Что за упрямство, растущее с каждым днем в этой женщине? Ее сострадание ко всему живому и неживому сводит меня с ума! Безумная женщина! Безумная!
Я опаздываю на целых пять минут. Перфекционист внутри меня злится, бьется кулаками о стенку живота, сильнее раздражаясь. Джексону Моррису же нечего делать, и он подкармливает бомжей. «Надеюсь, нас никто не видит». Положив руки на пояс, из-под очков я наблюдаю за ней – ласково с улыбкой, спрося, как он себя чувствует, она высыпает весь свой кошелек ему в коробку и в спешке возвращается.
– Всё, бежим! – сурово восклицаю я и, шагнув, слышу в спину:
– Джексон! У меня в сумке в машине бананы оставались, давай ему отдадим?!
С недовольством испустив воздух, я уже с агрессией выражаюсь:
– Ты издеваешься?
– Тебе жалко?
– Милана!.. – нервически прорывается из меня.
Звонящий её телефон отвлекает нас:
– Это Марк. Они с мамой поссорились. Воображаю, что он звонит, чтобы об этом поговорить.
Напряжение и обеспокоенное выражение её лица, плотно утвердившееся за мгновение, заботит меня и раздражение постепенно снижается.
– Если ты не хочешь, могу я ответить…
– Джексон, я должна с ним поговорить, узнать про маму… Тебе лучше идти, а то нас сочтут совсем безрассудными.
Аллилуйя! К ней вернулось самообладание!
– Я понимаю тебя, – поглаживаю ее за плечо и, не противоречив ей, я немедленно стремлюсь к входу, в зал, который предоставили нам для подготовки к выступлению.
Глава 7
Милана
Условившись с Марком о беседе, с мыслями, что, наконец, узнаю, что произошло между ним и мамой, заодно изолью свою душу, я бегу на репетицию и, как только захожу внутрь, мой взор издалека натыкается на Джексона, разъясняющего родителям, как будут проходить ежедневные занятия с их детьми на протяжении нескольких дней. Я занимаю наблюдательный пост, не дав себе шагу вперед. Многие с таким теплым чувством благодарят его за предоставленную возможность для мальчиков и девочек.
Ритчелл помогла нам отыскать талантливых ребят и задала идею сценария.
– Джексон, а вы один будете их готовить к конкурсу? – спрашивает чья-то мамочка, с таким волнением и трепетом, переживая за свое дитя.
– Нет-нет. Я же не модель. – Он улыбается. – Ребятишек основам моделинга будет учить профессионал в своем деле, Милана Фьючерс. С минуты на минуту она подойдет. – Он оглядывается ищущим взглядом, но не замечает меня. Из скромности, пока некоторые родители еще не ушли, и из любопытства я прячусь за полуоткрытой дверью, ведущей к сцене.
«Профессионал в своем деле…»
Теплота в душе от таких слов!
«Но я потеряла уверенность в себе. Я же не настолько профессиональна. А вдруг, у меня не получится? Вдруг, я не смогу их научить чему-то?»
Стоя в окружении детворы, Джексон пересчитывает их по головам и, как мы и обговаривали, ведет записи, проставляя напротив каждой фамилии галочки о присутствии. Двадцатка в сборе. Начиная знакомиться с забавной малышней и с усилением громкости непрекращающихся ни на минуту голосов всех взятых детей, болтовня которых резко переходит в баловство, Джексон заговаривает с ними строже. С элементом мужской галантности и с жестом дружеского чистосердечия он протягивает руку каждому парнишке. Настраивая карапузов с розовыми носиками на ответственную работу, он слегка припугивает, что непослушание ведет к изгнанию из группы и замены на другую модель. Дети понимающе кивают ему.
«Как модно в мужчине сочетается романтик с безудержным накалом эмоций, который, кажется, растроган от порывов детских чувств, и строгий управленец, который предельно требователен и чрезмерно придирчив к сотрудникам», – раздумываю я.
– Александр, зачем ты это сделал? Зачем ты дёрнул ее за косичку и посмел встрять в девчачий разговор? – слышу я, как он в предельно мягком тоне ругает какого-то рьяного мальчишку, пытающегося привлечь девчонку, никак не поддающуюся его обаянию.
Я ни делаю ни шага, чтобы подслушать этот милый разговор.
– А чего она не поворачивается ко мне?! – смело отвечает мальчуган, нахмурив брови. «Эта мимика мальчика так характерна Джексону, когда его что-то не устраивает в моих действиях. Второй Джексон».
– Ну разве так нужно знакомиться с девочками?! – смешливо выдаёт мой зарытый в глубине души романтик, продолжая: – Так ты никогда не привлечёшь ее внимание. Всё гораздо проще! Подходишь и говоришь: «Девочка, давай дружить! Ты очень красивая и веселая! Погуляем сегодня во дворе?!»
