Госпожа Антуан захлопала в ладоши:
– У меня будут красивые платья из Парижа?
Лицо императрицы посуровело.
– Дочь моя, – строго произнесла она, – да будет тебе известно, что твои туалеты должны не столько удовлетворять твои личные запросы, сколько служить средством завоевать сердца жителей страны, в которой ты царствуешь. Хорошенько запомни эти слова! Вот, Антуан, и все, что я хотела тебе сегодня сказать. Будь послушна, следуй моим советам, и твое счастье обеспечено.
– Я буду вам послушна, матушка, – покорно пообещала эрцгерцогиня.
Взгляд императрицы смягчился от волнения. Она притянула к себе дочь и поцеловала долгим поцелуем.
– А теперь иди, дитя мое.
Девушка вышла и, совершенно оглушенная, вернулась к себе в комнату, унося в памяти феерическое зрелище, которое нарисовала ей мать. Она выйдет замуж! Тысяча картинок вертелось у нее в голове, создавая образ чудесной страны. Но она не пыталась представить себе человека, которому была обещана.
Версаль, его двор, которому подражали, мелко и неудачно, все государи Европы начиная с Фридриха; Марли, Фонтенбло, Компьень, другие замки и дворцы, названия которых не удержались в памяти. Непрерывные праздники в этих дворцах, прекрасные женщины, одетые в самые роскошные в мире наряды; галантные и остроумные мужчины, чьи имена можно найти на страницах книг по истории. И все это будет у ее ног! Она будет самой красивой, самой нарядной, и малейшее ее желание будет тотчас исполняться.
– Я стану королевой…
Она бросила презрительный взгляд на мещанскую обстановку своей комнаты и скромные платья маленькой девочки, запачканные в играх и при выполнении домашних заданий. И вдруг увидела себя в зеркале. Мгновение она удивленно рассматривала себя, словно не узнавая, потом, отступив на несколько шагов, улыбнулась и сделала реверанс.
– Добрый день, ваше величество!
И, уносимая божественной легкостью, раскинув в стороны руки, полетела в танце…
Глава IV. Обучение
Программа, начертанная императрицей, начала воплощаться в жизнь. Ко двору прибыл аббат де Вермон. Госпожа Антуан, побаивавшаяся появления этого человека, напичканного знаниями и главными добродетелями, очень скоро признала, что могла попасть в гораздо худшие руки.
Суровый с виду аббат был скорее добрым малым. Скромный и хитроватый, он первым делом постарался завоевать симпатию своей ученицы. Он не слишком распространялся о религии, а больше развлекал занимательными историями. Госпожа Антуан расспрашивала его о французском дворе, он, не заставляя себя упрашивать, отвечал, ловко придавая своему рассказу иронический оттенок и подчеркивая мелкие смешные недостатки людей.
Теперь девушка несколько прилежнее занималась учебой. Ради такой ставки, как французский двор, разумеется, стоило немного потрудиться. Однако не следовало требовать от нее слишком многого; она быстро уставала и становилась рассеянной.
Но это было не всё. Необходимо было привить будущей дофине французское изящество. Чтобы стать совершенной, принцесса должна была уметь прекрасно танцевать. Из Парижа быстро прислали Новерра, известного танцмейстера, который начал посвящать госпожу Антуан в секреты своего искусства.
Из Франции уже поступали туалеты, подчеркивавшие фигуру эрцгерцогини, оживлявшие цвет ее лица и открывавшие ей себя саму. Их опередил куафер, задачей которого было приручить в соответствии с модой ее белокурые волосы, которые раньше она носила, приподняв гребнем надо лбом.
После того как ее завили и нарядили, за кисти взялся художник Дюкро, присланный Людовиком XV в Вену специально, чтобы написать ее портрет.
Отныне госпожа Антуан трижды в неделю устраивала у себя карточную игру. Все зевали от скуки, но, поскольку следовали французской моде, присутствующие, за исключением нескольких самых знатных аристократов, не могли садиться, и все возвращались по домам с больными ногами.
