Страница 2 из 3
– Да? Ну и хорошо. Поехали домой. Мне срочно нужно принять ванну, а то кажется, что по мне что-то ползает, – Елена брезгливо передернула плечами.
– Только мой взгляд, – улыбнулся я как можно шире. – И он проникает куда глубже, чем мои мысли или кое-что другое…
– От этого ещё противнее, – фыркнула Елена.
– А вот ночью ты была иного мнения… Даже умоляла, чтобы я…
Пока я болтал, придвинулся чуть ближе и что было силы влепил кулаком в лоб красотки!
Она даже не моргнула, а мой кулак остановился в считанных миллиметрах от её алебастровой кожи.
– Ага, зелье Неприкосновения. Не могу коснуться и глушит всю живицу в отношении тебя. Ну что же, это я и предполагал. Опоила меня, одурманила, а потом сделала вид, что у нас был секес. Вот вы, блин, даете… Совсем меня за дурака держите, – покачал я головой.
– Это всё ради моей безопасности, – пожала Елена плечами. – Вдруг бы ты кинулся за лаской?
– Не, я утром хотел, в принципе присунуть разок…
– У нас всё, – вмешался в нашу перепалку император. – Эдгарт, послезавтра в восемь у тебя первый урок. До встречи.
Он поджал губы, давая понять, что наш разговор окончен. Я спрятал яблоко в карман, кивнул императору, подмигнул Елене и открыл дверь. Безоблачно улыбнулся стоящим возле входа берендеям:
– Ребята, у нас всё. Вы можете сейчас проводить дядю императора домой, налить ему теплого молочка и уложить в кроватку.
Машина за моей спиной резко рванула с места. Я же остался один против троих берендеев. Я улыбнулся ещё шире:
– Ну, или вы можете завтра очнуться в больничке. Выбор за вами.
Берендеи переглянулись и молча двинулись ко мне, вытаскивая боевые дубинки.
Когда я дополз до дверей своей халупы, то вслед раздался ехидный мерзкий голос:
– Надо было вообще в асфальт закатать! Не ведьмак, а коровья лепешка! Опять нажрался, кусок вонючего дерьма!
– Я тоже тебя люблю, старая ты стерлядь! – с трудом повернул я голову.
Сирена на пенсии Марфа Никифоровна Гуляева высунула всклокоченную голову из дверей. Она была самой вредной из троих. Похожая на общипанную курицу, которую очень любит петух. Никогда не упустит случая ввернуть своё мудрое словечко.
Но раз она сказала, что я нажрался, то точно забыла про берендеев и мой вывод на улицу. Заклинание Беспамятства сработало на отлично.
Так бы отлично сработали мои руки и ноги, но… Да, отмудохали меня знатно, однако и я не остался в долгу. Этим утыркам придется долго восстанавливаться. Хотя, императорские лекари знают своё дело, они быстро поставят покалеченных на ноги.
– Да какой из тебя любовник? Тебя самого трахать сейчас можно. Кстати, а не позвать ли мне Ёкарного бабая?
– Совсем с ума сбрендила, – пробормотал я и подтянулся к двери. – Хрычей своих в гости созывать для разврата лютого…
Ручка опустилась вниз. Я ввалился в квартиру.
– Смотри у меня! Ещё раз пьяным приползешь – точно позову. Он-то не побрезгует! Ты…
Дальше у меня не было никакого желания слушать. Послать на три буквы? Так всё равно не пойдет, а мне ругаться не хотелось. У меня ещё Чопля впереди намечалась…
Я толкнул дверь, отрезав себя от нравоучений снаружи. Мне и так было хреново, так что не надо толкать вишенку в жопу… Или нет? Вишенку на торт? Вроде бы так.
Путь до стола занял ещё минуты две. Раньше это всего пара прыжков, но у меня сейчас всё тело состояло из полученных звездюлей, поэтому пришлось ползти.