Усмехнувшись, я не верю своим ушам, что Джексон учит неизвестного ему ребенка правилам мужской этики. «Хм, когда-то он точь-в-точь в детстве предлагал мне встречу в песочнице. Но Питер был первым». Улыбка на мне увеличивается в разы, когда мальчик выдаёт:
– Дядя Джексон, вы ничего не сечете в девушках! Так предлагали дружить век назад! Это уже не работает! И я не хочу с ней дружить. – Не без тени развязной самоуверенности говорится им. – Я хочу быть ее женихом! – дает противный удар Александр, малюсенькой ладошкой похлопывая по плечу Джексона, присевшего на корточки, чтобы быть подходящим к росту смышленого юноши. – В наше время девочки любят крутых парней, тех, которые не отлипают от них любыми способами! И сразу предлагают идти в кино!
Джексон приходит в изумление, слегка покраснев и опешив:
– Александр, что ж, я промахнулся, не подрасчитал, что ты уже сам все знаешь без чьих-либо советов. Поэтому мне придется признать свой промах. – Что? Это я слышу от Джексона? От моего Джексона? – Будешь с ней в паре выступать?
– Вы не шутите, дяд… – не успевает он проговорить еще не созревшим мужским голосом, как тот его перебивает басом:
– Только без «дяди»!
– Спасибо, Джексон! – визжит мальчик от радости.
Предельным усилием я отгоняю от себя страхи, волнение и подхожу ко всем со словами, сказанными негромко, чуть боязливо:
– Как дела? Все в сборе? – Джексон вмиг оборачивается и расширяется в улыбке.
– Люб… – Оговорившись, он перефразирует: – Милана! Поговорили? Я уже успел соскучиться! – пылко и еле слышно доносит он последнюю фразу, на что я изнутри вспыхиваю, как свеча. Ощущаю ту простую нежность, позволившую мне забыть, каким подчас он бывает суровым.
– Да. Мы договорились о встрече. Через четыре часа. Как раз, когда закончим.
– Хорошо, – и быстро громче он добавляет: – Начнем? Я с ними не управляюсь один! Это не дети, а монстры!
– Спешишь? – И задаю вопрос, мучавший меня все это время: – Во сколько у вас намечен разговор с Гонсалесами? – От их семейства становится сухо во рту.
– Тоже после репетиции. – И отведя от меня взгляд, он собирает мелюзгу в круг и объявляет:
– Внимание! Это Милана Фьючерс, модель, ваш главный учитель, который даст вам несколько уроков и научит быть настоящими моделями!
Я скромно обегаю взглядом двадцать смотрящих на меня голов, семилетнего возраста.
– Слушайте ее и не обижайте! – вставляет Джексон, жестом взмахнув пальцем вверх. Легкость его выражений скрывает серьезную мысль. Я прекрасно понимаю, что он думает о другом. Острая не засыпающая чувствительность во мне подбрасывает предупреждения об ощущаемой им опасности перед общением с Брендоном, Беллой. И даже среди звонкого смеха, при котором непросто собраться, он поглощен думами, как повлияет этот разговор на его карьеру. Я и сама помышляю и задаюсь вопросом: «Заявит ли Белла массово об измене?» Пакость точно какую-нибудь сотворит. Не оставит она нас в покое так легко. Я помню, как, испепелившись ревностью, она выгнала меня из дома Джексона, помню, как ненавистным взглядом объедала меня с ног до головы, как лицемерила…
– Милана? – кто-то окликает меня, оборвав от мысленной цепочки. – Это т-ты?
Это девичье лицо мне где-то встречалось. Виднеющаяся из ее волос заколка, которую я когда-то дарила этой малютке в транспорте, наводит меня на мысль, что это девочка…
– Я Мия, – в ход моих размышлений добавляет дитя, вылетая из кучки и обнимая меня.
Мия. Ей же нет семи лет, а мы договаривались о возрастном диапазоне, что…
– Мия? Эм… – столько мыслей и вопросов, что они не собираются в кучку.
Джексон истолковывает:
– Милана, Мия Ферро так хотела попасть к нам. По параметрам она ничем не отлична от остальных, даже рост приблизительно одинаков. Ей на той недели исполнилось шесть лет. Думаю, она справится со всеми требованиями. И по правилам конкурса проект может быть аннулирован, если родитель не дал согласия на участие его ребенка, а мы его привлекли. Мы ничего не нарушаем. Максимилиан знает об этом и возраста детей, как он мне сказал, могут быть разными, необязательно, чтобы все были на подбор. Это не будет нарушением. Сейчас дети по-разному выглядят, кому-то скажешь, что пять, когда ему семь, а кому-то десять, когда с виду все шесть.