Наконец 7 июня 1769 года императрица получила от Людовика XV письмо, которое ждала уже несколько месяцев:
«Мадам сестра моя. Я не могу больше откладывать выражение вашему величеству удовлетворения, испытываемого мною от намечающегося в ближайшее время брачного союза между эрцгерцогиней Антуанеттой и дофином, моим внуком. Я слишком нежно привязан к вашему величеству, чтобы не льстить себе надеждой о радости, которую она испытает от того, что я в этом смысле опережаю подобающее предложение…»
Испытала ли она радость? Неужели он мог в этом сомневаться? Да она едва сдерживалась, чтобы не расцеловать бумагу, которую держала в дрожащих пальцах и которая была результатом ее пятнадцатилетних усилий!
От радости Мария-Терезия, которая с некоторых пор увеличила количество празднеств и развлечений в честь своей дочери, решила с шумом отметить День святого Антония. 12 июня она организовала в замке Лаксенбург прием с охотой на цапель и угощением для народа. Когда же стемнело, был устроен фейерверк, где главной фигурой был дельфин[2], из ноздрей которого вырывались языки пламени.
– Что вы на это скажете, господин аббат? – спросил Кауниц стоявшего рядом с ним на террасе господина де Вермона. – Он очень горяч. Разве это не прекрасный символ для брака?
– Ваши слова да богу в уши, монсеньор! – ответил аббат, улыбаясь, и аккуратно перекрестился из предосторожности.
Карнавал 1770 года наполнил Вену празднествами и пирушками. На улицах гремела музыка, шумели маскарады. Простой народ и дворянство, чувствуя укрепление империи, демонстрировали радость. Союз с Францией позволял надеяться на продолжительный период жизни в мире и процветании.
Мария-Терезия устроила бал во дворце Каммерфест. Было семь часов вечера. Эрцгерцоги и эрцгерцогини открыли бал менуэтом. Придворные кавалеры танцевали с принцессами, а эрцгерцоги с назначенными императрицей дамами, список которых держал возле нее Пихлер.
Она сидела в конце зала на стуле, который был обтянут черным со времени смерти императора. Вокруг нее на почтительном расстоянии расположились на табуретах люди, которые не танцевали.
Привратник ввел нового гостя. Мария-Терезия подняла голову и узнала аббата де Вермона. Она жестом подозвала его.
Священник подошел. Его тяжеловатая походка выдавала простонародное происхождение. Он носил черные шелковые чулки и башмаки с пряжками, а под мышкой зажал шляпу. Его завитый парик венчала блестящая скуфейка. Черный камзол был застегнут на все пуговицы.
– Мне очень приятно видеть вас, господин де Вермон, – сказала Мария-Терезия. – Подойдите, возьмите табурет, присаживайтесь, и побеседуем немного, пока молодежь резвится.
Аббат с проявлениями величайшего почтения сел.
– Итак, мой дорогой наставник, – продолжала императрица, – что вы скажете о вашей ученице?
Священник прокашлялся, чтобы прочистить голос.
– Ее высочество, – сказал он, – обладает очаровательной внешностью, ее веселость и ум, ее характер и сердце прекрасны. Ей недостает лишь легкости выражения, чтобы продемонстрировать замечательные таланты, которые она унаследовала от своей августейшей матери…
Мария-Терезия искоса взглянула на собеседника:
– Прекратите льстить, господин аббат, я знаю свою дочь… Расскажите о ее учебе; она делает успехи?
– Она их действительно делает, мадам, но, по правде сказать, меньшие, чем мне бы хотелось. Однако ее добрая воля очевидна.
– Ей ничего нельзя спускать с рук, она нуждается в твердом руководстве. Итак, чего же вы достигли?
– Я начал с литературы и истории. Ее очень заинтересовало жизнеописание Генриха IV. Также она с удовольствием слушает мои рассказы на религиозные темы. Но ее орфография и чистописание не такие, какие я бы желал. Правда, я, возможно, бываю излишне суровым…
– Нисколько, милейший. Я не хочу, чтобы вы жалели мою дочь. Это в ее же интересах, и в моих.
– Должен сообщить вашему величеству, – продолжал аббат, – что я начал учить госпожу эрцгерцогиню геральдике и генеалогии различных фамилий, представленных в Версале…
– Это правильно… Я вижу, что госпожа Антуан не могла попасть в лучшие руки. Продолжайте, господин аббат, моя благодарность вам обеспечена… Но я вижу маркиза де Дюрфора; простите, что покидаю вас, мне необходимо переговорить с ним.
