Страница 1 из 3
Энн, чьё полное имя Шарлотта Энн Миллиган, если она что задумала, посвящала все мысли этому делу, и непременно шла до самого конца, то есть пока не достигала цели. Прошлым вечером ещё до ужина ей пришла идея проникнуть в кабинет отца и раздобыть мужские ботинки. «Да, мужские – не мальчишеские, но всё же…», – думала она, но вскоре поняла, что идея проникновения кажется слишком неправильной, что она, «вор в собственном доме?», хотя воровать она ничего не собиралась, но делать что-то за спиной у кого-то походило технически на воровство. К тому же, если её обнаружат в кабинете, где она бывает лишь тогда, когда отец проводит там долгие часы за работой, куда она наведывается, чтобы в очередной раз поглядеть на множество необычных штуковин, которые там хранятся, и послушать истории о том, как же они туда попали, соврать она не сможет, а рассказать правду устыдится. Но чтобы выяснить, зачем Энн строила планы по захвату мальчишеских ботинок, хотя ей хватило бы и одного, нам нужно вернуться в утро прежнего дня. Поморщившись от утренних лучей, проникших в комнату, Энн резко повернулась в сторону окна, и вдруг какое-то странное чувство змейкой пробежалось в ногах. Оно уже было ей знакомо. Эта змейка появлялась словно из ниоткуда, и так Энн самая первая узнавала, что она пребывает в состоянии раздражительности. С губ её сорвалось что-то вроде недовольного «ох» и рычания. Она лениво свесила ноги, поставив стопы на холодный пол, неуклюже встала и пошатнулась, но успела схватиться за консоль. На этой же консоли лежал один предмет, который и заманивал Энн скорее вернуться в постель, поэтому она поспешила умыться и запрыгнула обратно под тёплое одеяло, прихватив с собой тот самый предмет – книгу. То была история, которую Шарлотта Энн знала практически наизусть ещё с детских пор, но почему-то многим другим увлекательным историям, более подходящим для девочки-подростка, она предпочла эту.
«Запах старых, мокрых ботинок достиг каждого уголка маленькой комнаты, и теперь, медленно пробираясь сквозь щели в стенах, просигналил нескольким малышам, обитающим в них: „человек вернулся“. Они высунули свои розовые носы и в этот раз,решив, что снова унюхали сыр. Но и теперь вместо сыра им достались кусочки ржаного хлеба, которые человек положил прямо у входа в „норки“. Но как же запах? Ведь запах не обманывал, он точно указывал на то, что где-то в комнате был сыр! Мышата даже решили, что человек, должно быть, делился с ними не всем, что находил на улице. Чтобы это выяснить наверняка, нужно было следовать по сырно пахнущим следам. Поэтому грызуны шмыгнули один за другим в ботинки, но так ничего и не нашли. Уже третий день они не могли понять, что же такое творилось, и вместе с голодом начинало расти и разочарование.
– Человек прячет сыр в ботинках, но мы никогда не успеваем
его там обнаружить! – пропищал Круглый.
– К тому же сыр успевает там заплесневеть, сколько же времени он там хранится? – подхватил Длинный».
– Старые вонючие ботинки пахнут как испорченный сыр!