Да, таким глазам трудно отказать.
– Конечно, пускай остается, – мямлю я, утопая в нежностях, не имеющих признака фальши.
– Милана! Милана! Это тот самый твой принц? – весьма откровенно на всю сцену, где еще присутствует эхо, спрашивает Мия. И на меня смотрят десятки детских больших глазищ.
Сильно заскромничав, я смеюсь:
– Мия! Это Джексон, ваш второй учитель! – Испытываю чувство неловкости от того, что мы вдвоем с Джексоном в присутствии этих смышлёных детей, но и наслаждаюсь радостью, сознавая, что мы вместе. И продолжаю, когда дети рассаживаются по стульям, установленными Джексоном на сцене: – Ну что, мои детки! Давайте приступать к первому уроку! – Я стараюсь сказать без стеснения, идя наперекор тревожным мыслям, которые с каждой секундой разрываются во мне, как мыльный пузырь.
– Да! Да! Да! – вскрикивают дети и единый пронзающий визг ложится на наши плечи, как груз. Наполняюсь верой, у нас с Джексоном получится справиться с этой задачей и обучить современных гиперактивных детей, которых, Джексон был прав, непросто утихомирить.
– Милана, – осведомляет Джексон, – предлагаю сначала разбить их по парам и затем приступать.
– Да! – соглашаюсь я и подбираю моделей по типажам по принципу мальчик-девочка. Александр мигает Джексону, чтобы тот не забыл о своем обещании, и оказывается, что эта самая девчонка и есть Мия.
Глава 8
Джексон
Вынуждаю себя забыть о висящих неприятностях и том документе, который тыкал мне в лицо Брендон. Призвав свое спокойствие, дабы построить мысленную стражу над смыслом переговоров с Брендоном, о котором Милана не должна узнать никоим образом, я разбираюсь со сценарием, перечитывая одно и то же по несколько раз. «Если я выберу путь, который подброшен мне этой гнусной бумажкой, то часть меня умрет сразу же и душе представится зияние могилы. Кто даст благой совет?» Поединок уже завязался в моей душе. И я обязан придумать на профессиональном уровне отказ, который намерен ему сообщить. «Если вчера не получилось это сделать, сегодня я обязан предпринять все, что в моих силах».
Мы сидим с Миланой напротив детворы.
Оттеснив все смутные беспокойства, я заслушиваюсь то, о чем толкует Милана, светящиеся глаза которой тут же ослепляют детей и завоевывают их внимание, и они с детским трепетом вдумываются в каждое слово наставницы, которую еще не совсем хорошо знают. Малыши уже очарованы ею. Она так добра! Ее нельзя не полюбить! С пленительным светом нежности, исходящим из ее существа, ибо, если она берется за дело, то вкладывает всю себя, она откровенно и так искренне рассказывает, какое значение для нее имеет работа моделью и упоминает о пережитых ею надеждах, взлетах и падениях. Будто поет музыку своей жизни, бессознательно повергая меня в экстаз упоения. Схожий свет в её глазах мне удается увидеть, когда она щебечет о своей книге. Плавно она переходит к тонкостям, которые нужно соблюсти, чтобы показать высокий уровень на сцене. И как у нее выходит выражаться простым языком, понятным детям?! Я не смог их угомонить, но эта девушка, моя девушка, в одночасье смогла заинтересовать этих детей, чтобы они, разинув рот, слушали ее с обожанием. Я внутренне ослеплен ею.
Всевышний превратил её в лучезарное сияние. Ее душа отливается алыми розами. Солнце, пробирающее в оконце, вплетает в ее темно-русые волосы золотые нити.
– Джексон, что скажешь или что-то хочешь добавить?
Улыбкой отвечая на обращенные ко мне слова, я поднимаю голову, смотря на неё поверх листа, утопая в блеске ее светящихся любящих глаз.
Затем я быстро произношу, заметив, как дети повесили на мне глаза в ожидании ответа, а Милана обвела странным взглядом:
– А-а… нет… Ты рассказала исчерпывающую информацию.
Это счастливое и нежное личико меня не должно догадаться, что я что-то скрываю от нее.
– Джексон, расскажешь, что мы будем делать на каждой репетиции и чему интересному нужно будет научиться? Ты изучал нашу разработанную сюжетную линию. Я там еще кое-что подписала.
– Да, конечно, – и принимаюсь растолковывать, что и в какие сроки дети должны освоить, легким движением подбородка подкрепляя каждое слово. Мы с Миланой решили тоже принять участие и закружиться в вихре вальса, которому она пообещала меня научить.
– Хорошо! Приступаем к первому практическому занятию! – Милана расслабилась и по голосу успокоилась.
Дети повторяют с места за Миланой, где она на сцене сама демонстрирует движения, которые нужно им сделать.