Мария-Терезия встала и направилась к французскому послу, разряженному мужчине лет пятидесяти, шедшему ей навстречу. Дипломат приветствовал ее, склонившись в глубоком парадном поклоне.
– Господин де Дюрфор, – сказала императрица, – я благодарна вам за то, что вы посетили этот вечер.
– Вашему величеству прекрасно известно, что в данном случае приятность соединяется для меня с исполнением моего долга.
– Коль так, проявите вашу дружбу ко мне, посещая все празднества, которые я буду давать в течение этого карнавала. Также я буду счастлива видеть вас на наших семейных собраниях.
– Как, мадам? Но подобная честь здесь никогда не оказывалась ни одному иностранному послу…
– Конечно, но я обращаюсь не к послу, а к другу.
– Ах, мадам, – воскликнул пунцовый от восторга Дюрфор, – я смущен такой честью!
Маркиз обвел взглядом зал, по которому двигались танцующие пары. Среди них госпожа Антуан, прекрасно причесанная и одетая, танцевала гавот Глюка.
– Никогда еще госпожа эрцгерцогиня не была столь очаровательна. Если бы мой возлюбленный король знал, что она такова, ему бы захотелось еще скорее увидеть ее.
– Должна признать, – сказала Мария-Терезия, – что танцы ей нравятся. Мне бы хотелось, чтобы так же обстояло дело со всем, что ей предстоит выучить. Но поговорим немного о наших делах, господин де Дюрфор. В каком они состоянии?
– В ближайшее время я получу проект брачного договора, который сразу же представлю вашему величеству, и мы назначим дату для подписания. Во Франции, от границы до Парижа, уже готовятся дороги, по которым проедет кортеж ее высочества. Ей хотят устроить достойный прием.
– Я очень польщена, господин де Дюрфор. Все идет благополучно, тем более что я тоже хочу сообщить вам превосходную новость. Пойдемте, не нужно, чтобы нас слушали чужие уши.
Императрица увлекла посла в оконную нишу.
– Мой дорогой Дюрфор, – сказала она, понизив голос, – то, что я сейчас вам скажу, очень важно. С сегодняшнего утра моя дочь женщина. Вы понимаете: настоящая женщина.
– Я вас понимаю, мадам…
– Таким образом, этот брак, которого, похоже, так боялись в Версале, не станет преждевременным. И как видите, она не испытывает никаких неудобств, смеется и прыгает, как обычно. Многие на ее месте почувствовали бы недомогание и остались бы в постели. Можете написать Людовику XV, что ему посылают принцессу, которая уже готова подарить трону здоровых наследников.
– Не премину, мадам. Я сообщу об этом важном событии уже в завтрашнем донесении.
– Благодарю, господин маркиз, – сказала императрица, протягивая дипломату руку, которую тот поцеловал, словно священную реликвию.
Глава V. Праздники и печали
Едва оставшись одна, госпожа Антуан сняла с груди золотой медальон, на котором был портрет дофина, ее будущего супруга. Секунду рассматривала его при свете канделябра. Ее полноватые губы сложились в обычную гримаску.
«Решительно, – подумала она, – он неплох».
Но обрамление портрета заинтересовало ее сильнее. Портрет принца окружали бриллианты, инкрустированные в эмаль. Она пересчитала их дрожащим пальцем:
– Семьдесят! И какие крупные!
Она опустилась на стул. Голова гудела от приятной усталости.
– Господи! – сказала она. – Как же это забавно – выходить замуж!
Празднества шли уже много дней и должны были продлиться еще неделю.
Накануне, 15 апреля 1770 года, в день Пасхи, маркиз де Дюрфор совершил официальный въезд в Вену. Из окна особняка графини фон Траутманнсдорф, ее обер-гофмейстерины, госпожа Антуан вместе со своей сестрой Кристиной любовалась прохождением процессии: сто восемнадцать дворян, великолепно одетых за счет Людовика XV, сорок восемь карет, запряженных каждая шестеркой лошадей, а в середине процессии два экипажа французского посланника, облицованные золотыми панелями, обитые изнутри синим и алым бархатом, такие роскошные, что даже у Кауница, гордившегося своими экипажами, не было ничего подобного.