А уже там… Я с трудом подтянулся и бухнулся в пошарпанное кресло. Нечаянно сел на пульт телевизора. Прямоугольник тут же вспыхнул новостями. Прилизанный диктор вещал с экрана так, словно соблазнял всех самочек по ту сторону:
– В Новосибирске сегодня замечено стадо единорогов. Они проскакали по главной улице города и тем самым создали десятибалльную пробку. Так что, если у вас неотложные дела в центре, то лучше перенесите их на другой день или же выбирайте маршруты объезда.
Ну да, прилизанный не сообщил, что единороги там оставили свои кучки. А этот единорожий навоз опасен тем, что из куч вылетали радуги и ослепляли на время водителей. Как-то подобный коллапс произошел и в Москве. Водителям пришлось выбирать пути объезда, а некоторые бросали автомобили и пользовались воздушными услугами Ягандекс-такси. Ведьмы в тот день просто озолотились.
– Видишь, в Новосибе единороги носятся, – проговорил я, обращаясь к Чопле.
Та в ответ засучила ногами и что-то тоненько замычала. Мне показалось, что сквозь жевачку пробивается указание на дорогу, куда мне следует пойти. То самое эротическое путешествие.
– Да сейчас отвяжу, – буркнул я в ответ. – Дай хоть дух перевести.
Чопля задергалась активнее. Она хотела на свободу. Я же засунул руку в потайной карман кресла и выгреб наружу пузырьки с элексирами. А что? Никогда не знаешь, где они тебе понадобятся, а так всегда под рукой.
Вот и заветный эликсир Гаффара Белого. Желтый пузырек с маслянистой жидкостью внутри. Пробку пришлось вытаскивать зубами. В ноздри шибанул кислый запах древних портянок. На вкус ещё гаже, как будто гусеницу капустницы облизал.
Зато по телу разлилось тепло. Боль отступила, затаившись в отдаленном уголке сознания. Я не то, чтобы смог вскочить и станцевать краковяк, но вот двигаться мог. Как будто с шибко хорошего похмелья.
Чопля задергалась активнее. Похоже, что ей надоело изображать куколку шелкопряда. Пришло время освободить её, пока не поломала себе крылышки. Однако, предупредить всё-таки не помешает:
– Я сейчас тебя развяжу, только ты не вздумай орать. Башка и так раскалывается.
Пикси в ответ что-то промычала. Потянувшись, я зацепил ногтем край лески на ножках Чопли. На распутывание ушло меньше минуты, а потом она взвилась в воздух. Вцепилась ручками в жвачку и потянула её наружу. Импровизированный кляп вырвался со звуком вылетевшей пробки от шампанского.
– Где эти гребаные уроды? Да я им сейчас все волосенки на мордасах повыдергаю! Да я закошмарю их так, что они сраться будут дальше, чем видят! – завизжала тоненько Чопля.
– Я же просил, чтобы ты не орала, – выдохнул я, сжимая голову, чтобы не разлетелась спелой тыквой.
– Чо пля? Чо пля? – продемонстрировала пикси любимый возглас, за который и получила своё имя. – Чо ты меня просил? Чтобы я не орала? А когда я тебя просила баб не притаскивать – ты мне что говорил?
– Отвали.
– И вот так каждый раз. Так что сам отвали, хомяк пересушенный!
– Истеричка, – вздохнул я. – Ты бы не так орала, если бы знала, что у нас есть новое дело.
– Какое новое дело? Твою пипирку "Мирамистином" мазать? Так тебе после твоих шлюх надо месяц в бассейне с марганцовкой плавать! Где эту лахудру подцепил?
– Это не лахудра, а Елена Прекрасная. И это она меня подцепила для важного дела. И догадайся, кто заказчик?
Мелкая заноза так и ахнула, закрыв ротик ладошками. Её глаза чуть не вылезли наружу. Она замотала головой, пытаясь выгнать из-под волосяного покрова страшную мысль.
