– Я хотел защитить тебя! Уберечь от боли, которую испытывал сам…
– Я же столько раз у тебя спрашивал, ты мог бы меня подготовить… Ты понимаешь, что я сейчас чувствую? Мне будто вонзили нож в сердце! Нет, у меня вырвали сердце… Ты даже не представляешь, какую боль я сейчас испытываю!
– Пиц, я искренне полагал, что так будет лучше! В конце концов, отец мог оставить свое увлечение в тайне. Мало ли у него или его братьев было фавориток. Тебя разве волнуют танцовщицы дяди Николая и дяди Кости? Тогда к чему было тебя расстраивать отцовским адюльтером? О том, что они венчались, я узнал из письма Саши уже в Италии….
– Кто эта змея?
– Княжна Долгорукая… Екатерина Михайловна.
– О Боже! Ей тридцать-то есть? Да и не ровня она нам! Бастарды?
– Мальчик и две девочки…
– Что-то мне не хорошо, – Павел побледнел и снова упал в кресло. Тошнота подкатывала к горлу.
Сергей подошел к нему, пощупал лоб и взял кисть в руку, чтобы измерить пульс. Старший брат демонстрировал поразительное самообладание. Даже если внутри клокотали эмоции, он сохранял внешнее спокойствие. Сергей не мог дать волю своим чувствам, поскольку тогда он не смог бы успокоить Пица. А это было самым важным для него.
– Я понимаю, это жуткое известие, и ты расстроен, но все же постарайся успокоиться… Я позвоню, чтоб принесли горячего чаю.
– И что теперь? Что нам со всем этим делать?
– Мы должны признать морганатическую супругу отца… Я сказал, что поступлю, как братья. Арсеньев уверяет, что Цесаревич и остальные этот странный брак Государя уже признали, о чем ему сообщили лично. От нас же ждут, что мы подтвердим это письменно.
– Никогда я не признаю эту порочную связь и не прощу отвратительный поступок отцу! Он издевается над нами, над маминой памятью! Он обезумел, не иначе, ежели требует этого! Им крутит эта гадкая интриганка!
IX
Сергей решил оставить брата на какое-то время в покое. Нелегко сразу принять такую новость. Кроме того, сам Сергей пока отказывался что-либо писать отцу. Арсеньев начинал разговор несколько раз, но всякий раз он заканчивался ничем. Великий Князь искренне не понимал, что от него хотят. Он и так уже наступил на горло всем своим чувствам и подтвердил, что примет брак, столь отвратительный его сердцу, если братья поступят так же. Зачем им непременно нужно его письмо по этому поводу?
В тот день Павел из своей комнаты не выходил. Молодому человеку было не до вечного города и его достопримечательностей. Он не желал никого видеть. В нем яростно кипели возмущение и злость! Ему хотелось высказать все в лицо отцу! Царевич придумывал колкие фразы, которые, как ему казалось, наиболее сильно задели бы Александра II. Он представлял, как тот понимает, что натворил, и раскаивается в содеянном. Потом вдруг он думал, что отец, напротив, рассердился бы на него. Не может быть, чтобы Император не отдавал себе отчет в том, что делал. Эта связь длилась слишком долго, чтобы списать все на простую ошибку или временное наваждение. Самое страшное, что больная мать могла догадываться о предательстве супруга. Как же она должно быть страдала!
Постепенно кусочки мозаики из разрозненных воспоминаний складывались в общую картину. Вспомнилась сцена у кабинета, где Государь подслушивал ссору между Адлербергом и какой-то женщиной. Так это была, скорее всего, Долгорукая! Кому бы еще позволил Император скандалить в собственном кабинете? Что она требовала тогда? В памяти всплывали косые взгляды братьев, как быстро они меняли темы, когда Павел пытался выяснить, что происходит. Великий Князь, порывшись в дальних уголках памяти, вдруг вытащил оттуда кусок фразы Марии Павловны, супруги старшего брата Владимира Александровича, брошенный ею в крайнем негодовании: «Я напишу принцу Гессенскому! Невозможно предсказать, куда это всё приведёт… Всякое наше чувство, всякая священная для нас память просто топчется ногами, не щадится ничего…». Михен осеклась, как только увидела младшего сына Государя рядом, а муж бросил на нее грозный взгляд. Тогда Павел не понял, что Великая Княгиня имела в виду. Но теперь у него не было никаких сомнений, что супруга брата говорила об этой затянувшейся и переходящей все грани интрижке свекра-Императора. Он вспомнил, как дергали отца, когда прощались с Марией Александровной. Наверняка, эта дамочка добивалась немедленного венчания. Дуся! Так все-таки это был голос Папá во время взрыва в Зимнем. Неужели сердце Государя болело ни об умирающей супруге, ни о законных детях, а о нахальной авантюристке? Вот откуда холодность между отцом и Сашей. Чего же стоило Цесаревичу теперь признать этот брак? Страшно представить, как он мучился.
Гнев застил Пицу глаза и заставил на время забыть об отцовской заботе и любви, на которые тот никогда не скупился. Не вспомнил тогда сын, как сильно Александр II сдал в последний год жизни Марии Александровны, как будто болезнь супруги забирала остатки и его жизненных сил.
Павлу было так плохо, как не было даже после смерти матери. Его душу будто рвали на мелкие куски. Помимо обиды за мать, он и себя теперь чувствовал нелюбимым и никому не нужным. Царевич привык, что всегда был младшим сыном, и хоть шансов на престол у него практически не было, зато в качестве компенсации он получал большую порцию внимания от всех членов семьи. А теперь есть какие-то другие младшие дети.