Сегодня, в шесть часов, пред всем двором, ее руки попросили официально. Госпожу Антуан позвали в аудиенц-залу. С разрешения матери и императора Иосифа II она взяла из рук французского посла письмо дофина и портрет этого юного принца, который фрау фон Траутманнсдорф тотчас же прикрепила к ее корсажу. Затем двор переместился в зрительный зал, чтобы посмотреть представление комедии Мариво и балета Новерра…
И церемонии пошли одна за другой. На следующий день, на торжественном приеме, госпожа Антуан на Евангелии и распятии отреклась от своих прав австрийской принцессы. И чтобы загладить печаль от этого необходимого акта, император Иосиф дал в своем Бельведерском дворце большой ужин, а затем бал-маскарад и фейерверк, на которых присутствовали три тысячи гостей.
18 апреля маркиз де Дюрфор устроил праздник в своем Лихтенштейнском дворце. Все улицы, по которым проследовал его кортеж, были украшены разноцветными фонариками. После ужина в саду внезапно вспыхнула постройка в двадцать семь туазов[3] в высоту, изображавшая храм Гименея; потом танцевали двенадцать часов без остановки.
19-го, с наступлением темноты, одетая в платье из серебряной ткани, госпожа Антуан прошла через двойной ряд гренадеров в церковь августинцев, чтобы сочетаться браком по доверенности. Эрцгерцог Фердинанд представлял особу дофина. Монсеньор Висконти, папский нунций, благословил кольца и дал брачное благословение.
Госпожа Антуан стала дофиной. Она смеялась, танцевала, опьяненная своей чудесной судьбой, и не замечала, что по мере того, как проходили дни, взгляды Марии-Терезии, обращенные на нее, становились все печальнее.
Было утро 21 апреля. Запоздавшая весна, подгоняемая резким ветром, робко теснила тучи в небе. Перед дворцом растянулся кортеж, который должен был увезти госпожу Антуан: более трехсот лошадей, сотня экипажей.
Мария-Терезия и дофина были одни. На императрице был платок, повязанный под подбородком; кружевная накидка колыхалась по сторонам ее лица, словно два крыла. Отяжелев от полноты, увеличивавшейся год от года, она, опираясь на трость, подошла к дочери.
Девушка смотрела на мать. Императрица постарела. Время и заботы власти стерли и лишили жизни черты ее лица, а ведь некогда она считалась красивейшей принцессой Европы. На щеках остались следы оспы, от которой она едва не умерла два года назад, но ее лоб, высокий и чистый, живость голубых глаз говорили о сохранившихся у нее уме, воле и рассудительности. Госпожа Антуан вздрогнула. Ей показалось, что она впервые видит свою мать, и вдруг она разом ощутила всю цену того, что должна потерять.
– Матушка, – простонала она, – почему я должна вас покинуть?
– Такова судьба, дитя мое, – сказала императрица, – ты должна стать супругой и, если будет угодно Господу, матерью. Но послушай меня, я должна дать тебе несколько важных советов… Когда ты будешь в Версале, не забывай, чем ты обязана своей родине. Помни, что я поручаю тебе задачу очень важную и благородную: укрепить и поддерживать наше сердечное согласие с Францией, от которого зависит безопасность и процветание Австрии. В лице Фридриха мы имеем опасного соседа, он храбр, но хитер и коварен. Ты должна мешать интригам, которые он ведет в Париже.
– Но, матушка, – пролепетала госпожа Антуан, встревоженная масштабом возлагаемой на нее миссии, – как я смогу добиться того, чего вы желаете?
По лицу Марии-Терезы пробежала печальная улыбка.
– Это не так трудно, как ты полагаешь. Тебе достаточно будет завоевать сердца Людовика XV и твоего супруга. Если ты будешь им дорога, они не захотят огорчать тебя, когда им предложат предпринять что-либо против интересов Австрии.
– В таком случае будьте уверены, дорогая матушка, – воскликнула дофина, – что ради этого я не упущу ни единой возможности!
– Я благодарна тебе за твои добрые намерения, Антуан, но твоя задача, возможно, будет не всегда простой. Для начала постарайся понравиться принцессам, дочерям Людовика XV, они не любят Лотарингский дом и были противницами твоего брака; также будь любезна с госпожой Дюбарри. Эта женщина могущественна; не унижая себя, ты можешь несколькими ловкими словами превратить ее в союзницу.