– Не мотай башкой, а то отвалится. Именно он заказчик. САМ! А ещё у меня есть вот что…
Я извлек из внутреннего кармана молодильное яблоко. Краснобокое, аппетитное, прямо слюнки текут. Чопля икнула. Она перевернулась в воздухе и застыла, мелко трепеща крылышками.
– Не икай, оно самое. В общем, это задаток. Прикинь – что будет, когда мы сделаем дело?
– А что за делюга? Вдруг прогоны пустые?
– Не, таким раритетом не балуются. Если сам импер такую хрень предложил, то значит, что дело стоящее. Зазовка завелась в гимназии для богатеньких. Вот нам её и надо на чистую воду вывести.
Пикси снова кувырнулась в воздухе и подлетела к яблоку. Из недр своего зеленого спортивного костюмчика с тремя полосками она извлекла маленький ножик. Этот ножик я сам ей делал. Из мефриловой чешуйки с разорванной кольчуги, которую по пьяни купил на магическом рынке.
Эту самую кольчугу потом с трудом втюхал гномам с разборки. Они ещё и принимать не хотели, недоростки хреновы. Пытались хапнуть только как чермет, а не цветной металл. Ну да со мной не забалуешь…
Вот только если Чопля сейчас возьмет не по размеру, то это может не очень хорошо закончиться. Надо бы предупредить торопыгу.
– Подожди, подруга, а ты знаешь – на сколько лет хочешь помолодеть? Вдруг в памперсах окажешься? Что мне тогда с такой поссыкухой делать?
От возмущения пикси перевернулась в воздухе и гневно махнула ножом:
– Сам ты ссыкун! Было всего единожды, так чего каждый раз тыкать будешь?
– Да я не о том… Я же о тебе забочусь, – хмыкнул я в ответ. – Давай я первый попробую, а тебе оставлю. Думаю, что хватит с головой. Будешь молодка-красотка – все цветочные эльфы будут твоими.
– На хрен мне не нужна эта гомосятина, – фыркнула Чопля в ответ. – Мне с брауни гораздо прикольнее зависать. Они как напьются, так сразу же такими озаботами становятся-а-а. Вот как явлюсь к ним козырной чихсой, так сразу челюсти на полу потеряют.
– Тогда давай, только немного, не перестарайся…
Пикси тут же подлетела к яблоку и отмахнула краешек. Нож из мифрила резанул яблоко словно масло. Пикси попробовала упереть свою добычу, но я был начеку.
– Эй, подруга, да ты половину чикнула. Совсем из ума выжила? Ты же до уровня спермы омолодишься. Станешь белесым головастиком.
– Не ссы, кабанчик, все будет шоколадно! – хихикнула Чопля и схрямкала свою добычу.
Я только вздохнул в ответ и впился зубами в бок яблока. Спорить можно до бесконечности, но время шло. А мне ещё надо было затариться хотя бы немного теми шмотками, что носят в Императорской Царскосельской гимназии. По мелочи, но всё же придется потратиться.
Яблоко оказалось весьма сочным, вкусным и сладким. Сок брызгал в разные стороны, а хруст раздавался за ушами. Я слопал его в несколько приемов.
Ох ты и ёж волосатый! Как же меня закрутило-то… Как будто какой-то огромный тролль смял в кулаке, а потом начал выжимать. И ведь выжимал тщательно, со знанием дела.
– Чо пля за дела? – пропищала пикси, пикируя на замызганный ковер.
– А-ух и ё-о-о-о, – только и смог выдать я в ответ.
Крутить не перестало. Наоборот, теперь все внутренности полезли наружу, как будто неведомый гребаный тролль вздумал использовать меня вместо тюбика зубной пасты. А потом ещё и начал тереть по гнилым клыкам, вдавливая в вонючие десны.
– Я щас сдохну! – пропищала Чопля.
– Я тоже-е-е, – выдохнул я.