Маскарад и выпускной бал оказались подходящими тематиками для этого проекта. Милана загорелась над их воплощением.
– Научатся все! Не переживайте! На следующем занятии будем учиться, дома потренируйтесь. Девочки особенно. Так как в день показа будете на маленьких каблучках.
– Как феи и королевы? – удивленно-радостно с наивностью выкрикивает темноглазая кудрявая смуглая девочка, с длинными ниже пояса волосами, будто в ней цыганские корни.
– Самые настоящие, – с добротой отвечает Милана. – Еще время осталось. Кто желает сейчас попробовать представить подиум и пройтись по нему?
Белокурая принцесса Фелиция с голубыми глазами поднимает руку:
– А «мозьня, мозьня» я, я? Я хочу попробовать!
С умильной гримасой Милана подходит, берет ее за ручки и, показывая, как следует идти, параллельно вместе с ней красиво двигается вперед. Фелиция спешит, и моя малышка делает ей замечание, и они снова и снова пробуют, обе заливаясь смехом. Я улыбаюсь, не спуская с них глаз.
– Умница какая! – Она хвалит, обнимая, ребенка и завязывает ей хвостик на голове, который развязался.
«Она была бы прекрасной матерью».
Проводив всех радостных от впечатлений детей и доставив лично в руки родителям, мы собираемся к выходу:
– Тебя подбросить?
– Нет, я сама доеду. Репетиция прошла, а вне репетиции мы должны осторожно встречаться друг с другом, чтобы никто нас не увидел вместе.
– Да… ты права. Тогда до звонка, любимая?
– До звонка, любимый.
И пожелав друг другу удачи, чмокнув ее в щечку, мы расходимся по сторонам.
Глава 9
Милана
Подхожу к ресторану в отеле «Карлтон Мадрид Марриотт», где меня должен ожидать Марк. Я осознаю, что встреча с мамой неизбежна. Тяжело представить, какой разговор может получиться из тех отношений, что мы имеем. Но… для начала необходимо услышать все из уст Марка, чтобы понять, что произошло у них.
– Милана, – подзывает меня Марк, с улыбкой на лице, идя на встречу, выходя, как я полагаю, из гостиничного номера, где он скитается, – добрый вечер.
– Добрый вечер, – отзываюсь я, представляя на вид свою улыбку. На Марке темно-синий спортивный прикид: шорты и футболка. Ноги покрывают кроссовки.
– Присядем здесь? – указывает на свободный столик. Оттенок грусти пробегает в его голосе. Я киваю. – Я после тренировки, поэтому не успел подобрать нужный комплект вещей для нашей встречи, – чуть с юмором говорит он.
Он занимается в тренажерном зале? «Мама, кого же ты упускаешь… И в чем же этот модельер провинился?»
– Я угощаю, что закажешь?
Я обозреваю меню, не испытывая чувство голода, хотя последнее, что я ела – завтрак и то на ходу. Но для снабжения себя жизненными силами перед беседой и с Марком, и с мамой, с двумя сторонами, внезапно отдалившимися друг от друга, нужно что-нибудь впихнуть в себя, через «нет».
– Спасибо. Я, пожалуй, остановлюсь на шарике ванильного мороженого.
– А я, напротив, ужасно голоден, поэтому закажу свиной стейк на гриле и фри.
Сообщив заказы официанту, я не осмеливаюсь начать разговор.
– Я хотел бы поговорить и… – уткнувшись взглядом в принесенный ему безалкогольный коктейль, начинает он. Краска ложится на его лицо.
– Марк, я очень хочу выслушать вас. Говорите, как есть, – произношу я, стараясь вселить в него уверенность, что я не изменю своего отношения к нему, узнав то, что он хочет сказать, то есть причину их ссоры с мамой.
– Милана, – вздыхает он, – как бы начать… – Щеки заливаются ярким румянцем. Волнуется. – Когда мы поехали в Севилью с твоей мамой, на мою родину, всё начиналось прекрасно. Мы хорошо проводили время, гуляли, ей понравился мой дом…
– И дайте-ка угадаю, мама взъелась из-за какой-то мелочи? – вставляю я, дабы снизить напряжение, исходящее от Марка.
– Не совсем, – на одном тоне выражается он, продолжая смотреть на стакан, на котором играют лучики уходящего солнца. – Помнишь, когда я впервые у вас был, я рассказывал вам о своей жизни?
– Да, конечно. – Помню, как Даниэль настаивал на том, чтобы мы с мамой рассказали всю правду о нашем прошлом за столом.
– Так вот, я сказал, что не был женат и это так, поверь, но…
Я начинаю тревожиться.