– Я постараюсь, – сказала девушка.
Она была настолько исполнена доброй воли, что готова была пообещать что угодно.
– Аббат де Вермон и князь Штаремберг будут сопровождать тебя до Версаля, – вновь заговорила Мария-Терезия. – В Париже ты найдешь моего посланника, графа де Мерси-Аржанто; это преданный слуга и верный друг, ты будешь слушаться его, как меня; он никогда не подаст тебе дурного совета. Слушайся мужа, будь с ним ласкова. Особенно постоянной будь в отправлении религиозных обязанностей. А еще берегись, как дьявола, всех этих новых идей, которые пытается ввести в моду господин Вольтер; они – гибель для монархий… Но сейчас не время читать тебе мораль, дитя мое; все мои советы записаны в «Наставлении», которое тебе передаст аббат. Читай его каждый месяц.
– Я буду читать его каждую неделю, матушка.
– Так много я от тебя не требую, Антуан… Также я написала Людовику XV, чтобы он не удивлялся твоей живости, твоим капризам и твоей взбалмошности. Ты хорошая девочка, у тебя доброе сердце, но к тебе нужно относиться снисходительно… да, очень снисходительно… – Голос императрицы дрогнул; она усилием преодолела волнение: – Что ж, прощай, мое дорогое дитя. Давай посмотрим друг на друга. Возможно, мы больше не увидимся…
Она прижала дочь к себе. Госпожой Антуан вновь овладела печаль. Она была уже не принцессой, которую ожидает трон, а слабым маленьким ребенком, покидающим, возможно навсегда, свою мать. Она разрыдалась:
– Матушка! О, матушка!
Мария-Терезия легонько оттолкнула ее:
– Иди, дочка, пора…
Дофина, пятясь, сделала несколько шагов, и вдруг мать вновь протянула руки. Она бросилась к ней.
– Антуан, – сказала императрица, – мое сердце будет бдеть над тобой издалека, и, если однажды ты почувствуешь себя несчастной, вспомни обо мне…
Глава VI. Передача
7 мая показался Рейн и французская земля.
Для официальной передачи дофины французские власти, которым было поручено ее встретить, выбрали островок на середине реки, напротив Келя. Они построили там пятикомнатный деревянный домик. Госпожа Антуан и ее свита вошли в часть, отведенную австрийцам. Тут же придворные дамы начали раздевать девушку, чтобы затем облачить ее полностью во французскую одежду. С нее сняли плащ, шляпу, нижнюю юбку.
– Я должна снять всё? – спросила она.
– Всё, ваше высочество, – ответила княгиня Паар.
– Даже сорочку?
– И сорочку тоже.
– О! – возмущенно воскликнула она. – Значит, я не сохраню ничего, что напоминало бы мне о родине?
– Даже платок. Этого требуют этикет и обычаи, – заявила княгиня, решительно спуская чулки своей госпожи.
Госпожа Антуан вздохнула и скрестила руки на груди. Она была совершенно обнаженной. Женщины залюбовались ее изящной стройной фигуркой, маленькими грудями с розовыми сосками, атласными переливами янтарной кожи.
– Поторопитесь, – сказала дофина. – Мне холодно.
На нее торопливо надели новую одежду, шелковую и льняную. Когда ее наконец привели в порядок и напудрили, князь Штаремберг вошел и открыл другую дверь.
– Ее высочество дофина! – объявил он.
Вся австрийская свита перешла в центральную комнату, где уже находилась французская делегация: граф де Ноай, господин Буре, секретарь кабинета короля, и господин Жерар, поверенный в иностранных делах. Госпожа Антуан подошла к установленному на возвышении посредине зала алому бархатному креслу и села в него.
Граф де Ноай тотчас начал чтение актов о передаче:
– Почетное поручение, кое королю, моему господину, угодно было поручить мне, наполняет меня благодарностью к его доброте. Для меня большая честь…
Дофина не слушала этот дипломатический язык. Она не могла оторвать взгляд от большого гобелена на стене напротив нее, изображавшего сцену ужасной резни: пылающий дворец, молодая красивая женщина, извивающаяся в горящей одежде, рядом с ней мужчина с гневным и отчаявшимся лицом протягивает руки к лежащим на земле зарезанным детям, а в это время в небо возносится запряженная драконами колесница.