Боль от предательства близкого человека была так сильна, что Павел не смог сдержать слез. Он разрыдался, как ребенок.
Молодой человек рано лег спать, без ужина. Свита считала, что Царевич еще не поправился окончательно, поэтому никто не удивился добровольному затворничеству юноши.
Казалось, что из-за новостей и переживаний, уснуть будет сложно. Но после недавней болезни и рыданий, Павел чувствовал жуткую слабость, поэтому, как только голова его коснулась подушки, он немедленно провалился в сон. Единственное, о чем он успел подумать, ложась в кровать, он ни за что не признает новый противный ему брак отца, пусть хоть режут его.
X
Утром Павел вышел к завтраку, как ни в чем не бывало. Он должен был держать лицо перед свитой. В течение дня, будучи в окружении людей, братья не касались болезненной темы. После ужина Павел постучался в дверь комнаты Сергея. Открыв, тот обнял младшего брата и затем увлек его в помещение, чтобы никто не мог услышать их разговор.
– Так что же, Арсеньев утверждает, что братья признали этот проклятый брак?
– В сущности, у них… у нас нет выбора… Мы не можем подвергать сомнению поступки Монарха. Это могло бы быть расценено, как измена…
– Измена в нем самом!
– В тебе сейчас говорят чувства, а не рассудок. И это моя вина. Каюсь! Для тебя это полный шок, в то время как мы с братьями знали уже давно о существовании этой связи…
– Неужели и Саша с этим смирился?
Сергей молчал, лишь развел руками.
– И Володя с Михен? Я слышал краем уха, как она грозилась написать принцу Гессенскому…, – Павел закрыл лицо руками. – Боже, какой стыд на весь мир!
Своим молчанием Сергей подтверждал предположения младшего брата.
– И Алёша? Ему ведь сломали жизнь, не дав жениться на Жуковской… Как же отец может теперь так цинично с ним поступить?
И последний вопрос был риторическим, поскольку его невозможно было задать тому единственному человеку, который мог бы на него ответить.
– Я хочу знать подробности! – не унимался Павел.
– Какие?
– Как они венчались? Планируют ли коронацию?
– Венчались тайно, в Царском, в Екатерининском дворце…
– Когда мы переболели корью… Вот почему он оставил нас в дальних покоях… Какое вероломство!
– О коронации мне ничего не известно…
Павел с сомнением посмотрел на брата.
– Чистая правда! – Сергей положил руку на сердце, подтверждая свою искренность.
– Мамá знала о Долгорукой?
– Мы никогда с ней не говорили, но должно быть она догадывалась…
– Как с этим жить теперь? – Павел тяжело опустился в кресло. Слезы стояли в его глазах, своей формой напоминающих морскую раковину.
– Мне помогает, когда я думаю о Мамá… Что бы она сделала? Как повела бы себя? Я уверен, она положилась бы на волю Господа, ибо мы своим скудным умом не можем понять его замыслов. Поверь, внутри меня идет такая же борьба. Тяжелая, невыносимая… И страшно думать, что дальше, и как мы будем жить с семьей отца, когда вернемся… Но нужно помнить свой долг! И Господь нас не оставит!
Сергей старался говорить тихо, почти без эмоций. Его голос обволакивал младшего брата и тушил пожар злых страстей, пылающий у того в груди. Павел знал, как страдает старший брат, как беззаветно он любил их мать и как был ей предан. Понимал, как тяжело брату, который бывал довольно резок, держать в узде свои эмоции. Если Сергей пытался смириться и поступить, как того требует долг, значит и ему следовало сделать так же.
Они еще немного посидели, поговорили о своей горькой участи, но уже без слез и повышенных тонов.
XI
К своему удовлетворению Арсеньев замечал изменения в настроении Великих Князей, злость которых сменилась грустью и печалью. Однако воспитатель не мог полностью успокоиться, поскольку Государь прислал очередную телеграмму, где справлялся, исполнил ли Арсеньев его повеление. Меньше всего Дмитрию Сергеевичу хотелось писать о реальном положении вещей и вызвать отцовский гнев на головы своих чад. Он понимал, что принятие таких вестей требует времени, поэтому тянул с ответом Императору. С другой стороны, он не мог вечно игнорировать Монарха, поэтому ему срочно нужно было убедить Царевичей написать отцу.
Очень кстати случилась поездка в Неаполь, где на излечении проживала супруга Великого Князя Николая Николаевича Старшего с сыновьями. Пока Сергей и Павел общались со своими кузенами, которые сделали им небольшую экскурсию по городу и свозили на Везувий, Арсеньев взял в оборот мать семейства. Он просил ее повлиять на племянников. Александра Петровна была плоха, у нее после аварии с экипажем отнялась одна рука. В этом состоянии ей не хотелось вмешиваться в столь щекотливое дело. Кроме того, существовала еще одна, личная, причина. Муж когда-то давно выгнал ее, оклеветав, из дома и уже много лет открыто жил с балериной Числовой. Учитывая это обстоятельство, тетя Саша старалась держаться подальше от разговоров на подобные темы. Однако Арсеньев нашел правильные слова, подчеркнув, что тем самым она бы порадовала Государя, который взял на себя все расходы по содержанию Великой Княгини, и в конце концов она согласилась убедить племянников написать Царю.