Энн вложила хлопковую вышитую закладку в книгу и оставила её на своей кровати, резво спрыгнула и выглянула за дверь. Когда она убедилась, что поблизости не было ни души, убедиться в этом было важно, чтобы не пришлось под чьим-то удивлённым взглядом возвращаться и переодеваться из пижамы в платье, она поскакала по светлому коридору. Из коридора повернула к лестничной площадке второго этажа большого семейного особняка, скатилась по деревянным перилам, ощущая сладость мгновения полной свободы, отчего-то ни разу не подумав, что леди должны оставаться леди, даже когда их никто не видит. Миновав пару пустых комнат на первом этаже, Энн оказалась на месте. Комнаты те в доме не играли никакой толковой роли при нынешних хозяевах, Джеймсе и Элеоноре Миллиган, родителях Энн, кроме дней, когда там можно было устроить особый приём или даже бал. Да, в них стояли какие-то вазы, на высоких окнах висели богатые занавески, а на стенах – картины, но не было в них даже мебели. И никто в эти комнаты не заходил, кроме служанок, чтобы поддерживать чистоту раз в неделю или реже, а зачем больше, спросили бы они, ведь комнатами не пользуются, и кому взбредёт в голову туда заходить и дышать пылью. Взбредало всё же Энн. Но это, конечно, никак не было связано с желанием подышать пылью. Ей нравилась атмосфера, которая там витала, включая пылинки, танцующие в солнечном экстазе. А ещё куча свободного пространства: можно было танцевать, кружиться и практически не бояться что-то разбить. Протанцевав и прокружась через две такие комнаты, она наконец оказалась там, куда и хотела попасть. Но раз уж мы заговорили о комнатах, которые Энн любила, нельзя не упомянуть библиотеку: самая особенная комната, ведь ей была отведена роль хранителя дверей во множество других миров. Когда вечером там на люстре зажигали свечи, а из окна виднелась луна, тогда и выползали на стены тени, словно призраки, не нашедшие покой в загробном мире.
– Теперь они проводят всё своё время там, в библиотеке, ведь им нужно хоть как-то занять свою однообразную вечность, – как-то рассказывала Энн маме, увлечённой рисованием очередного натюрморта. – Вот и я так же.
– Что ты, дорогая? – не отрываясь от картины спросила Элеонора Миллиган.
– Я пытаюсь занять своё время книгами, и кажется мне оно таким же невыносимым, как бесконечная загробная жизнь этим духам.
– Разве ты не говорила, что книги – одна из самых прекрасных вещей на свете?
Элеонора Миллиган почему-то никогда не говорила своей дочери то, что обязательно сказали бы другие мамы: «Никаких духов не существует, Энн, ты же знаешь», или «что за несусветную чушь ты несёшь, хватит выдумывать глупости, займись делом!». Она считала, что говорить так было бы немудро, ведь её дочь на самом деле не верила, что библиотека населена душами умерших людей, которые почему-то предпочли проводить свою вечность именно там. Сама же Элеонора верила, что воображение нужно развивать с самого детства и не прекращать это дело даже в зрелые годы.
Если бы нам позволено было подглядеть за этой молодой женщиной, а нам позволено как раз благодаря воображению, мы бы увидели в меру высокую, стройную леди, с элегантно убранными каштановыми волосами и лишь двумя короткими прядками, спадающими на лицо белое, как фарфоровая чашка, с глазами цвета сухой зелёной травы, обрамлёнными чёрными ресницами. Её поза за мольбертом была выразительная, но вдумчивый вид больше походил на вид учительницы, высматривающей ошибки в работе ученика, чем художника, оценивающего свою незаконченную работу. В этой даме невозможно было увидеть ничего топорного или деревенского, ни в том, как она передвигалась по комнате, ни в тоне или громкости голоса, ни даже в мимике, которая на самом деле принадлежала девушке очень эмоциональной и деревенской. И так как Элеонора мечтала в годы Энн обо всём, что Энн имела благодаря своим родителям, она не могла понять, как жизнь девочки, которой не нужно с первыми лучами солнца начинать работу по дому и на ферме, какой бы бедной эта ферма ни была, ухаживать за большим семейством из младших братьев и сестёр и между делом успевать учиться, как эта жизнь может быть невыносимой. Но если бы знала она, что юную Элеонору и Энн объединяли ночные грёзы о жизни так сильно не похожей на ту, в которой им приходилось просыпаться каждый день!
– Да, книги прекрасны. Но, мама, ведь однажды книга заканчивается, а вместе с ней заканчивается и день, и я осознаю в очередной раз, что за окном всё то же дерево, меняются лишь его наряды.
– Что ты этим хочешь сказать, Энн? – она вела беседу, не отрываясь от картины.
– То, что я не вижу мир! – Энн встала с софы и пересекла комнату к окну. – Ведь за тем деревом целый мир, мама!
– Так сходи погуляй, разве я ставлю тебе… палки в колеса? – Элеонора ухмыльнулась, взглянув на дочь.