– Знала бы… ни за что…
В этот момент меня скрутило так, что выгнуло дугой, а потом изо всех сил шарахнуло об пол. Пикси каталась рядом. У меня в голове билась только одна мысль – не навалиться бы на подругу дней моих суровых. А то ведь раздавлю ко всем чертям – обидно будет.
Понемногу непонятная злая боль начала отпускать. Это походило на действие лекарства при дикой зубной боли. То есть сокращения ещё шли, но вот сильных толчков уже не было. Попускало…
Причем отпускало не только меня. Пикси тоже перестала вертеться ужаленным котенком. Она тяжело дышала и вытирала пот. Маленькое личико было перемазано какой-то грязью. Думаю, что моя морда вряд ли отличалась большей красотой.
– Ты как? – выдохнул я между слабеющими сокращениями.
– Каком вверх, – пискнула Чопля. – Как будто ежика родила против шерсти…
– Ты знаешь, а ведь ты совсем не изменилась.
– Да и ты, как был уродом, так им и остался.
– Ну спасибо, грымза мелкая. Ладно, похоже, что надул нас император, – у меня с трудом получилось подняться на руках. – Пойду попробую умыться.
– Ага, вали… Меня захвати по дороге!
Я подставил ладонь. Пикси с писклявыми стонами завалилась на неё. Короткими поползновениями я добрался до ванной комнаты. Посадил Чоплю на край раковины, а сам открыл воду. Тугая струя ударила в ладони. Небольшой колпачок от флакона бритвенной пены был вместо умывальника для Чопли.
Холодная вода принесла облегчение. Разгоряченная кожа только не зашипела под прикосновениями воды. Чопля тоже плескалась с упоением резвящегося щенка.
В дверь раздался стук. Я побрел открывать. Сил прибавилось, так что ноги переставлялись. Пусть и как колонны, но переставлялись. Открыв дверь, я обнаружил на пороге ту самую "стерлядь" соседку, Марфу Никифоровну.
В дверь раздался стук. Я побрел открывать, утираясь полотенцем. Сил прибавилось, так что ноги переставлялись. Пусть и как колонны, но переставлялись. Открыв дверь, я обнаружил на пороге ту самую "стерлядь" соседку, Марфу Никифоровну.
– Чего грохочешь, вошь подзалупная? Опять танцы ни свет ни заря устраиваешь? – проорала она, а потом осеклась. – Ты чой-то, сын этого придурошного ведьмака? Где отец-то?
– Отец, зачем вам этот ведьмак? – спросила Елена, когда машина выехала на широкий Кутузовский проспект. – Неужели своих мало?
– Своих вполне хватает, но Гамаюн выбрала его. А сама знаешь, что она никогда не ошибается.
Елена поморщилась, потерла плечо. Процесс подливания ведьмаку зачарованного зелья растянулся во времени на час. Сначала его подловили в замызганной разливайке, а потом внушили ехать в крутой клуб. Там уже понемногу притупили ведьмачий нюх различными вливаниями настоев. Медленно, тщательно, чтобы он ничего не заподозрил. И уже в конце ему добавили в самогон зелье Неприкосновения. Оно позволяло владельцу зелья оставаться уверенным в том, что выпивший не причинит вреда.
– Но чем он так уж хорош? Обычный ведьмак, каких сотни.
– Необычный, – покачал головой император. – Очень необычный. И сдается мне, что именно за эту необычность выбрала его вещая птица.
Елена уставилась в окно. Мимо проносились огни столицы. В отражении витрины большой черный автомобиль проплыл диковинной глубинной рыбой. Опасной рыбой, от которой легковые мальки предпочитали держаться подальше, уступая дорогу.
– И всё равно я не понимаю… Неужели эту зазовку никто не может обнаружить?
– Никто не может, – вздохнул Николай Сергеевич. – Заняла она личину одной из боярских дочерей. И так хорошо заняла, что вместе с личиной захватила и воспоминания со знаниями. Просвечивали дочерей под видом гинекологического осмотра, но никого не смогли выявить. А поднимать шумиху – значит признаться в своей несостоятельности. Тут надо тихо действовать. Скрытно.