– Что изображает эта сцена? – спросила она шепотом у княгини Паар.
– Мадам, это история Ясона и Медеи.
Тут девушка вспомнила трагическую легенду о Медее, которая подстроила гибель Креусы, своей соперницы, и подожгла дворец любовников, после чего зарезала собственных детей от Ясона у него на глазах.
Госпожа Антуан вздрогнула. Не было ли изображение этого несчастливого брака, завершившегося в огне и крови, дурным предзнаменованием? Уже перед самым ее отъездом Мария-Терезия обратилась за советом к Гасснеру, врачу-ясновидцу, который лечил все болезни наложением рук:
– Скажите, Гасснер, что вы видите в будущем? Будет ли моя дочь счастлива?
– Мадам, – ответил кудесник, – на каждую спину найдется свой крест.
Разве не совпадают мрачные приметы? А граф де Ноай тем временем закончил свою речь. После этого все члены австрийской свиты прошли перед эрцгерцогиней и, поцеловав госпоже Антуан руку, удалились, чтобы больше не вернуться.
Девушка еле сдерживала слезы. Когда княгиня Паар последней покинула комнату, дофина посмотрела по сторонам: она осталась одна среди чужих людей и напрасно искала лицо друга.
– Если ваше высочество позволит, – произнес граф де Ноай, – я представлю дофине ее двор.
Перед принцессой один за другим склонялись граф де Соль-Таванн, капитан ее почетной стражи, гранд Испании; граф де Тессе, ее главный конюший; шевалье де Сен-Совёр, командир отряда гвардии…
– Госпожа графиня де Ноай! – объявил привратник.
Подошла старая дама, несгибаемо прямая, с хмурым лицом. Дофина в душевном порыве бросилась ей на шею.
– Ах, мадам, – воскликнула она, – как я рада вас видеть! Если бы вы знали, как я готова всех вас любить!
Шокированная статс-дама отступила на шаг и сделала реверанс.
– Ваше высочество не подумали, – заявила она строгим голосом, – что этикет не дозволяет подобных вольностей.
Госпожа Антуан прикусила губу и, похолодев внутри, пробормотала:
– Простите, мадам, я больше не буду.
Представления продолжились: герцогиня де Виллар, гардеробмейстерина; герцогиня де Пикиньи, маркиза де Дюрас, графиня де Майи…
Дофину смущали взгляды этих незнакомых людей, с любопытством рассматривавших ее.
– Мадам, – произнес наконец граф де Ноай, – церемония окончена. Страсбург ждет вас.
Дверь, ведущая во Францию, открылась, и госпожа Антуан шагнула навстречу своей судьбе.
Глава VII. Встреча в лесу
Она въехала в Страсбург под проливным дождем. Маршал де Контад встретил ее под триумфальной аркой, под грохот орудийных залпов салюта и звон колоколов. Празднично разодетые страсбургцы выстроились на ее пути живой изгородью. Для дофины представили комедию, затем был большой обед, за которым последовали бал и ужин.
На следующий день она отправилась в собор. Перед главными воротами ее приветствовал молодой прелат в пурпуре.
– Кто это? – спросила она герцогиню де Пикиньи, чье приятное лицо сразу вызвало у нее доверие.
– Луи де Роган, – ответила молодая женщина, – коадъютор его преосвященства архиепископа Страсбургского, своего дяди.
– Он мне совсем не понравился, – сказала дофина. – Он слишком напомажен, чтобы быть хорошим слугой Божьим.
…Однако пора была продолжать путь. На следующий день кортеж отправился в дорогу. Он проследовал через Саверн, Люневиль, Шалон и Реймс. Каждый вечер устраивались банкеты, представления и балы. Повсюду дворянство и чиновничество выходило приветствовать дофину. Она с улыбкой выслушивала речи, старалась как можно лучше отвечать на них, и каждое ее слово вызывало бурные радостные восклицания.
Посмотреть на дофину население сбегалось за десять лье. Вперед выставляли нарядных маленьких детей с букетами; цветы бросали ей под ноги, усыпали ими карету.
– Боже мой! – повторяла она. – Как весело! Как я счастлива!