Энн всегда нравилось, когда мама звучала чуть менее чем леди и чуть больше как дочь фермера. Ну, например, она могла бы сказать более привычное: «Разве я чем-то тебе препятствую?»
– Не делай вид, что ты меня не понимаешь. Вся моя жизнь в книгах, я дышу старыми страницами историй людей, которые даже никогда не существовали, но и то умудрились прожить яркую жизнь, полную приключений!
– Ну, может, оттого им и удалось.
– О-ох, лучше бы тогда и я не существовала, чтобы мне удалось.
– Перестань.
Разговор их случился как раз перед тем, как Энн нашла свою детскую книгу в библиотеке, о мальчике-сироте, который попадал во множество приключений, опасных и злых, но которые всегда оборачивались ему во благо. И вот при прочтении этой книги теперь, в пятнадцать лет, она вдруг обнаружила, что так мало знает о жизни. Да, обнаружила она это ровно в тот момент, когда и мы впервые обнаружили Энн в её комнате за этой самой книгой.
«Ох, какой стыд. Я мечтаю о приключениях, но даже не знаю, как пахнут ботинки, в которых проходили целый день». Она сняла туфельку, вышитую белым атласом, и неуверенно поднесла к носу, затем медленно вдохнула, пожала плечами и вернула на место. «Нет, так не пойдёт! Как я могу перенестись в мир этого мальчика, если даже не понимаю, чем он пахнет? Заплесневелый сыр… на стол нам такой не подают конечно же, но что, если завалялся кусок где-то на кухне…» Внезапно, с еле слышимым скрипом из-за стоящего вокруг шума, приоткрылась деревянная дверь, из-за которой сначала высунулся курносый нос, пара глаз, а затем вся голова, увитая каштановыми локонами. Конечно, надежда на то, что среди всего, что сегодня будет подаваться на стол, может найтись старый плесневелый сыр, была, честно сказать, невероятной, но Энн всё же хотела убедиться в этом воочию. И так она незаметно проскользнула в угол, где могли храниться молочные продукты. Когда Энн поняла, что ничем нужным там не пахло, она отчаянно вздохнула и вдруг вздрогнула от внезапно упавшей на её плечо тяжёлой руки.
– А это кто здесь завёлся? Не маленькая ли мышка? —Матильда её всё же обнаружила.
– Нет, не мышка… – вздохнула Энн и глазками в последний раз пробежала по кухне, но от Матильды, главной кухарки и экономки, не ускользнул их грустный взгляд.
– А что это моя славная пимпочка проголодалась? Хочешь чего-то вкусненького? У меня всегда для тебя найдётся что-то в закромах! – говорила она и трепала за щёки Энн.
– Ах, Матильда, лучше скажи мне, неужели во всём доме не сыскать старого вонючего сыра?
– Старого сыра? – усмехнулась та. – Зачем это он тебе?
– Поверь, это важно.
– Что ж, раз для вас это важно, то я могу сказать, где он верно есть, – игриво отвечала чёрная дебелая женщина.
Глаза Энн заметали огнями, Матильда продолжала смотреть на девочку с нескрываемой усмешкой.
– Ну же! – взвизгнула Энн.
– Верно, все знают, что старый сыр лежит в мышеловке. – Матильда разразилась смехом на всю кухню, привлекая внимание юных девушек, чьи фартуки и руки были запачканы в отходах продуктов.
– Ох, Матильда, не смейся надо мной, всегда, когда ты ко мне обращаешься на «вы», не жди серьёзного отношения! Как парадоксально! – Энн надула губы и зашагала прочь, но Матильда уже была не в силах остановиться.
«Никто меня не воспринимает всерьёз. Что ж, если с сыром не повезло… – На миг Энн задумалась и впрямь поискать мышеловку, но затем поняла, что дело это не стоило её усилий. – Нужно найти вонючие ботинки». И это было решено.
Так, ближе к вечеру Энн решила, что путь к познанию запаха жизни, полной приключений, лежал через кабинет отца. Хотя в книге и говорилось про мальчишеские ботинки, она была согласна и на мужские. Но, как мы уже знаем, Энн легко отговорила себя от этой затеи также потому, что не верила, что её папа мог хранить вонючие ботинки или что-либо другое, к чему можно было подобрать такой эпитет, в шкафу своего кабинета. «Запах многое может рассказать о человеке», – говорил мистер Миллиган и потому предпочитал, чтобы за него всегда говорили дорогие духи.