– По молодости я познакомился с одной женщиной, Лейлой, живущей в Канаде… Мы очень долгое время общались с ней… И спустя через годы, я узнал, что у меня есть сын, внебрачный. – Я сглатываю, разевая рот от удивления. У него есть сын? Официант приносит мне мой заказ, но я не притрагиваюсь к нему.
– И мама узнала это? – предполагаю я в образовавшуюся между нами тишину.
– Да… – Он замолкает на секунду и с пояснением и краткой предысторией продолжает: – С моим сыном Мейсоном мы не живем вместе, но периодически поддерживаем общение. Каждый год он приезжает ко мне в Севилью, чтобы какой-то промежуток времени проводить вместе. Он живет в Канаде с Лейлой и отчимом. Парнишка в здравом уме и понимает всю ситуацию, находясь в хороших отношениях и со мной, и с матерью. Да и отчим, неплохой человек. Мы с ним как хорошие друзья, на охоту раньше ездили. Мейсон спортсмен по боксу, носит титул «чемпиона мира», и я горжусь им очень.
Я держу в руке чайную ложку с мороженым, переваривая все слова.
– Ваш сын знаменитый спортсмен?
– Можно сказать и так.
– И он приехал в тот самый день, когда вы с мамой были там? – догоняю я.
– Да, я даже не успел объясниться с ней и… Теперь я тоже, как и… как же его… забыл имя… О, Джексон. Как и Джексона, она считает теперь меня предателем. И… она права. Но я не успел её об этом оповестить, да и не ожидал, что Мейсон приедет без предупреждения.
«Какой скандал устроила мама, какая она была разгневанная…» Но я понимаю ее. Марк опустил этот пункт о себе, а она подумала, что он ее обманул, а сам женат и использует ее. Кажется, причина того ее сокрушительного звонка, когда мы были с Джексоном в Милане, нашлась.
– Марк, – пытаюсь я хоть что-то сказать. – Вам всего лишь нужно было открыться ей, сказать об этом…
– Да она даже слушать не стала! Развернулась и уехала обратно. – С лихорадочной живостью проговаривает он.
Это в духе мамы.
– Марк… Спасибо, что поделились… После нашей беседы я поеду домой и попытаюсь поговорить с ней, объяснить за вас…
– Благодарен тебе. И… Милана, я…
Я поднимаю на него взгляд. Как же он переживает.
– За этот месяц, я понял, что вы для меня с мамой стали семьей… Я буду верить, что она простит меня… Сейчас она и видеть, и слышать меня не желает.
– Марк, как и вы, для меня, и уверена, для мамы. А как ваш сын относится к тому, что вы и моя мама… – Слова не связываются друг с другом. – Вместе, – дополняю я и заедаю слова мороженым.
– Отец, ты где пропада… – Раздается чей-то возглас, но не ребенка. Я оборачиваюсь в испуге и замираю. Темный, высокий, с короткой стрижкой, в точности как у Марка, с неописуемо накаченными мышцами, аккуратно выстриженной бородкой и серьгой в ухе, которая прямиком бросается в глаза, к нам приближается юноша и, приподняв на меня взор, останавливается в мыслях и действиях. На нем джинсовые светлые рваные шорты и белая майка. Его голубые глаза олицетворяют морскую гладь. На вид ему можно дать все двадцать пять лет.
Я смущенно смотрю на него, так как он не спускает с меня глаз.
– Мейсон, познакомься, это Милана. – МЕЙСОН? Но… я думала, что ему лет… он не такой и… – Милана, это мой сын, – знакомит нас Марк.
Мейсон не шелохнется с места, и Марк ударяет его локтем.
– Ты чего, сын?
– Приятно познакомиться с такой обворожительной девушкой, – наконец выдает он грубым голосом и усаживается на свободный стул.
– И мне, – скромно выдаю я, полушепотом, робко обводя взглядом Марка. – Имею в виду с сыном Марка.
– Ну вот, вы уже и знакомы. Мейсон, Милана Фьючерс – модель, и мы с ней…
– Да-да-да, я понял, – с завороженным видом произносит он. – Работаете.
Что с этим парнем?
– И прикрой мордашку, – закрывает ему Марк рукой полуоткрытый рот, на что я сдерживаю смешок, – у нее уже есть молодой человек. Поэтому говори, что хотел и дай нам договорить. Я скоро вернусь к тебе.
– Эй, – возражает Мейсон, – а, может, я тоже хочу послушать вас, зачем мне уходить?
Марк растерянно смотрит на меня, а его сын невольно приковывает к себе взгляд.
– Нет! Возвращайся в номер. Я недолго.