Со своей задачей Александра Петровна справилась превосходно, призвав на помощь столь свойственное ей блестящее остроумие, и уже на следующий день Сергей с Павлом явились к Дмитрию Сергеевичу в другом настроении.
– Мы готовы написать отцу, но решительно не знаем, как составить данное письмо. Мы были бы очень благодарны, если бы Вы оказали нам любезность и составили черновик… – выразил совместное пожелание Сергей.
– Это очень благоразумно! Что до черновика, это довольно непростое и щекотливое поручение… Однако я постараюсь набросать несколько почтительных, но сдержанных выражений…
– Не хотелось бы, чтобы у Государя сложилось впечатление, что мы рады данному событию, – подчеркнул Павел.
– Ни в коме случае, Ваше Высочество. И в то же время, Государь должен быть заверен в вашей преданности и понимании долга… Напишу, что вы с детства привыкли подчиняться любой его воле, теперь также подчиняетесь и этому обстоятельству…
К вечеру черновики были готовы. В целом, братья остались ими довольны, насколько это было возможно, учитывая все произошедшее, и взялись за переписку. Закончив свое послание, Сергей отправился в кабинет к Павлу, узнать, как обстоят дела у брата. Вдруг тому нужна помощь или поддержка.
– Я уже все написал, – сообщил Павел. – Сейчас допишу ответ Юсуповой и выпьем с тобой по бокалу вина перед сном.
Сергей отошел к окну, откуда открывался великолепный вид на город. Рим лежал у ног Великих Князей.
– Что пишет Зинаида Николаевна?
– Это не от нее. От Татьяны.
– Как мило! Сколько ей? Четырнадцать-пятнадцать? Она так всегда на тебя смотрит, Пиц. Глаз не сводит. По-моему, она в тебя влюблена…
– Она еще ребенок, хоть и выглядит взрослой! К тому же ее сестра кажется мне более привлекательной…
– Ты же знаешь, из гадких утят вырастают восхитительные лебеди…
– Пусть себе растет. В любом случае в моем сердце сейчас нет места для всей этой романтической чепухи, там лишь грусть и скорбь.
Павел закончил и встал из-за стола.
На следующий же день письма сыновей были отправлены Императору.
XII
Татьяна, получив ответ от Великого Князя, помчалась к себе наверх, едва не сшибая с ног прислугу, так ей хотелось скорее прочесть строки от Поля. Зинаида дала ей полчаса и затем поднялась в комнату девочки. Та лежала на кровати, уткнувшись носом в подушку.
Когда Танёк заявила, что она окончательно решила написать сыну Императора слова поддержки, Зинаида Николаевна согласилась при одном условии – это письмо старшая сестра прочтет сразу же по написании и, если найдет в нем места, требующие исправления, Татьяна внесет изменения немедленно. Об отправке послания без согласования с Зинаидой даже речи не могло идти.
– Поздравляю! Я думала, Его Высочество даже не сочтет нужным отвечать на письмо… Что он пишет?
– Ничего особенного. Формальная благодарность, пустая отписка, – пока Таня ждала ответ, успела себе нафантазировать, что могло бы быть в строках Поля. Не увидев в письме ничего даже близко напоминающего какую-то симпатию, девочка расстроилась.
– Чего же ты хотела, Танек? На их несчастные головы послано новое испытание! Разве ему сейчас до этих глупостей?
– Да, это ужасно! Не знаю, как бы я пережила, ежели б наш папенька женился… еще и сразу после похорон…
– Знала бы ты, что творится в свете. Все только об этом и говорят. Государя осуждают и предрекают ему страшную кару за попрание Божьих и людских законов. Представь только, что чувствуют бедные сыновья… – поделилась старшая сестра. – Давай-ка утри слезы…
Зинаида подняла сестренку и обняла ее.
– Хорошо. Ты права. Сейчас просто не время…
– Вот и умница!
– И нет худа без добра! – улыбнулась Таня покрасневшими глазами и шмыгнула распухшим носом.
– Что ты имеешь в виду?
– Ежели Александр II женился на простой княгине, неравнородной, то его сын может это сделать и подавно!
Танёк любила покойную Императрицу, почти как родную мать, и теперь всей душой презирала ту, что заняла ее место. Тем не менее, она сумела абстрагироваться от конкретной ситуации и увидеть в случившемся обнадеживающий прецедент.
– Понимает ли Государь, что собственноручно отворил ящик Пандоры, что сам и подрывает основу, на которой зиждется самодержавие, – Зинаида прикусила себе язык. Нельзя было пускаться в подобные рассуждения с ребенком. Кто знает, где и с кем она может поделиться мыслями сестры. Хорошо еще, что Зинаида не высказала все, что думала о том, как глупеют с возрастом мужчины и какими жалкими они выглядят в своих потугах оставаться страстными любовниками, вместо того, чтобы с достоинством и благородством встретить старость. Таких примеров вокруг было предостаточно.
Таня пожала плечами. Ей было абсолютно безразлично, что там произойдет с самодержавием. Главное, чтобы Поль был рядом.
XIII
Скоро братья получили ответы от Государя. Он был несказанно рад, что дети проявили благоразумие и даже определенную мудрость, которую, положа руку на сердце, сложно было ожидать от двадцатилетних юношей в таких непростых обстоятельствах. Отец был искренне признателен сыновьям, что они сняли с него груз переживаний по поводу возможного скандала и неповиновения.