– А я тогда зачем была нужна? Знаешь, как противно было ложиться в эту кровать? – Елену передернуло от отвращения.
– Иначе ты бы не смогла установить с ним ментальную связь. А так… Мы сможем найти его, когда он разыщет зазовку. Недаром его называют Зверем – если он берется за дело, то доводит его до уверенного финала. Берет след и идет по нему до горла жертвы. И этому стервецу всегда неимоверно везет… Он выбирался из таких передряг, где другие просто растекались в жижу. Знаешь, ведь он настоящий зверь. В детстве, при облаве отец сбросил его в яму с волками. Чтобы не взяли полицейские, чтобы не создали ведьмака…
– И что?
– А то, что семеро волков осталось внизу. Разорванные глотки, вспоротые животы, переломанные лапы… Наружу выбрался только пятилетний мальчишка…
– Но зачем я легла?
– Ради твоей безопасности. Теперь он не сможет тебя даже пальцем тронуть. Слишком много вопросов, Елена, – покачал головой император. – Но я отвечу. Как только Эдгарт убедился в том, что ему подмешали зелье, он чуточку расслабился. И это позволило мне наложить знак повиновения. Думаешь, иначе бы этот засранец дал согласие?
– Ради такого титула? Конечно.
– Вот что значит ты плохо знаешь ведьмаков. Эти хитрые черти могут последнюю рубаху отдать, лишь бы ни под кем не ходить. Свободолюбивые они, сволочи. Только так и вышло взять его на службу. А уж что-то подсказывает мне, что он докопается до правды. Как только поймает зазовку, так и посмотрим – надо ли давать ему титул и земли?
Елена пригладила волосы:
– То есть как?
– А вот так. Мои люди выяснили, что характер у этого ведьмака очень взрывной. Попортит он там личико одному из боярских детей, а отец потребует возмещения ущерба. Вот тут-то и закончится помещичество Пахомова. Чтобы загладить неприятность я милостиво разрешу ему передать земли в пользу пострадавших. Так и боярин будет мне благодарен и ведьмак. То есть одной сетью двух рыб поймаю.
– А с боярина ещё и мзду возьмёшь? – с улыбкой спросила Елена. – А опального тамбовского князя Владимира Алексеевича Старицкого ещё больше ущемишь? Отберешь его угодья и заставишь проглотить обиду? Прямо-таки три рыбехи в одной сети, а не две…
– Ты очень хорошо меня знаешь, дочка, – хмыкнул император и замолчал, не желая рассказывать про четвертую «рыбеху». Четвертую, ради которой не жаль даже молодильного яблока…
Елена хмыкнула в ответ. Если бы она не знала, то не пошла бы на эту авантюру. Какой-то нищий ведьмак, который к тому же ещё и чересчур дерзкий. Что он может?
Взять берендеев, пропустить всех боярских дочек через пыточную камеру и выбить признание. Чем не вариант?
И в то же время понимала, что это далеко не вариант. Если умерли двое боярских детей, то это повод, чтобы насторожиться. А уж трое – повод для сильного беспокойства. Беспокойства такого, чтобы можно усомниться в охране царской гимназии. А с этих пересудов пойдет и дальше – возникнет сомнение в дееспособности императора.
Неужели император не сможет разобраться со своими недругами? Неужели не может защитить цвет нации?
И тогда возникнет сомнение в крепости императорского престола. И возникнет вопрос – а та ли задница занимает место на атласной подушечке с золотой вышивкой?
Плохо только то, что вот это вот шаткое положение зависит от нищего ведьмака. И то потому, что его выбрала вещая птица Гамаюн…
***
Обнаженная девушка потянулась на шикарной кровати. Она слышала, как звякнуло стекло от ударившего камешка. А это непросто звук! Звяканье – это знак, что её жертва доведена до предела и готова пойти на любые безумства.
