не скажет – рассматривал солнце через закопчённые стёкла. И знаешь ли, что он обнаружил? На солнце есть пятна! Чёрные пятна на ослепительном солнечном диске! Само благословенное светило несёт на себе частицы тьмы! И это правильно и мудро, ибо всякое зло может обернуться добром, стоит лишь посмотреть на него с другой стороны… Какие именно грехи ты совершил?
– Я бросил Кидрон, своё родное селение, и ушёл в солдаты. И не вернулся, когда покинул армию. Хотел жить один.
– Что же в этом плохого? – улыбнулся жрец. – Все мы ищем для себя лучшей доли.
– Два года назад Кидрон был разорён. Почти все погибли.
– Разве ты один мог что-нибудь изменить? Тебе не терзаться нужно, а благодарить судьбу за то, что отвела от тебя смерть. И благодарить себя – за то, что решился порвать с той жизнью, которая тебя не устраивала. Все мы должны слушать голос своего естества…
– Естества? – воскликнул Хорса.
Кажется, для жреца было неожиданностью гневное возмущение в его голосе. Охотник вздохнул и сказал:
– Ещё мне довелось напасть на безоружных. Мне показалось, что они совершали гнусное деяние…
– А в действительности они его не совершали?
– Это я не знаю до сих пор, – признал Хорса.
– Тем более нет причин терзать себя, – ласково проговорил служитель Солнца. – Мы не в ответе за то, чего не знаем. Что ещё ты считаешь своими грехами?
Хорса с горькой усмешкой покачал головой и сказал:
– Довольно, жрец. Я мог бы назвать тебе свой самый отвратительный поступок, но не хочу услышать, будто в нём не было ничего страшного или позорного. Прощай.
– Жаль, – вздохнул тот. – Ведь не от меня ты отворачиваешься, а от самого себя.
– Я был бы рад, если бы мне это удалось.
Каждый раз, бывая в городе, он проводил ночь или две с женщинами. Собираясь в храм, он отказался от этой привычки, но теперь, миновав Внутреннюю стену и спустившись к Рыночной площади, взял первую же, которая предложила себя.
У неё было усталое лицо с каким-то затёртым выражением; груди и бёдра одрябли. Чувствовалось, что зарабатывать на жизнь таким образом ей осталось года два от силы.
– Что ты знаешь о грехе? – спросил он её.
– Всё, голубчик, – заученно улыбнулась она, прижимаясь к нему.
– Я не об этом. Что такое грех вообще?
– Вся моя жизнь.
– И что ты с этим делаешь?
– Ничего, как и все.
– А про пятна на солнце ты слышала?
Этот вопрос почему-то очень рассмешил женщину.
– Голубчик, позволь красотке Ильхе развлечь тебя. Ильха знает, что делает, когда промышляет по утрам. Один час – и ты на весь день избавлен от дурных мыслей! Идём же, голубчик…
***
Дом Хорсы отделяли от Ликен пять дней пути, но с Алайей они могли превратиться в неделю. Девушка выздоравливала на глазах и тяготы дороги выносила с изумительной стойкостью, и всё же она не могла потягаться с бывалым охотником. Горные тропы нелегки, а Хорса шёл напрямик, срезая изгибы дороги и обходя человеческое жильё. Слежки он больше не замечал, но рисковать не хотел.
Вечером третьего дня они поднялись на Мигенский хребет – отросток одного из могучих отрогов великого Ордона, увенчанного сверкающей короной вечных льдов. Этот хребет отделял Пар-Ликею, северную часть обширной и плодородной Ликейской долины, от долины Мигенской, более суровой, лесистой и дикой.
С высоты хребта крепкостенные Ликены казались брошкой, скреплявшей лоскутный плащ Пар-Ликеи, окроплённой озерцами и рощами, расчерченной квадратами полей и виноградников. Выше зияла горловина Ликейских Врат – единственного прохода через Гипарейские горы, которыми великий Ордон разделил Колхидор и северные земли.
На юге терялась в дымке Сет-Ликея, преддверие необъятного Колхидора. А на западе темнела Мигенская долина, охваченная полукольцом неприступных скал Западного кряжа.
– Нам туда? – спросила Алайя. – Угрюмое место. Много дичи и мало людей… В самый раз для тебя, правда?
– Правда. Надеюсь, и тебе понравится.
– А если не понравится?