В Риме Великих Князей навестил дядюшка Николай Николаевич. Сам ли он решил поддержать Царевичей или по просьбе Императора, было не важно. Главное, братья окунулись в хлопоты по приему Великого Князя и были заняты показом ему достопримечательностей, которые сами уже видели.
Затем начался карнавал. Молодым людям было невероятно любопытно увидеть его собственными глазами. Смущал лишь один момент – они еще были в трауре по матери. Арсеньев отправился выяснить, насколько это было бы уместно. К счастью, оказалось, если не принимать участия в самом действе, а лишь понаблюдать за карнавалом со стороны, это никаким образом траура не скомпрометирует. Так и поступили. Братья были в восторге. Радость на мгновение снова заглянула в их жизни.
В середине февраля к ним приехал двоюродный брат, Константин Константинович. Он внес в их жизнь забытую струю легкого веселья и беззаботности.
Только братья начинали потихоньку оправляться после всех несчастий, как их постиг новый удар. Злой рок, выбрав жертву, не собирался ее отпускать.
Первого марта в два часа дня Сергей, бледный как полотно, ворвался в комнату Павла без стука и дрожащими руками протянул ему телеграмму от Цесаревича, в которой тот сообщал, что на отца было совершено покушение. Император был серьезно ранен и истекал кровью. Через час пришла вторая телеграмма, уже о смерти Государя.
Великие Князья немедленно отправились в Санкт-Петербург, чтобы успеть на прощание с отцом. В Берлине выразить соболезнования к ним в поезд приехал Вильгельм I. Старик был разбит горем и много плакал. Все это было невыносимо. Наконец, поезд снова тронулся в путь.
У Павла разрывалось сердце от противоречивых чувств. Он искренне любил отца. Потерять родителя столь неожиданно было адским испытанием. Не прошло еще и года после ухода обожаемой матери, и вот теперь он осиротел полностью. Великий Князь задыхался от возмущения и гнева при одной только мысли, что террористы смогли воплотить свои злодейские замыслы. Мерзавцы! Убить Царя, который дал крестьянам свободу, провел столько реформ и через несколько дней собирался рассмотреть проект конституции! Черная неблагодарность! Однако на фоне нестерпимого горя и неприятия, на мгновение из глубин сознания выныривала крамольная мысль, что для семьи, возможно, это к лучшему… Тут же юношу одолевали стыд и раскаяние за это свое ужасное чувство, которое он хотел бы утопить в темном омуте печали, чтобы оно никогда не поднимало голову. Но начинался новый круг еще более глубокого горя, затем гнева и далее по порядку…
Сергей видел, что брата терзают мучительные думы. Он сел рядом.
– Пиц, знаю, твоя душа тоже разбита и перевернута. Эти события все уничтожили… – Сергей положил руку на свою грудь, где комком стояла боль. – А более всего меня гложет, что я был зол на отца и желал справедливости… Я не мог представить себе, как мы будем жить в его новой семье. Не видел нас всех вместе после возвращения из Италии. Видел тебя, себя, братьев, но не его. Я словно вычеркнул Папá из будущего, пока он еще был жив…
– Меня тоже разъедает эта мысль…
Павел не признался брату в том, что в Риме со злости посылал отцу страшные проклятия. Он боялся, что Сергей посчитает его чудовищем…
Старший брат обнял Пица.
– Мы были расстроены из-за Мамá. Господь все видит и знает, что это слишком мучительно! Как человеку вынести такое? – Сергей задумался. – Одно хорошо, что Арсеньев настоял, чтобы мы написали отцу. Иначе сейчас мы бы себя не простили. Так, по крайней мере, он покинул мир, уверенный в нашей любви и почтении…
– Да, это большое облегчение теперь. И все благодаря тому, что ты меня уговорил… Вначале я твердо решил стоять на своем и этот брак не признавать! Слава Господу, я не стал упираться!
– Мы решили, что положимся на волю Божию…
– И вот она… Что это, если не рука Провидения?
Братья ещё долго молча смотрели в окно, не в силах в полной мере осознать всего произошедшего.
XIV
Утром Великие Князья прибыли в заснеженный Петербург. Их сразу же повели в кабинет отца, где тот испустил дух. Там сыновьям открылась страшная картина. Кровь уже смыли, но одежда убитого Государя, превратившаяся в клочки, свидетельствовала о невероятной тяжести ран. От длинной шинели Александра II, который был высок ростом, остался лишь крошечный кусок материи, небольшая пелеринка.
– Вы себе даже не представляете… Вся лестница и коридоры были покрыты его кровью. Целые лужи крови… – мрачно поделился Владимир Александрович. Он закрыл глаза и потряс головой, словно пытаясь избавиться от жутких воспоминаний, которые стояли перед глазами.
– Мы хотим увидеть Папá… – время от времени Сергей брал на себя труд говорить и за себя, и от лица младшего брата, будто они были одним целым, и у Павла не могло быть других чувств, желаний или стремлений. Младший брат не обижался, поскольку понимал, что Сергей делает это исключительно из любви к нему. Кроме того, в тот раз желание Павла не расходилось с видением старшего брата.
Останки зверски убитого Императора были перенесены в Большой храм Зимнего дворца. Братья приложились к телу. Павел смотрел на изувеченного старика в гробу и не мог узнать в нем отца. Нет, внешне это был Александр II, хоть и истерзанный и заметно постаревший. И все же, это был не он. Без царственного величия, без обуревающих чувств и страстей это было лишь тело. Лишь холодная плоть без отцовской души. Павел надеялся, что рядом с останками он почувствует родителя, но к его огромному огорчению этого не произошло.
