Коллектив авторов "Зеркальный детектив. 29 рассказов от авторов мастер-курса Антона Чижа"

Четыре поворота. Я открываю дверь и шагаю через порог. Тишину нарушают капли, стекающие с одежды. Молния освещает убранство дома. Раскат грома. Мебель накрыта серыми простынями. Как же сыро! Я так торопилась, а теперь… теперь не знаю, что делать.

Фонарик телефона ведёт вперёд: из коридора в маленькую гостиную, по скрипучей лестнице в детскую. Деревянный котёнок лежит на кроватке. Я утираю слезы рукой, оставляя грязный след на щеке. Пространство плывёт… Передо мной предстаёт другая комната, или это та же?

Стены окрашены в нежный салатовый цвет. На ворсяном коврике оставлены тапочки, а на стульчике висит домашнее платьице. Яркое солнце слепит глаза. Я шлёпаю босыми ногами. Дверь спальни открыта – родители мирно спят в кровати.

– Мамочка, папочка! – трелью разливается детский голосок.

Я забираюсь под одеяло, прижимаюсь к ним. Холодно.

Удар грома возвращает к реальности. Ночь. Я стою напротив большого зеркала в резной раме, позади кровать. Что это только что было?

Молния – ну и вид у меня! Подхожу к зеркалу ближе. Кажется, я успела поседеть… Раскат грома. Ещё у меня появились морщинки в уголках глаз. Не понимаю… Волосы! Как же я сразу не заметила! Они свисают почти до поясницы. Стоп, но как? Шарахаюсь назад, заваливаясь.

– Апчхи! – Взвивается столб пыли.

Я вновь смотрю в зеркало и вижу привычную себя, только мокрую и грязную. Что это только что было? Я видела родителей, здесь, на этой кровати, и мне удалось увидеть мамочку через своё отражение. Не старые фотографии, а настоящие воспоминания! Замираю, не веря случившемуся. Улыбаясь, я опускаюсь на мягкую перину и вытягиваю ноги. Отражение скользит за мной, замирая на мгновение.

День 2

Подскакиваю, оглушённая колокольным звоном, и суматошно оглядываюсь по сторонам:

– В-в-вот гадость.

В отражение глядит бесформенное безобразие, зато сухое. И как я вчера умудрилась уснуть? Хватаю телефон – разряжен. Если Григорий позвонит в гостиницу…

В дневном свете дом выглядит удручающе. В гостиной нахожу рубильник, поворачиваю.

– Д-давай, д-д-давай, – тороплю заряд.

Телефон включается. Без семи минут девять, три пропущенных от Григория. Набираю ему и притворяюсь сонной – он, кажется, верит.

Так, надо успокоиться! Григорию звонить теперь только вечером, а сейчас надо привести себя в порядок… Захожу в ванную, останавливаясь. В начале предстоит прибраться здесь и в спальне, раз в ней я уже спала. С облегчением обнаруживаю исправность вентилей и труб – вода имеется. Кажется, не так всё и плохо, как переживал Григорий.

Прибравшись и помывшись, выхожу на улицу, обдумывая дальнейшие планы на день: найти магазин или столовую, должна же такая быть!

– Вот те на, жильцы приехали, – слышится со стороны.

Я оборачиваюсь на голос. Пожилой мужчина щелкает семечки, сидя на скамье. Часть очисток застряла в густой бороде.

– Точно квас забродил, – трёт глаза. – Кристина вылитая.

– В-вы знали моих родителей?

– От оно как! – хлопает по лбу. – Знамо, соседями были, – плевок в сторону. – Дочь, значит. То-то смотрю, похожа. Я-то за домом следил, как велено, всё ждал, когда же вернётесь или продадите.

Благодарю его. В самом деле проблем с водой и отоплением не было – грязно только.

– Мне бы с-столовую найти.

– Вон туда иди, – тычет рукой в направлении церкви. – Трапезную по дороге найдёшь, а родителей на местном кладбище. Тама же.

Слова соседа как удар под дых. Наверное, он спутал. Я с трудом говорю:

– Их же с-с-сожгли и р-развеяли.

– Страсти какие. – Мужик встаёт со скамьи и дотрагивается до моего плеча, слегка сжимая его. – По-старому схоронили их, уж не знаю, кто тебе такие сказки наплёл. Хоть и не дружно жили, а жаль, так помереть-то.

– Не д-друж-жно? – веду плечом, скидывая руку.

– Да ругались постоянно, разве же это дружно? Ор стоял знатный. Бабка меня тоже поколачивает, но тихо, – то ли смеётся, то ли кашляет мужик. – Болела мать твоя сильно. Как тобою понесла, так и захворала. Каждый раз как с города возвращалась, так вся округа в курсе была – опять лечение не помогло.

Меня обвиняют в смерти мамочки? Плотно сжимаю зубы и свирепо смотрю на соседа – надо прекратить этот нелепый разговор.

– Вот и бабка говорит, болтливый я. Ты не серчай. Рак он такой, незнамо кого и когда захватит. Раньше-то лес, воздух, а сейчас и дышать нечем… Убийцу не поймали. Противно, свои ж здесь все. Благо, дитя не тронули.