14 мая караван покинул Суассон. Впервые за время путешествия госпожа Антуан испытывала волнение, граничившее со страхом. Сегодня она должна была встретиться с Людовиком XV и впервые предстать перед своим супругом.
Наконец-то распогодилось. Караван двигался между цветущими полями, среди вернувшегося весеннего тепла. Вскоре вдали показалась темная масса леса. С этого момента дофина, прильнув к окошку в двери кареты, не сводила глаз с горизонта. И вдруг она заметила едущую навстречу карету.
– Вот они! – воскликнула она.
– Я так не думаю, – ответила госпожа де Ноай. – Скорее, это господин де Шуазёль.
Действительно, это был он. Господин Штаремберг представил министра. Хотя тот был довольно уродлив и весь в конопушках, госпоже Антуан захотелось его обнять. Она протянула ему руки.
– Господин де Шуазёль, – сказала она, – я никогда не забуду, что именно вам обязана своим счастьем…
– А ваше счастье будет счастьем Франции, – ответил министр. Он склонился к протянутым ему белым пальчикам и продолжал: – Мадам, его величество поручили мне объявить вам, что он ждет вас поблизости отсюда, на Бернском мосту.
Кареты вновь тронулись с места, и через лье показались кареты короля и его свиты. Госпожа Антуан вышла из своей берлины и, ведомая господином де Шуазёлем, подошла к Людовику XV.
Среди разодетых дам и кавалеров она видела только его. В свои пятьдесят пять король сохранил изящество и благородную осанку, однако на изможденном лице и в мутных глазах отпечатались следы, оставленные ежедневными излишествами его тайной жизни.
– Сир, – сказал Шуазёль, – позвольте мне представить вам одно из лучших украшений вашей короны…
Госпожа Антуан уже бросилась к ногам Людовика XV. Король ласково поднял ее.
– Добрый день, мое дорогое дитя, – сказал он, поцеловав ее. – Добро пожаловать. Путешествие было приятным? Не бойтесь, вы нашли старого папочку, который будет вас любить… Посмотрите на меня, чтобы я увидел, как вы очаровательны… Ах! Какой милый подарок нам прислала наша дорогая императрица!
Госпожа Антуан улыбалась, уже успокоившись.
– Сир, я уже полна желания отплатить вам за вашу доброту!
– Достаточно продолжать мне улыбаться, – сказал Людовик XV, потрепав ее по щеке. – Пойдемте, я познакомлю вас с вашей новой семьей… Прежде всего, мои дочери, ваши тетушки…
Три дамы стояли немного в стороне, кутаясь в лишенные элегантности плащи, словно боясь, что их потревожат. Одна была костлявой и строгой, вторая толстой, у третьей был испуганный вид.
Король представил их:
– Мадам Аделаида, мадам Виктуар, мадам Софи; они не хотят ничего иного, кроме возможности любить вас.
Госпожа Антуан перешла в их объятья, но ей показалось, что их молчаливые излияния лишены тепла и искренности.
– А теперь, мое дорогое дитя, – вновь заговорил Людовик XV, – вам, должно быть, не терпится обнять вашего супруга… но где же он? Ах, вот…
В нескольких шагах, прислонясь к дереву, стоял высокий нескладный молодой человек, не шевелясь, не дыша, как будто старался остаться незамеченным. На бледном лице выделялись большие голубые глаза. Он был плохо причесан, а камзол его помят.
– Ну, Берри[4], – обратился к нему Людовик XV, – вы ничего не скажете вашей жене?
Это был он. Антуан робко сделала шаг вперед. Дофин, щурясь, посмотрел на нее.
– Ан… Антуанетта, – проговорил он, – я… я очень рад вас видеть…
Он произнес эти слова высоким, почти пронзительным голосом. Она заметила, что он слегка заикается. Ее сердце сжалось. Так вот, значит, каков обещанный ей прекрасный принц?
– Право, Берри, – вновь заговорил король, – такое впечатление, что от вас исходит смерть… Чего вы ждете, чтобы поцеловать вашу супругу?
Дофин послушно, словно с неохотой, наклонился, и госпожа Антуан почувствовала прикосновение его мокрых губ к своей щеке.
Король наблюдал за парой. Он взглядом знатока оценил молодую женщину, ее стройную фигуру, тонкую талию, грудь, еще небольшую, но обещавшую развиться. Он восхищался ее поднятыми кверху белокурыми волосами, живыми глазами и алыми, чуть полноватыми губами.