Джеймс с детства любил послушать хорошие истории, а с появлением любознательной дочки и сам стал хорошим рассказчиком. И спустя годы Энн увлечённо слушала басни о вещах, наполняющих отцовский кабинет. Итак, что же такого примечательного там есть… ах, верно, если заглянуть в выдвижной шкаф рабочего стола, там найдётся вересковая трубка, которую, по легенде, давным-давно изготовили индейцы, а затем она была доставлена из Южной Америки молодым моряком – предком семьи Миллиган, служившим рука об руку на корабле с Колумбом. Оттуда же прибыл и кожаный кисет, где раньше хранился табак, им пользовались вплоть с тех времён, но сейчас обе эти вещи служили лишь сувенирами, ведь Джеймс Миллиган не любил курить даже дорогой табак. Были конечно же в кармане штанов Джеймса часы на серебряной цепочке, история которых, кажется, была самой необычной.
Однажды молодой Джеймс Миллиган отправился пешей прогулкой в город, он любил провести время наедине со своими мыслями, будучи всё же окружённым городской суетой. И вот, возвращаясь обратно уже вечером, он проходил мимо церкви, как вдруг поднялся ветер, небо разразилось громом и дождь пошёл стеной. За считанные секунды улицы опустели. Но не его одного стихия застала врасплох, Джеймс заметил у церкви пожилого человека, который в одиночку пытался занести деревянные скамьи внутрь здания. Он не думая ни секунды перебежал дорогу и предложил помощь старику. Вместе они управились быстро, и старик в знак благодарности решил подарить Джеймсу те самые серебряные часы на цепочке.
– Бери, бери, сынок. Мне они больше не нужны.
Джеймс поблагодарил старика, поклонился и было дошёл до дверей, как старик его окликнул.
– Стой. – Джеймс оглянулся, и старик заговорил странным голосом: – В день, когда часы остановятся, попрощайся с благодарностью, со старой жизнью, тебе на это будет дан ещё год. Но не медли, прощайся и уходи. И не ищи пути назад. Джеймс замер в изумлении и вдруг рассмеялся:
– Чего же ты, старик, за помощь меня проклял?
– Они тебе помогут исполнить главное. – Старик было отвернулся и пошёл прочь, но Джеймс его окликнул:
– А тебе помогли?
– Мне как раз предстоит. – И на этом они расстались.
Поверил он старику или нет, Энн так никогда и не было понятно, но девочка верила, что её папа точно не выдумал эту историю, чтобы её развлечь.
– А тот старик, что с ним? – спросила она как-то раз.
– Я однажды забрёл на эту улицу, погода разыгралась прямо как в тот день. И я забежал в церковь, вспомнил вдруг про него, но его там не оказалось, и сторож ничего про него не знал. Тогда и про часы вспомнил, и с тех пор их ношу с собой.
– Значит, веришь старику… – прошептала Энн уныло.
– Знаешь, во что я верю? – улыбнулся Джеймс.
– Во что?
– Что хорошо, когда что-то напоминает тебе о краткосрочности жизни, чтобы появилась смелость принимать сложные, но важные решения. Но я точно не верю, что часы предскажут конец чьей-либо жизни. Даже моей.
«А, может, это был ангел».
Вполне ясно, от кого Энн унаследовала такое воображение, любовь к историям и приключениям. И да, некоторую склонность нарушать правила в том числе. Энн словно забыла о мире вокруг неё, да и что особенного было вокруг неё, чтобы оставить на следующее же утро идею с этими ботинками? Энн уже и хотелось бы, но как можно читать книгу, в которой так много деталей остается непонятыми?
Ветерок играл с зелёной листвой за окном, на кровать падали золотые лучи. Энн редко когда вылезала из постели раньше, чем через тридцать минут после пробуждения, которые она проводила, витая в своих мыслях. Это утро ничем не должно было отличаться от остальных. Только если… только если Энн сама бы не решила по-другому.