После долгой молитвы осиротевшие сыновья отправились на место преступления, где насилу протиснулись сквозь рыдающую народную массу. Узнав их, какой-то старичок обратился к собравшимся, чтобы те пропустили детей погибшего Государя. Толпа почтительно расступилась. Мостовая была устлана цветами и венками. У выставленного образа в почетном карауле стояли часовые. Горе народа, которое в тот момент ощутили братья, тронуло их до глубины души. Вся страна скорбела вместе с ними. Это не могло залечить раны, но придавало сил и веры в то, что страшная жертва, принесенная отцом, была не напрасна.
Скоро тело Александра II перевезли в Петропавловскую крепость. Сыновья шли в траурной процессии без шинелей позади гроба, установленного на колесницу, над которой возвышался балдахин из золотой парчи, увенчанный Императорской короной. Первым шагал Александр III в генеральском мундире с Андреевской лентой через плечо, остальные братья следовали за могучей фигурой нового Императора. Маршрут выбрали длинный, через Васильевский остров, чтобы больше людей могли проститься с Царем-Освободителем. За два с лишним часа скорбного хода Павел выдохся и окоченел. Ноги промокли в тающей, хлюпающей жиже. Хоть погода стояла ясная, мороз и ледяной, пронизывающий ветер не давали забыть, что зима еще не сдала свои права. Но юноша не хотел отставать от старших братьев, которые считали холод и усталость лишь малой платой за то, чтобы почтить память отца, как должно.
Затем Сергей с Алексеем потащили его к молодой вдове, княгине Долгорукой, которой усопший успел даровать титул светлейшей княгини Юрьевской, и которую они впервые увидели, когда крышка гроба навсегда скрыла от мира Александра II. Впечатление от этого визита у Павла осталось самое тягостное. Женщина, которая в одночасье потеряла любовь и защиту дорого супруга и Монарха, беспрестанно рыдала. Порой дама заговаривалась и было ощущение, что она сходит с ума. Особенно грустно было видеть заплаканных маленьких детей. Павел больше не испытывал злости к княгине. Она уже была довольно наказана. И все же он удивлялся Сергею, как тот искренне жалел Екатерину Михайловну. Алексей, возможно, видел в ней такую же жертву обстоятельств и злого рока, как в своей давней несчастной возлюбленной Жуковской. Но Сергей, который вместе с Павлом мог пострадать от Долгорукой гораздо сильнее остальных братьев, проявлял наивысшее благородство и милосердие. Пиц гордился братом и чувствовал себя таким несовершенным в сравнении с ним.
С самого приезда Павел страдал от боли в боку. После осмотра Боткин разрешил ему быть на панихиде, но более никуда не ходить и вообще рекомендовал сразу после похорон вернуться в Италию. Павел пытался упираться, но старшие браться настояли.
Почти сразу же в поезде Павел ощутил некоторое облегчение. Старшие братья невольно задавали такую высокую планку в скорби и сочувствии близким, что в стремлении достичь их уровня Павел немного терял суть происходящего. Теперь один в своем вагоне он мог спокойно оплакать отца. Сын видел пред глазами сцену гибели – взрыв первой бомбы, когда карета Царя почти не пострадала, и Император мог уехать, но вышел чтобы помочь пострадавшим. Павел желал бы, чтобы отец был более осторожен, немедленно покинул место происшествия и остался жив. Но одновременно с этим он восхищался им. Гордость переполняла его за истинно христианский поступок Монарха, за его безрассудную смелость, за благородство, широту души и любовь к вверенному ему Господом народу.
Если бы можно было повернуть время вспять и не произносить всех злых слов, сказанных сгоряча в адрес любимого отца в Риме, на душе Павла было бы спокойнее.
XV
В начале мая у Карновичей на суаре собрались друзья сына Сергея, офицера в отставке, ныне успешно несущего гражданскую службу. Поводом для скромного праздника послужил его день рождения. Среди гостей были братья и сестры именинника, а также его приятели разных мастей – товарищи с гражданскими чинами и бывшие сослуживцы по русско-турецкой войне. У младшей сестры Лели глаза разбегались от всех этих мундиров и эполет, наполнивших их старый дом на Мойке. Девочка весь вечер находилась в легкой ажитации. Ее блестящие темные глаза не могли оставить равнодушным ни одного холостяка в пределах видимости. Лишь ненадолго кавалеры отвлекались обсудить отставки министров, произведенные Александром III, но потом снова возвращались к настоящей жемчужине вечера.
После праздничного обеда в столовой, все перешли в белую гостиную с венецианскими зеркалами и лакированной мебелью. Сергей сел за рояль и тихонько наигрывал прелестный дуэт из новомодной оперы «Сказки Гофмана» Оффенбаха, премьера которой состоялась пару месяцев назад в Париже. Молодой человек увлекался искусством и был в курсе всех театральных новинок. Он умел раздобыть ноты самых свежих произведений даже раньше многих российских музыкантов. Баркарола Оффенбаха была настолько очаровательна и мелодична, что Леля едва сдерживалась, чтобы не закружиться по комнате. Она невольно раскачивалась в такт, чем вызывала тревогу старшей сестры, которая с ужасом представляла, что сестренка, забыв о трауре, пустится в пляс. Это был бы неприятный конфуз для всей семьи.