Я с нежеланием отставляю вкусное мороженое в сторону и тихо произношу:
– Мне кажется, мы уже все обговорили, поэтому… Созвонимся завтра…
Он благородно кивает, словно я спасла ситуацию, и ему не придется оправдываться перед Мейсоном, объяснять, кто я и что забыла рядом с ним. Мейсон – немаленький и о романе его отца с моей матерью, думаю, давно уже понял.
Я встаю, прощаясь:
– До встречи. И была рада познакомиться, – добавляю я, бросив короткий взгляд на боксера, взор которого застревает на мне.
– До скорой, – отвечает Мейсон.
Я отхожу к выходу, воспроизводя слухом:
– И откуда ты таких находишь безупречных… Она… она…
– Прикрой варежку! Милана занята!
– Пф… подумаешь.
Я смеюсь, распахиваю дверь и вдыхаю прохладный вечерний воздух.
Джексон не отвечает. Я снова звоню ему, но он сбрасывает.
Глава 10
Джексон
Вызывает Милана, но я, сидя на мягком кожаном светло-коричневом диване, с сомнениями, копошившимися в голове, что вообще пришел сюда, жду Брендона, отошедшего на кухню, чтобы принести нам по его велению заморские закуски и крепкое питье, дабы наше времяпрепровождение перестроить на житейский лад. Я отклоняю звонок Миланы и полностью глушу телефон. Ответить – рискованно. Да и она сразу почувствует что-то неладное, руководимая чутким женским инстинктом. Я не буду испытывать удивления, если обнаружу камеры, висящие по углам высочайших потолков, как в музее, записывающие наш разговор.
С большим количеством комнат квартира элитной семьи Гонсалесов – больше ста двадцати квадратных метров, с двумя богатыми залами (гостиной, столовой), одним конференц-залом для собраний, рабочим кабинетом главы Гонсалес и отдельным для приёма и личных консультаций врача миссис Гонсалес, с бассейном и тренажерным залом, двумя комнатами, ванной-спа. Территория, выражающая исполинские размеры, сконструирована в классическом стиле «под дворец» – изящная деревянная качественная мебель на тонких ножках, лепнина на потолке, искусные отделки на стенах, симметрично расставлены торшеры, в глаза бросаются антикварные журнальные столики, камины, керамическое напольное покрытие благородного бежевого цвета. Во всех комнатах преобладает смесь разнообразных оттенков светлого, бордового, коричневого цветов. Большие окна и огромные роскошные люстры-подвесы излучают тонны света, что все пространство сияет своей излишней чистотой и красотой. В их квартире работают прислуги, отвечающие за состояние квартиры и за приготовление еды, менеджеры по работе Брендона и Лилии и личный помощник-водитель Брендона. Лилия, как хозяйка дома, и пальцем не притрагивается к тому, чтобы что-то сготовить или убрать. «Эту работу должны выполнять представители низших сословий»! – как-то я слышал от нее.
Огоньки поблескивают на камине в отсветах огня.
В моих ушах глухо отдаются слова Тайлера, сообщенные утром: «Есть шанс доказать, что эти условия, указанные в контракте, подвергают сомнению достоверность и действительность предмета договора.
При встрече с ним на всё сообщай отказ. Не подписывай ничего. Не позволяй себе, даже находясь в разозленном состоянии, повышать голос. Мягко говори возражения на его новые предложения.
Адвокаты, которых я нанял, уже изучают те копии, которые ты мне направил. Пока нет точной картины дальнейших действий, но будь в тех рамках, которые я тебе обрисовал. После свяжись со мной».
Истину можно описать, лишь разузнав все помыслы искушенных в делах элитного общества.
Я делаю вид человека, который занят, с угрюмым и подавленным видом перелистывая журнал, лежащий на стеклянном столе в зале. Я пробегаю пустым взглядом по какому-то диалогу между инвесторами, описанному на странице. Посторонние мысли давят на меня.
– Ну что, сын, – возвращается Брендон и ставит на стол тарелку с бутербродами с черной икрой и армянский коньяк. – Сейчас принесу для тебя рюмку и…
Сын?
– Не стоит. Я стараюсь не употреблять, – прерываю его мягким, не допускающим возражения голосом, как указывал Тайлер. – Давайте перейдем к делу. Я надолго не задержу вас.
– Джексон, – он присаживается на диван, держа повелительную ровную осанку, – если ты, как можно раньше признаешь, что… – Подлая натура показывает наготу своей уродливой души.
– Брендон, – силы на исходе, – я ничего не буду признавать. Своё решение я сообщил ещё вчера. Я не буду следовать вашим умозрениям. Что мне сделать, чтобы Вы поняли это? Белла и миссис Гонсалес дома? Я проясню все, извинюсь и готов принять санкции, которыми Вы обременяете тех, кто отказывается от контракта, – почти с горячей мольбой говорю я. Этот поступок сделал бы каждый, твёрдо зная, за что или за кого он обязан чуткому сердцу стоять лицом вперёд и принимать ответные удары.