«Дюрфор решительно был прав, – подумал он. – Это лакомый кусочек. – Сочувственно взглянул на молодого супруга и пожал плечами: – А у него слишком плохие зубы, чтобы разгрызть его».
И меланхолично приказал отправляться в путь.
Глава VIII. Свадьба
Через два часа кортеж прибыл в Компьенский замок, где Людовик XV представил дофине принцев и принцесс королевской крови. Мария-Антуанетта увидела, как кланяются ей толстяк герцог Орлеанский, его сын герцог Шартрский, герцог де Пантьевр, принц де Конде, герцог де Бурбон, принц де Конти…
– А вот принцесса де Ламбаль, – сказал Людовик XV, подходя к последней из представлявшихся особ. – Сожалею, что при моем дворе нет больше дам, похожих на нее.
Дофина увидела перед собой тонкое лицо, подобное цветочному бутону на хрупком стебле-теле. От этой миловидной особы с белокурыми локонами и нежными смеющимися глазами исходило ощущение свежести, живости и доброты. Движимая неосознанной симпатией, Мария-Антуанетта протянула молодой женщине руки.
– Мадам, – сказала она, – я чувствую, что мы с вами станем настоящими подругами…
Госпожа де Ламбаль покраснела и сумела пробормотать в ответ лишь несколько слов, но ее взгляд сказал дофине, что та завоевала ее сердце.
На следующий день кортеж отправился в Париж. Проезжая через Сен-Дени, Мария-Антуанетта познакомилась с мадам Луизой, своей четвертой тетушкой, удалившейся в монастырь кармелиток. По мере приближения к столице движение замедлялось, настолько плотной были толпы любопытных. Наконец в семь часов вечера показался замок Ла-Мюэт, где дофина должна была провести ночь.
Там ее ждали два деверя: преждевременно заплывший жиром граф де Прованс и граф д’Артуа, веселый, искрящийся лукавством. Наконец принцессу увели в ее спальню.
– Ой! – воскликнула она. – Что это?
На столе блестели какие-то предметы. Это были бриллиантовые, жемчужные, изумрудные украшения покойной дофины Марии-Жозефы[5]. Она тотчас надела их на шею, в уши и на руки и стала красоваться перед зеркалом, тихонько восклицая от восхищения.
Но ее ждали к ужину. Вздыхая, она сняла украшения и спустилась в залу. Приглашенные уже собрались за большим столом. Вдруг комнату наполнил ропот. Все повернулись к двери. В блеске бриллиантов в ней появилась роскошно одетая молодая женщина. Она направилась к своему месту, улыбнулась Людовику XV и села с королевской семьей.
– Кто эта дама? – спросила Мария-Антуанетта. – Мне ее не представили.
– Это госпожа Дюбарри, – ответила графиня де Ноай.
– А! Она очень красива… А что она делает при дворе? Статс-дама поджала губы:
– Ей поручено развлекать короля.
– Правда? – наивно переспросила дофина. – В таком случае он наверняка не скучает…
16 мая Мария-Антуанетта прибыла в Версаль. При ее проезде играла музыка, гремели барабаны, была построена швейцарская и французская гвардия. Тысячи любопытных заполнили улицы, громко выкрикивая здравицы.
Расцеловавшись со своими золовками, Мадам Клотильдой и шестилетней Мадам Елизаветой, она прошла в свои апартаменты, где служанки должны были ее причесать и одеть.
Ровно в час, предшествуемая обер-церемониймейстером, свадебная процессия покинула кабинет короля и направилась к часовне. Вокруг Людовика XV собралась вся его семья, принцы крови со своими свитами, принцессы и семьдесят придворных дам.
Во главе шествовал дофин, мокрый от пота и неловко чувствующий себя в одеянии ордена Святого Духа, расшитом золотом и усыпанном бриллиантами. Он вел за руку дофину, которая легко шагала в белом парчовом платье с большими фижмами.
Улыбаясь присутствующим, Мария-Антуанетта незаметно наблюдала за мужем. Он не сказал ни слова очаровательной новобрачной, шедшей рядом с ним. Его отвислая нижняя губа говорила о дурном характере.