– Неужто танцы совершенно недопустимы? – попыталась прояснить ситуацию Леля у одного из своих старших братьев, Дениса.
– Сейчас траур, – лишь развел руками тайный советник. Денис Валерианович уже давно жил отдельной семьей и видел младшую сестру лишь на семейных праздниках.
– Хорошо, пусть галоп и неуместен, но разве какой-нибудь грустный вальс считался бы нарушением?
– Мы должны уважать память почившего Императора.
– Александр II любил танцевать! Если бы он сейчас видел, какие мы скучные, он бы рассердился! – не согласилась девочка.
Поняв в конце концов, что танцев не будет, Леля встала и подошла к роялю. Она взяла ноты и стала намурлыкивать слова баркаролы с листа. Ее звонкий юный голос тут же приковал к ней взгляды всех присутствующих в комнате. Леля чувствовала, что мужчины прожигают ее взглядами, но барышню это не смущало. Ей нравилось быть в центре внимания.
– Мамá, я переживаю за Ольгу! Уж слишком она жаждет внимания, а в голове одни сладостные мечтания… – Люба все-таки решилась поговорить с матерью, для чего вызвала ее в кабинет. Учитывая покорную почтительность детей по отношению к Ольге Васильевне, это был довольно смелый шаг.
– Ты чересчур строга к ней, – заступилась за Лёлю Ольга Васильевна. Дама она была суровая, детям спуску за шалости не давала, но к младшей дочери испытывала особенную нежность. – Когда еще мечтать о любви, как не в ее возрасте? Позже откроется вся грязная правда жизни, и мечтать уж расхочется. А что до жажды внимания, ты ошибаешься, у нее просто другой темперамент.
Любе странно было слышать от матери такие слова, поскольку от нее самой всегда требовали серьезности и самого скромного поведения.
– Как бы этот ее темперамент до скандала не довел… – пробурчала себе под нос дочь. – Отец мог бы начать подыскивать Лёле партию. Чем скорее выдадим ее замуж, тем покойнее будет всем и лучше ей самой!
– Ей в декабре исполнится шестнадцать. К чему такая спешка? Успеется…
Все же Ольга Васильевна к словам Любы прислушалась, хоть и делала скидку на ее повышенную эмоциональность, ведь дочь носила под сердцем ребенка. Любовь Валериановна еще могла появляться в обществе, пока ее положение не было заметно. Однако волнение и повышенная тревожность порой брали над ней верх.
Ольга Васильевна вышла в гостиную и окинула всех строгим взглядом. Леля с Сергеем негромко пели только что разученный дуэт. Так это вышло мило, что в конце они сорвали настоящие аплодисменты. Овации были бы более бурными, если бы не траур. Увидев мать, Леля приняла самое невинное выражение лица и, сделав почтительный реверанс публике, прошла к Ольге Васильевне и села рядом с ней. Весь остаток вечера она излучала ангельскую скромность.
Однако мать семейства провести было нелегко и за поведением младшей дочери она стала следить пристальнее, хоть в тот вечер ничего предосудительного ею замечено не было.
XVI
В середине апреля в Рим вернулся Сергей Александрович. Павел с нетерпением ждал брата не только потому, что жутко по нему соскучился, а еще и в предвкушении долгожданного путешествия в Палестину, которое они задумали предпринять. Братья мечтали попасть на Святую Землю к годовщине смерти матери, чтобы отслужить по ней панихиду в Иерусалиме. Сыновья полагали, что Мария Александровна, как глубоко верующая женщина, была бы растрогана и непременно оценила бы их порыв.
В начале мая они отправились в путь. К ним присоединился кузен, Константин Константинович. Из Рима Великие Князья поехали в Неаполь, где их взял на борт фрегат «Герцог Эдинбургский». Море благоволило путешественникам, балуя их спокойными лазоревыми картинами на протяжении почти всей поездки. Поштормило лишь немного. Павел был горд – он переносил болтанку легко, будто заправский моряк, в то время как Сергей с Костей чувствовали некое томление и были бледнее обычного.
Первой остановкой были Афины, где Великие Князья навестили сестру Кости, королеву эллинов Ольгу. Она и ее венценосный супруг как обычно мило приняли родственников, свозили их на свою симпатичную дачу в горах, в Татое, напоминающую большой деревенский дом, где на барбекю присоединились дети хозяев. Рядом с Павлом сидела бойкая греческая принцесса, пухлая девочка лет одиннадцати, которая держалась с русским Царевичем очень по-взрослому.
– Как Вы находите Афины? – поинтересовалась Аликс у Великого Князя, когда расселись вокруг вертела прямо на траву. Греческие монархи не были рабами церемоний.
– Восхитительно! Мы в восторге от Акрополя, развалин Элевзине, храма Тезея… – дежурно ответил Павел.
– Музеи на мой вкус не так хороши, как в остальной Европе… – у Павла вытянулось и без того длинное лицо, поскольку подобное критическое замечание вряд ли можно было ожидать из уст ребенка.
– Коллекция Шлимана очень неплоха, – вступился Павел за музеи Эллады и полюбопытствовал. – Вам не докучает жара?