Девушка подошла к окну, накинув легкую накидку и включив свет настольной лампы. Свет лампы эротично пронизывал ткань, делая её воздушной и почти невидимой. Гладкие формы тела напоминали изгибы гитары. Пушистая волна волос падала на полуобнаженные плечи, спускаясь на тяжелую грудь.
Сквозь стекло девушка увидела скрывающегося в черной тени акации камер-юнкера Григория Яковлевича Карамышева. Молодой человек девятнадцати лет с небольшими усиками над верхней губой. Не лишен привлекательности, холен и взлелеян мамочками и нянечками. И в то же время, этот молодой человек был её жертвой. Одной из шести жертв, которые учились в Императорском Кадетском корпусе.
И эта жертва сама жаждет, чтобы её пустили в расход. Да, этот молодец перебрался через стену, не убоялся собак. А может, он их усыпил с помощью живицы? И он хотел прикоснуться к телу девушки, обладать ею, наслаждаться ею.
Что же, стоило вознаградить молодца за его храбрость. Девушка открыла створку и прошептала:
– Кто здесь?
Конечно, надо сыграть роль испуганной особы. Нежную трепетную лань. Ведь мужчина всегда охотник, всегда добытчик. Даже в те моменты, когда сам является жертвой.
– Милая, ласковая, это я Гриша Карамышев, – раздался тихий шепот в ночи.
– Господин Карамышев? Что вы здесь делаете? – теперь по роли требовалось приложить пальцы к губам.
– Я пришел к вам. Я больше не могу скрывать своих чувств. Моё сердце разрывается от любви к вам. Мои чувства сродни жаркому пламени. Меня сжигает изнутри, и я уже не сплю неделю…
Ну да, только вчера дрых без задних ног в своей спальне, обожравшись дорогого виски. Но ведь главное – залить в уши елей и заставить девушку поверить всякой любовной лабуде. Главное – добиться раздвигания ножек под напором страсти.
– Вы безумец! Нас же могут застать…
– Никто нас не застанет. Ваши псы крепко спят, а охрана режется в нарды. Я всё предусмотрел. И способен на любые безумства ради вас… Спуститесь, и мы погуляем под луной. Мне нужно так много вам сказать… Или я поднимусь к вам! Вот прямо сейчас, по камням…
Девушка еле сдержала улыбку. Она уже знала, что может сказать молодой человек, пока будет дышать ей в ухо жарким дыханием. Знала и то, как он будет себя вести. Это своеобразный ритуал взламывания невинности.
– Что вы, что вы… молодой человек не должен входить в спальню невинной девушки…
– Тогда спуститесь вы ко мне. Тут невысоко. Я вас поймаю…
– Но как?
– Свяжите простыни, спуститесь по ним, а утром отдадите их стирать прислуге. Я так делал сотни раз…
– Но вы мужчина, а я девушка, я не смогу подняться по простыням.
А это уже кокетство. Оно тоже необходимо, чтобы игра в соблазнение проходила по подготовленному сценарию. Девушка слышала, как дыхание молодого человека стало быстрее. Свет лампы разогревал фантазию. Добыча была рядом, и чтобы поймать её надо было приложить чуточку усилий.
– Прошу прощения, но я не поверю вам. Ведь я видела, как ловко вы взбираетесь по канату. Как дикая пантера…
– Но я не знаю…
Последние барьеры были сломаны. Карамышев почувствовал, что бастион пал и скоро добыча окажется в его объятиях.
– Я люблю вас… – выложил он один из главных козырей. – И если вы не спуститесь, то я буду кричать об этом всю ночь. Пусть меня схватит ваша охрана – я готов разбудить всё ваше подворье. Я буду просить вашего папеньку отдать мне вас в жены. Я…
– Тише-тише, не надо так кричать, господин Карамышев. Я… Я не знаю… Я сейчас спущусь к вам, безумец…
Силуэт девушки пропал из окна. Она не видела, как молодой человек улыбнулся и поправил область паха. Птичка уже была в его руках. Дальше будет всё по привычному сценарию – она немного посопротивляется, а потом сдастся.