Он разражается хохотом, обнажающим его «лошадиные» зубы. Слышится нечто дикое, ужасающее.
– Я же сказал, у тебя нет выбора! – вмиг его смех сменяется горечью. Перед моим взором мелькает зловеще ухмыляющееся лицо. Это человеческое сердце беспрекословно уродливо. – Немедленно подписывай оставшиеся листы и готовься к отъезду! – Это подло, коварно, мерзко. Он снова успевает упрекнуть меня в неблагодарности за то, что сделал для меня, но я без промедления произношу, кидая эти листы со взмахом на пол, и они рассыпаются, точно по ветру:
– Нет!
Его глаза гневно сверкают из-под темно-серых бровей.
– Ты не сможешь бросить мою дочь! – указывает пальцем с плевком, разжигая во мне гнев.
– У меня изначально не было на неё серьёзных планов! – изъявляю я, уже повышая голос. – Поймите же, – снижаю тон, чтобы предыдущая мысль не показалось слишком грубой.
– Пойми ты меня, – тяжелый вздох вырывается из его груди, он второпях поглощает огненную жидкость, не заедая ничем, – она тебя любит, и не сможет без тебя жить!
Закурив сигарету, Брендон нервно выдыхает, взирая в одну точку.
С бессмысленным смехом, немного погодя, я отвечаю:
– Поставьте себя на мое место, как бы Вы…
Его кулак с громом обрушивается на стол, сметая рюмку, падающую на пол, и моя жестикулирующая рука замирает в воздухе.
– Поставь себя на мое место! – Между двумя затяжками продолжает с криком: – Моя дочь неизлечимо больна! И только, когда она с тобой, болезнь отступает! – Как будто пасть животного изрыгнула вопль.
В позе оторопевшего человека, выкрикиваю, с трудом решившись на такую фразу:
– Вы нагло лжёте!
– Не заставляй меня выворачивать наружу ее медицинскую карту, зачитывать, что у неё галлюцинаторно-параноидная (или параноидная) форма шизофрении, проявляющаяся время от времени в виде острых приступов. Она не признает, что больна, что тоже является одним из симптомов. – Грудь раскалывается пополам от выстрела. Я едва не лишаюсь сознания. Ропот изумления сменяется молчанием. Я не осмеливаюсь и дышать. Гнетущая тяжесть опускается на мои плечи.
«Я пропал».
Он встаёт, пыхтит с диким раздражением, монотонно ходя по залу, держа в руках стеклянную пепельницу, в которую стряхивает пепел.
С искаженным от ужаса лицом, обагренным кровью, с противным запахом табака, безмолвно внедряющегося в нос, мне удается слышать его разговор, будто с самим собой.
Его грудь ходит ходуном от борзых высказываний болезни дочери, произносящих им с тревожностью и чрезвычайной внушительностью.
– Этот диагноз впервые диагностировали, когда малютке не исполнилось и восьми лет… – Посасывая кончик сигары, он высказывает с материнской заботливостью так, что в его голосе поблескивает оттенок скорби, возрождая в нем душевную катастрофу. – Есть предположение, что виной всему явился глубокий стресс, который она испытала после смерти своей бабушки, моей матери, скончавшейся у неё на глазах, – продолжает пассивным, жалобным, унылым тоном, от которого я почти вздрагиваю, насыщая дымным зельем легкие, скрючившиеся, скорее от мыслей, нежели от едкого облака противного клубящегося надо мной дыма. – Она говорила несуразицу, она слышала потусторонние мысли… И если бы ограничивалось это дело только этим… – Он достает вторую сигарету, подносит ее губам и зажигает большими, судорожными, словно бьющимися в начальной стадии конвульсии, руками электронной зажигалкой. Медленно втягивая сардонический воздух через ноздри, во мне вспыхивает момент, как сидя в машине с ней, после того раза, когда ее дизайнерский проект пятимесячной работы не был одобрен, она всю дорогу в потоке злости разговаривала сама с собой, пока Тайлер, являясь психологом, не поговорил с ней и не загладил ее муторные мысли. Тогда он уже заподозрил странные вещи, происходившие с ней… И Милана, сколько раз указывала, что Белла заговаривала бредом, говорила то, чего не то чтобы не существует, а вовсе не подходит к текущим обстоятельствам. О чем думал я всё это время?
– С девяти лет с ней живет Джек…
– Джек? – Мои брови ползут вверх. Бисеринки пота выступают в складках лица.
Проглотив обильную слюну, он поясняет:
– Её воображаемый друг.
Не оправившись от шока, я сижу – мое дыхание едва восстанавливается. С каждой секундой словами он опускает мою жизнь в могилу.