– Вы полагаете, это жара? – Аликс снисходительно улыбнулась с видом «ох уж эти родственники из промозглой России». – Сейчас довольно прохладно для мая месяца…
Несмотря на то, что Греция совершенно очаровала странников природной гармонией и приятной леностью, им следовало без задержки отправляться в путь, если они не хотели провести день памяти матери в дороге. Распрощавшись с Августейшими родственниками, Великие Князья продолжили путешествие. Благодаря попутному ветру, они добрались до Яффы менее чем за три дня. Там их встретили делегации от султана и православного духовенства.
Русские Царевичи и их сопровождение пересели в экипажи и направились в Иерусалим по выжженной солнцем равнине. Из каменных башен, выстроенных вдоль дороги для защиты от разбойников, выходили башибузуки и приветствовали Высоких гостей, отдавая Великим Князьям честь.
Заночевать пришлось в Латруне, а с рассветом братья вновь продолжили путь, который теперь шел через горы, окутанные вуалью утреннего тумана. Сделав остановку у развалин готического храма времен Крестовых походов и позавтракав в Колонии, братья переоделись в парадные мундиры и приготовились к въезду в Святой Град.
Подъезжающих к Иерусалиму Высоких паломников встретили толпы ликующих людей и яркое солнце, вышедшее из-за облаков. Патриарх и духовенство приветствовали Августейших путешественников на пороге храма Воскресения Христова торжественной речью под аккомпанемент волшебного колокольного перезвона. Братья потеряли дар речи от охватившего их благоговения при виде находящихся в храме, возведенном на месте, где по Священному Писанию был распят, погребен и воскрес Иисус Христос, горы Голгофы, Камня помазания, на который положили тело Спасителя после снятия с креста, Кувуклии с Гробом Господним. От пения «Христос Воскресе из мертвых» там, где после трехдневного погребения восстал из гроба Господь, у молодых людей заходились сердца.
Все пребывание в Иерусалиме было наполнено невероятными, ни с чем не сравнимыми, впечатлениями от близости к главным христианским святыням. Души Павла и Сергея трепетали, когда они приложились к тому месту на Голгофе, где был установлен крест и распят Христос. В том трепете было не только почитание подвига Спасителя, но и что-то сродни холодящему кровь предчувствию. Братья своим ощущением друг с другом не поделились, приписав его страданиям, связанными с убийством отца. Ярчайшие эмоции постепенно вытеснили то чувство. Оно окончательно было забыто, когда исполнилась главная мечта молодых паломников – в ночь на двадцать второе мая они прибыли в храм Воскресения Христова на заупокойную обедню по случаю годовщины кончины матери. Через день была отслужена литургия и панихида о почивших Государе и Государыне. После богослужения патриарх ввел Великих Князей в пещеру Гроба Господня. Снова в их молитвах родители были вместе и между ними не было никаких разлучниц – ни Долгорукой, ни той, что с косой.
До отъезда братья посетили и осмотрели все самые дорогие сердцу христианина места, съездили в Вифлеем и к берегам реки Иордан. Великие Князья пришли в восторг от идеи опекавшего их во время всего пребывания архимандрита Антонина заложить в Иерусалиме храм в память о матери. Переполненные радостью и благодатью, которыми их щедро одарила Святая Земля, они вернулись на свой корабль.
Проснувшись утром, Павел торопился поделиться со старшим братом своим сном, однако тот опередил его.
– Пиц, мне сегодня снился Папá. Он подошел, обнял и благословил меня…
Павел уставился на Сергея, не моргая.
– Что с тобой? – испугался Сергей. Он вдруг подумал, что брат мог расстроиться, что отец явился именно ему.
– Невероятно! Этого не может быть!
– Наверное, но это всего лишь сон…
– Нет, это не всего лишь сон… потому что мне привиделось тоже самое!
Настал черед Сергея потерять дар речи.
– Это значит, что отец простил нас за наше роптание и недовольство из-за его женитьбы! Не зря мы столько молились у Гроба Господня!
Братья обнялись, чувствуя невероятное облегчение. Наконец, они смогли избавиться от угрызений совести, мучавших их с того самого момента, когда они узнали об убийстве отца.
– Нет, все же сны не одинаковые, – вдруг заявил Павел.
Лицо Сергея помимо его воли стало превращаться в гримасу разочарования.
– Он еще поцеловал меня после благословения, – прыснул младший брат.
Их Высочества уже давно не смеялись так беззаботно и искренне.
Глава II
I
Когда с тобой уже произошло все самое страшное, и в океане отчаяния ты коснулся дна, есть основание полагать, что хуже быть не может. Наоборот, отстрадав и выплакав все слезы, ты начинаешь надеяться, что теперь жизнь должна повернуться к тебе своей светлой стороной, ибо и на испытания, выпадающие на душу населения, должен быть какой-то разумный лимит. Так немного наивно, отчасти в силу молодости, отчасти из-за крох унаследованного от отца жизнелюбия, полагал Павел. Молодой человек решил, что пора перевернуть горестную страницу и пытаться жить дальше. Постепенно его воспоминания о родителях становились легче и светлее.
Из-за траура по матери, а затем по отцу, присяга, которую должен был принести Великий Князь по исполнении совершеннолетия, была перенесена на конец года. К тому времени для государственной клятвы созрели еще два кузена – Дмитрий Константинович и Михаил Михайлович, что несказанно радовало Павла, поскольку он, хоть ни с кем и не делился, немного смущался быть один в центре всей торжественной церемонии.