Карамышев почесал затылок. Все они сдаются. Ни одна не могла устоять перед обаянием камер-юнкера.
И вот это вот сопротивление – то, ради чего молодой человек стоял перед окнами поместья. Ощущение горячего тела в твердых руках, легкие отталкивания и потом бессильное обвисание. Момент сдачи перед раздвиганием ножек – это ни с чем не сравнимое ощущение. Оно сродни победы на поле боя. Той самой жгучей и желанной.
А потом утром можно будет в кругу друзей похвастаться очередным трофеем. Передать распечатанную эстафетную палочку другому человеку.
В окно вылетели связанные между собой простыни. Легкая фигура в небрежно наброшенном плаще скользнула вниз. Карамышев внизу подхватил горячее тело. Его щеку обожгло дыхание девушки. Он почувствовал, как его желание ещё сильнее усилилось. Даже возникло небольшое головокружение.
– Родная, милая, хорошая… Я не могу сдержать своих чувств…
– Давайте уйдем от окон, – шепнула девушка. – Нас могут заметить, тогда я не оберусь позора.
Добыча сама хочет быть увлеченной в кусты? Это ли не удача?
Молодой человек сдержал улыбку. Он уже представлял, как будет прыгать на податливом теле, вдавливая его в сочную траву. Как она будет зажимать рот ладонью, пытаясь сдержать стон. И это будет совсем скоро. Совсем скоро обнаженное тело на плаще будет его. Целиком и полностью.
– Идемте, не бойтесь, душа моя, – прошептал Карамышев. – Со мной вам нечего бояться.
«Кроме меня» – чуть было не добавил молодой человек.
Он взял теплую ладошку в руки и поцеловал нежные пальцы. Его ноздрей коснулись цветочные ароматы.
– С вами я ничего не боюсь, – также тихо сказала девушка. – Ведь вы будете вести себя достойно?
– Конечно, не сомневайтесь, душа моя, – проговорил Карамышев. – Идемте же.
– Я доверяю вам, Григорий Яковлевич.
– Можно просто Гриша, – ласково промурлыкал камер-юнкер.
Густые заросли сирени качнулись, скрывая две фигуры, которые растворились в темноте. Молодой человек и девушка растаяли в глубине сада. Добыча и жертва отправились в ночь, чтобы каждый смог утолить своё желание.
Холодная луна стыдливо скрылась между туч. Она не хотела видеть того, что происходит на небольшой полянке. Того, что начинает своё действие на разложенном плаще…
Через два часа после того, как я выставил соседку, мы с Чоплей встретили курьера. Молодой пацан бурятской наружности передал объёмный бумажный пакет. В такую бумагу ещё чебуреки заворачивают, чтобы не испачкать руки маслом. На завязках бечевки красовалась сургучная печать.
Что за понты? Живём в просвещенный век, а все ещё красной хренью замазываем веревочные концы. Для пущей важности и придания солидности…
Да любой шпион в первую очередь учится пользоваться живицей ради вскрытия таких вот сургучей! Как бы её ни зачаровывали, но на любую хитрую гайку найдется свой болт с обратной резьбой.
– Это специальная доставка, – доверительно сообщил мне курьер. – У нас всех на уши поставили, чтобы эту посылку доставил самый ответственный человек компании.
Ясное дело – пацан цену набивает. Рассчитывает на чаевые. Вот только лишнего бабла у меня нет, так что придётся врубить быдлофана.
– Самый ответственный? И где он? – заглянул я за спину курьера.
– Стоит перед вами, – чуть обиженно протянул курьер.
– Скажи начальству, что они лоханулись в своей оценке. Давай, до свидания! – махнул я рукой и закрыл дверь перед носом мальчишки.
Впрочем, этот мальчишка на вид был даже старше меня. Да-да, старше. Молодильное яблоко сработало как надо, и я из сорокапятилетнего здоровяка превратился в молодого юношу восемнадцати лет. Даже пушок над верхней губой был так мягок, словно не знал горячего лезвия бритвы.