– Уб-б-бийцу? – произношу, ещё не осознавая смысла.

– Так отца твоёва зарезали. Мать и не выдержала.

Меня начинает знобить. Это он подкрадывается – холод родительских тел из ночного воспоминания. Я открываю рот и закрываю, не в силах произнести и слова. Почему тела родителей показались мне холодными?

– Чаво как рыбка немая: глаза пучишь и ртом хлопаешь? Не помнишь? – хмыкает мужик. – Я бы тоже забыл.

Вдруг распахивается окно. На нас глядит лохматый мальчишка:

– Дед, баба зовёт!

Мужик отмахивается и обращается ко мне:

– Так чаво с домом делать будете-то?

Из дома доносится ругань. Мальчик, пискнув, закрывает раму.

– Ладно, иди ты, свидимся ещё, – прихрамывая, сосед спешит домой.

Сжимаю виски, стараясь унять нахлынувшую боль. Новое воспоминание: кто-то оттаскивает меня от родителей, когда я пытаюсь разбудить их. Убийца? Но они же погибли в автокатастрофе. Одно никак не вяжется с другим. Я задыхаюсь, не в силах сделать желанный глоток воздуха.

Звон колоколов. Вздох. Я дышу.

Как много вопросов, на которые не хватает ответов. Смотрю на телефон, не решаясь написать Григорию – позже, сначала надо успокоиться и всё обдумать. Так, я хотела найти столовую… Аппетит отшибло, но в этой дыре лучше не рисковать, иначе и вовсе могу остаться без еды.

В церковной трапезной запихиваю в себя пышную булку, запивая горячим чаем, в надежде прогнать липкий холод – не выходит. Навынос беру обед и ужин.

Могилы нахожу быстро. Спасибо расторопному работнику или тому, что о смерти родителей здесь известно всем. Оказывается, Григорий приплачивал не только за дом… Может быть их кремировали, а прах захоронили, а не развеяли? Всё равно не понимаю, почему причина смерти родителей утаивалась от меня, как и их могилы.

Небо затягивают тучи. Мамочка и папочка улыбаются с надгробных плит. На фотографиях они такие молодые и счастливые, а там, внизу… Лучше и вправду быть сожжённым и развеянным по ветру, чем гнить в сырой земле. Я поднимаюсь с бревна, удачно положенного рядом. Хорошо бы свечи за упокой успеть поставить – не хочется мокнуть.

Внутри церкви подхожу к служительнице в чёрном одеянии.

– Д-две свечи за п-пятьдесят, – протягиваю купюру.

– Возьми, милочка. – Свечи падают, а женщина меняется в лице. – Изыди. – Крестится она.

– П-п-простите…

Женщина опускается на колени:

– Господи, спаси и сохрани от злого духа Кристины, что явился по мою душу грешную. Избави меня, Господи…

– Я не-не…

– Ибо грешила я. Каюсь и молю о всемилости господней…

Приседаю, дотрагиваясь до плеча женщины:

– Я Алена, д-д-дочь К-к-кристины. Х-х-хотела з-з-за упо-к-к-ой… – буксую на месте.

– Прокажённая, что ли? – резко замолкает она. – Дочь, говоришь?

Киваю.

– За грехи матери расплачиваешься! Ступай отсюда. И из дому уезжай, прокляла Кристина его. Притащила зеркало нечистое, страшный грех на душу взяла. Как появилось оно, так и нашли их окоченевших.

– П-п-прокляла?

– Дружили мы до поры до времени. Мать твоя на путь греховный меня поволокла, до конца дней не отмолиться. Помешалась она на красе быстротечной, погрязла в чревоугодье, поэтому тело её заживо гнить стало. Знал Господь, кого прибирать, да стало быть надеялся на её раскаяние. Отец твой жертвой в ритуале пал. Чёрном. Сам дьявол в обличье старухи ей шептал.

– К-к-какая с-ста-та…

– В город она ездила, лечение искала, да не было его. От того и повелась на обещания старухи, знахарки иль колдуньи. Мужа убила, да и сама издохла. – Кривая улыбка исказила лицо говорящей.

– Не уб-б-б-бивала она! – кричу изо всех сил.

Я выскакиваю наружу и бегу без оглядки, пока грудину не начинает жечь. Тошнота подступает к горлу. Останавливаюсь, оглядываясь по сторонам – не хватает ещё потеряться. Нет, всё в порядке, ноги привели куда надо.

Захожу в дом, громко хлопнув дверью, и обессиленная бреду в спальню.

– К-к-кто уб-б-бийца? – спрашиваю зеркало.

Оно молчит, чего и следовало ожидать. Понуро опустив плечи, хочу отойти, как вдруг замечаю изменения: волосы седеют, удлиняются, истончаются… Неужели воспоминания вновь приходят ко мне? Это мамочка. Она улыбается. Прижимаю руки к лицу, не веря увиденному. Глаза застилает пелена, через которую сменяются краски, возвращая меня в прошлое.