Монарх назначил присягу на Георгиевский праздник. В Гатчинском дворце собрался весь свет – Великие Князья и Княгини, статс-дамы и фрейлины, первые чины двора и самые высокопоставленные кавалеры ордена Святого Георгия. Император подвел молодых людей к аналою, поставленному перед алтарем с животворящим крестом и Евангелие, где они присягнули в верности царствующему Государю и Отечеству, в соблюдении правил наследства и установленного фамильного распорядка. Прочтя вслух слова присяги, юноши закрепили клятву подписью на присяжных листах. Затем после молебна Георгию Победоносцу в Белом зале Великие Князья произнесли присягу на верность службе Государю и Отечеству.
Во время церемонии Павел обратил внимание, как изменился Августейший брат. Он будто расправил крылья, которые были скрыты от посторонних глаз во время правления отца. Александр III излучал уверенность и надежность. Со вступлением на престол в нем появилось величие, которого в считавшемся несимпатичным и грузным Цесаревиче никто доселе не замечал. Страна вдруг поняла, что может жить спокойно под защитой могучего Царя-великана. Павла переполняли искренние верноподданнические чувства, и принесенная присяга шла из самых глубин его сердца.
После церемонии состоялся парадный завтрак, а затем младшие братья поехали обедать и провести вечер с Царской семьей.
– Неужто ты совсем не нервничал? – поинтересовался Сергей у Пица, когда они остались одни перед ужином. – Звучал очень уверенно! Стыдно вспомнить, как у меня дрожал голос…
– Мне было проще – рядом были Митя и Миш Миш. Но на моей присяге не было родителей… Перед началом церемонии я все ловил себя на мысли, что невольно жду, когда они появятся…
– Нам всегда будет их не хватать… А еще я помню, как на ужине после моей присяги мне преподнесли букет от княгини Долгорукой. Как же я разозлился! Кто бы мог тогда подумать, как все перевернется позже…
– Ты был у нее? Как она?
– Собирается уехать в Европу. Саша не слишком ее жалует…
– Это самое верное решение…
– Я буду скучать по детям… странно, но с ними у меня появляется какое-то подобие ощущения семьи… все же в их жилах течет кровь Папá. Знаешь, маленький Гога невероятно напоминает тебя в детстве…
В душе Пица, неожиданно для него самого, зашевелилась ревность. Он прекрасно понимал, что это страшная глупость, и все же ему неприятно было думать, что Сергей может полюбить кого-то так же, как его. Нет, скорее это был страх, что его разлюбят, что он станет никому не нужен. Любовь брата – это все, что у него тогда оставалось. Саша и Владимир тоже заботились о нем, но у них были свои семьи. Алексей и сам был неприкаянный, нигде долго не задерживался, как перекати-поле. В те дни не было на свете человека ближе Павлу, чем Сергей.
Вдруг из-за дверей появился племянник Ники и отвлек Великого Князя от болезненной мысли.
– Секретничаете? – тринадцатилетний Цесаревич хитро улыбнулся, словно раскусил, что темой их разговора была дама, которая доставила семье столько огорчений и упоминания которой старались избегать в доме Александра III. Увидев растерянные лица братьев отца, мальчик тут же сменил тему. Врожденная тактичность не позволяла ему ставить людей в неловкое положение и заставляла быстро исправлять ошибки естественной детской беспечности. – Пойдемте скорее, мне не терпится услышать о ваших последних путешествиях! Дядя Пиц, Папá сказал, ты снова уедешь. Ты настоящий странствующий рыцарь!
– Врачи убедили всех, что здешний зимний климат вреден моим легким. Я уже, верно, надоел родственникам за границей, особенно королю Эллинов, но что поделаешь!
II
Николай Борисович Юсупов какое-то время надеялся, что дочь Зинаида передумает выходить замуж за заурядного кавалергарда, единственными достоинствами которого на первый взгляд были яркая внешность жгучего брюнета да фамилия Сумароков-Эльстон. Ах да, еще родственники Голицыны. Дочь была слишком умна, чтобы очароваться высоким ростом и пышными усами. Отец рассчитывал, что это временная вспышка, которая потухнет, как только княжна рассмотрит посредственные умственные способности жениха. Однако прошел год, но дочь решения своего не изменила, и Юсупову пришлось начать подготовку к свадьбе после официального объявления о помолвке.
Свадьба была назначена на четвертое апреля.
Татьяна ехала к храму Св. Двенадцати апостолов при Главном почтовом управлении в карете с невестой и отцом. Она не могла отвести глаз от сестры, парчовое платье которой искрилось серебром в весенних лучах. Голову Зинаиды украшали венок из померанцевых цветов и мирты и невероятной красоты длинная кружевная фата, принадлежавшая когда-то самой Марие-Антуанетте. Но главным украшением невесты были ее огромные глаза цвета апрельского неба, сияющие от любви и предвкушения счастья ярче бриллиантов в диадеме.
– Зайдэ, какая ты невероятная красавица! – восхищенно прошептала сестра, взяв руку княжны.
Зинаида молча улыбнулась. Обычно спокойная и уравновешенная на людях, в тот день она была взволнована, как и полагается новобрачной.
Отец ввел невесту в храм через парадные двери, которые своим поразительным ажурным узором заставили Татьяну на секунду застыть от восторга. Убранство церкви было роскошно. Среди икон особое место занимала работа Рубенса – «Спаситель в Эммаусе». У княжны, которая тонко чувствовала прекрасное, от такого благолепия разбегались глаза.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