– Мир ещё не видел такого мудака, – раздалось за дверью.
– Чего? – я тут же дернул за ручку. – По хлебалу давно не получал?
– Мир желает вам мудрого денька, – тут же ответил курьер. – А вам что послышалось?
Я посмотрел на него, на ехидно-невинную морду, после не выдержал и расхохотался. Он расплылся в улыбке в ответ.
– А ты реально хорош, – кивнул я и подкинул пятирублевую монету. – Лови, братец, заслужил.
Монета исчезла в воздухе так быстро, что не будь я ведьмаком, то могло бы показаться чудом. На самом же деле змеиный бросок ладони курьера был изумителен. Быстр, резок, точен. Я с одобрением кивнул.
– Спасибо, господин, и приятных вам дней жизни, – с поклоном отступил курьер.
– Давай, удачи тебе, – махнул я и закрыл дверь.
На этот раз за перегородкой ничего грубого не звучало. Только легкие удаляющиеся шаги.
– Опять баблом швыряешься направо и налево? – пропищала недовольная Чопля. – А потом будешь последний хер без соли доедать!
Она сидела на подлокотнике кресла и никак не могла налюбоваться на себя помолодевшую. Я как-то специально купил для неё игрушечное зеркальце, чтобы она могла прихорашиваться. С этим зеркальцем она почти не расставалась. Как и все женщины, она тщательно следила за новыми морщинами. Даже называла их по кличкам. Обычно ругательным. Теперь же расплывалась в улыбке, когда старые знакомые морщины сошли на нет.
– Не ссы в колодец, кроха, а то вылетит воробей и трахнет, – хмыкнул я в ответ. – Если всё выгорит, то будем как сыр в масле кататься.
– Пока что как улитки по стекловате шаримся. В кармане ни шиша и за душой ни гроша.
– Да ладно тебе, бабки за волколака ещё есть. И я тебе не сказал, что наш государь бухнул на счет десять тысяч?
Чопля едва не выронила зеркальце. Её глазенки расширились до размера слив:
– Чо пля?
– А что слышала, то и пля. Так что можно и шикануть, подруга. Погулять не погуляем, но на нормальную жизнь хватит.
Я взломал сургучную печать. Тут же прозвучали колокольчики. Их звон подчеркивал идентичность печати и копировал песню "Боже, храни императора". Я бы такую печать мог сотворить за час. Но я же законопослушный ведьмак, поэтому не буду заниматься подделкой документов. Пока…
В пакете оказалась гимназическая форма. Вот прямо отрада для глаз – черная гимнастерка, черный ремень с золоченой пряжкой. На пряжке выбита императорская корона, как знак принадлежности гимназиста к высшему сословию. Брюки тоже моего любимого цвета. Лакированный козырек фуражки пустил пару зайчиков по квартире. Ему вторил и серебряный значок, на котором тоже красовалась корона над лавровыми ветвями. Штаны мало чем отличались от остальной формы.
Были тут и два кожаных ремешка для книг и тетрадей. Их ещё предстояло приобрести. Император зажидился на приобретение бумаги. Кожаные ремешки перетягивали ученические принадлежности – это было отличительной чертой старшеклассников. Средние классы таскали ранцы из черной кожи с окантовкой из тюленьего меха. А младшие носили похожие портфели.
– И ты сейчас замастрячишься студиозиуосом? Или школяром голимым?
– Гимназистом! А это звучит гордо!
Чопля только прыснула в ответ и снова уткнулась в зеркальце, найдя там более интересный предмет для изучения. Ну да, чего ей на меня-то пялиться? У неё есть объект для исследования, вот она его и изучает.
Я же примерил одежду. Почти впору. Похоже, что император консультировался со своими портными.
– Ну что, красив я? – повертелся я перед пикси.
– Я бы не дала, – тут же отреагировала Чопля.