Детский голосок, зовущий мамочку и папочку. Подушка папочки и одеяло испачканы. Безрезультатно тормошу родителей. Тёплые и сильные руки оттаскивают меня. Неужели это убийца? Резко поворачиваю голову…

Картинка исчезает, как и мамочка из моего отражения. Неспроста это воспоминание пришло первым. Осталось немного, только повернуть голову, и тогда я смогу найти виновного. Приближаюсь к зеркалу, заглядывая в глаза – психолог права, осознание пришло ко мне на кладбище. На надгробной плите мамочки её фотография, но кажется, что это я, а не она.

Приступаю к обыску дома, прихватив ведро с водой и тряпку. Семейные фотографии пылятся в шкафу на первом этаже. Почему Григорий их не забрал? Беру новый альбом, который оказывается шкатулкой. Лёгкий щелчок – даже замка нет! Письма. Много писем. Почерк кажется знакомым… углубляюсь в чтение.

Голову нещадно сдавливает, перед глазами всё плывёт. Разжимаю пальцы, выпуская листок. В тот же момент воспоминания оживают, а я ощущаю тёплые, сильные руки, удерживающие меня.

– Отпусти! – кричу, выворачиваясь.

– Тише, милая. Я позабочусь о тебе, – говорит владелец рук.

Я оборачиваюсь, зная, кого увижу. Григорий.

Открываю глаза, прекращая нахлынувший поток картинок. Всё складывается. Дядя любит мамочку, поэтому ему так не хочется говорить о ней, поэтому столько лжи по поводу их смерти. Эти письма – признания в любви и мольбы оставить отца. Я уверена, это Григорий убил папочку. А мамочка… мамочка была больна. Сердце не выдержало такого предательства. Убийство не сойдёт ему с рук!

Вечерний разговор выходит скомканным, прикрываюсь усталостью. Григорий прилетит уже завтра – как вовремя, ведь с утра я планирую сходить в полицию.

День 3

Я потратила полдня, а по итогу так ничего и не добилась. Окоченение наступает через три часа после смерти, то есть родители скончались в начале ночи. Григорий действительно нашёл меня утром, но в момент убийства ехал на автобусе. Кроме чеков есть запись с камер наружного наблюдения. Над письмами и вовсе посмеялись: «Их развлечения нас не касаются».

– Дело закрыто по истечении срока давности преступления! – сказали мне полицейские и выпроводили за дверь.

Замечательно, убийца не найден, о родителях почти ничего, кроме дня смерти, я так и не помню, зато Григорий не виновен. Приходится поспешить, ведь ещё предстоит вернуться в Новосибирск.

Пакую вещи в дорогу, мне не хочется расставаться ни на день с домом, вряд ли Григорий захочет ехать в ночь. В рюкзак кладу фотоальбом и беру с прикроватной тумбы деревянного котёнка. Раздаются удары во входную дверь. Я никого не жду… Игрушку ставлю обратно и спускаюсь.

Через глазок вижу, что по ту сторону стоит служительница из церкви.

– Ч-что вам н-надо?

– Господи прости, мать юродивая была и дочка туда же. Велено было – уезжай и молись о прощении.

Дверь не открываю.

– Ух-х-х-хо-ди…

– Все хорохорилась: «Скоро смогу выздороветь», а в итоге издохла, – громко смеётся служительница и пинает дверь. – «Для полного исцеления придётся подождать пятнадцать лет», – удары прекращаются. – Ты чего не открываешь?

– Ух-х-х-хо…

– Подобру-поздорову тебя просила, Господи прости.

Она отходит от дома, крестит его, себя и скрывается из вида.

Прижимаюсь спиной к стене и скользя по ней, опускаюсь на пол. Внутри распространяется пустота. Трясущимися руками достаю телефон и печатаю сообщение Григорию. Появляются две синие галочки, а в верхней части экрана высвечивается: «Дядя печатает…». Ждём.

Входящий вызов. Григорий в аэропорту на посадке. Скопившиеся переживания накатывают волной. Мне необходимо выговориться, я умалчиваю только о своих подозрениях и походе в полицию. Или просто вою в трубку.

Григорий с трудом сдерживается, чтобы не перейти на крик. Он обижен враньём, но здесь я нахожу, чем ему ответить. Коромысло огромных вёдер виснет на плечах – отца убили, мать не выдержала. Он не хотел, чтобы я переживала из-за убийства: «Авария как-то привычно». Полная чушь! Родители действительно ругались. Кристина винила отца и меня в болезни – рак выявили во время беременности. Она хотела сделать аборт, но срок поздний. Что же касается писем – тут Григорий так сказал:

– Я с ней первым познакомился. Письма писал по дурости, и не замужем она тогда была. Как говорится, что ни делается, то… Извини.

– Т-ты не д-должен т-так г-г-говорить! Р-р-родители л-любили д-друг друга. М-мамочка не м-могла винить нас в б-б-болез…

– Алена, – перебивает Григорий, – просят отключить телефоны. Я скоро буду!