– Мы объездили полмира в поисках «лекарства жизни», но… – меня обволакивает отвратительное, пробирающее, как озноб, ощущение, когда его звонкий, грубый голос сменяется на охрипший от тоскливой тревоги, – …даже высококвалифицированные врачи распускали руки и не подавали надежды на полное выздоровление. – С лихорадочной поспешностью и горящим, точно от бессилия, взором он заканчивает внушительную мысль, производящую бунт чувств.
Тягучим голосом находит слова, будто волочит за собой тяжелую ношу, когда, изнемогая от усталости, душевной усталости, не остается сил ни на что, но он тянет ее через пот и кровь, выливающуюся из кровяных нитей:
– Когда моя дочь стала видеться с тобой, она… – Его движения рукой, с жестами, подчеркивающими откровенный монолог, дышат страданиями, смешавшимися со злостью от обреченности. Глядя на него, хочется плакать. – Она стала другим человеком, нормальным, и, кажется, зажила той жизнью, о которой всегда мечтала, без врачей и регулярных анализов… – С горькой улыбкой вешаю на него невозмутимый взгляд, помещая в разум его говорения. – Мы с супругой стали замечать клинические улучшения. И все это время, пока ты с ней, – произносит громовым голосом, являя мысль, что он сам не рад, что я стал ее исцелителем, – уже как два года мы не замечали рецидивирующие приступы, требующие госпитализации. Но недавно… – Слова выворачивают меня наизнанку. Переместив взгляд на окно, я вижу, как лунный луч оставляет крохотные отблески на белом подоконнике. Так беззаботен, так свободен размах его сияния. – …ситуация обострилась, когда она увидела тебя и ту девицу на обложке газеты, – и снова в зловещей интонации говорит он. С удвоенным вниманием я пытаюсь его дослушать, но тону при этом в водовороте своих мыслей. – Мы еле ее спасли… Чтобы справиться с припадком требуется прилагать физическую силу минимум трех людей… – от него исходит самый шумный выдох, сотрясающий, напитавшийся ядом и тяжелыми фразами, воздух, – …и то, что ты тогда сделал для нас, сказав, что приобрёл дом для совместного жительства с ней, посетило меня на мысль, что ты порядочный мужчина и на тебя можно положиться. – Повесив на него угрюмый взгляд, который он в мгновение ока встречает, Брендон присовокупляет: – Она любит тебя всем сердцем и, благодаря этой любви, она себя излечивает… и в памяти меньше остается места от предыдущих срывов… С тобой она не нуждается в Джеке, ты ей заменяешь его… И ваши имена совпадают. Не верю я в знаки судьбы, атеистически относясь ко всему, но… Как тут не поверить?! – В его тембре голоса, действиях видно, что он предстает передо мной во всей наготе.
Во мне – внутреннее землетрясение. Всё окутывается мглой, не только я, но и окружающие предметы. Я свернул на ложный путь. Кажется, я поседел за эту минуту.
Голова горит. Если бы кто-нибудь мне однажды сказал, что именно такой грозный свет сольется на меня с небес и рассыплет в прах мою жизнь, я бы не поверил и посчитал такого предсказателя лжецом. Я безмолвствую, когда душа моя в невыражаемом смятении. Взрыв какого-то внутреннего смеха – ироничного, отчаянного – раздается в сердце. Ощущаю горький привкус злодеяния, отчетливее и отчетливее представляя нынешнее положение. Связываю его с путями выхода и прихожу в ужас, будто я проснулся ото страшного сна и еще пытаюсь надеяться, что всё это нереальность.
– Чт-о-о? – бессознательно отвечаю я, сгибаясь сидя. Руки лихорадочно изворачиваются в судорогах. Я сжимаю ими лоб, чтобы остановить вереницу мыслей. Рассудок порождает ураган.
– Я хотел бы в это не поверить… – Он покрывает глаза руками, словно стирает слезы. Его дыхание такое беспокойное, что издается шум, как от паровоза. – Нам очень тяжело. И только ты нам поможешь, – с крайней степенью мольбы проговаривает он. – Только ты, – уже шепчет, впервые позволив себе выглядеть со стороны беспомощным, когда всегда показывал себя владыкой, захватывающим лидером, которого никто и ничто не может подорвать или изменить в нем чувство всевластия, присущее ему. – С твоим появлением шагов, деланных по клиникам мира, стало меньше. И дочка обрела свою значимость в этом мире.
Если я – свет ее исцеления, то должен быть прикован к ней? Но… как же так? Горькая насмешка судьбы. Почему именно я способен снижать уровень проявления в ней приступов? Чуткое сердце трепещет при мысли, что если я брошу её, то буду носить невыносимую тяжесть в душе. Но что будет, если я останусь с ней? Лишь беспредельное отчаяние.