– Ах, не хочу, чтобы этот день был таким же, как другие… Пусть сегодня он отличается хотя бы в мелочах, поэтому, Ваше Величество Королевское Ложе, прошу, не серчайте. Ох, вы всё-таки сердитесь, что я отказываюсь вас одевать. – Энн расхаживала по комнате, снимая свою ночную сорочку, и объясняла кровати, что сегодня она не будет её заправлять. – Но разве вам никогда не хотелось погреться в солнечных лучиках полностью… голой? Вот я в каждый жаркий полдень мечтаю снять с себя все эти слои и платья и побегать голышом по зелёной травке. Ах, какое бы это было наслаждение! – кружилась она по комнате. – Что? Вы смущаетесь от моего вида? Мадам, позвольте, но это всё ваши королевские причуды. Конечно, я оденусь, но лишь потому, что день меня так и зовёт поиграть с ним снаружи. Что? Окно? А кто, по-вашему, может увидеть меня в окне? Деревья? Природа, дорогая моя, вывела нас на свет не в сорочке!
Энн переоделась в своё любимое платье цвета небосвода, которое ей так шло и которое ей казалось одновременно достаточно прелестным и достаточно удобным для лазания в лесу. Она расчесала свои длинные тёмно-русые волнистые после колоска волосы, который служанка заплетала ей на ночь, и решила оставить их распущенными, убрав лишь несколько прядей сзади лентой. Готовая ко дню, который не будет таким как прежние, потому что она так задумала, Энн спустилась к столу, который был уже накрыт к завтраку. Джеймс Миллиган сидел на своём привычном месте во главе стола, как обычно читая газету, запах которой он вдыхал первым делом, когда получал её с утра.
– Доброе утро, Энн, – выглянул он из-под серых листов.
Энн подбежала, поцеловала его в щёку, вдохнула аромат свежих печатных страниц и направилась к своему месту. Джеймс конечно же заметил непривычно распущенные длинные волосы своей дочери, но он даже не понимал, как на это реагировать, и, завидев Элеонору в дверях, перевёл свой настороженный взгляд на жену.
– Доброе утро… Энн, почему ты не убрала волосы? Ты могла попросить кого-то из слуг, если сама всё ещё не справляешься.
Энн глубоко вздохнула.
– Я вполне справляюсь с обычными причёсками сама. Дело в том, что этот день отличается от триста шестидесяти четырёх других этого года, и потому мне позволено сегодня то, что не позволено в другие. И хочу сказать, как исключение, мне кажется это вполне справедливым. – Она увидела на столе своё любимое блюдо. – Шарлотка!
– Шарлотка? – удивилась Элеонора. – Второй раз на неделе. Как же твой исключительный день?
– Что ж, внеплановая шарлотка и будет очередным исключением. Но уверяю, я не просила Матильду приготовить её.
Заверить в этом миссис Миллиган было необходимо потому, что она пристально следила, с её слов, «за здоровьем» дочери, но на самом деле её беспокоило не только здоровье, но и внешний вид. Черты лица Энн были до тех пор красивы, пока она была стройна, даже временами появлявшаяся после болезни худоба девочку не портила. А так как Энн было уже пятнадцать и она временами появлялась в светском обществе, красота была делом не второстепенной важности. Вскоре, расправившись с завтраком – а Энн на радость миссис Миллиган съела всего кусок пирога – она сообщила о своих намерениях на день, которые включали прогулку, чтение и вечернюю практику игры на фортепиано в гостиной, где семья собирается, чтобы провести время вместе, Энн убежала на кухню, где её ждали распростёртые объятия Матильды.
– Ну что? – протяжно и с улыбкой спросила Матильда.
– Ах, Матильда, это утро стало лучшим благодаря твоей шарлотке! Не для мамы, конечно, ей твоя идея не понравилась, но она видела, что я съела лишь кусок.
– Здесь ты себе можешь не отказывать! – Женщина убрала белую салфетку с тарелки, под которой лежали ещё куски яблочного пирога.
– Ты мой гений! На это я и рассчитывала. – И Энн принялась за новую порцию любимого лакомства.
Утро плавно перешло в обед, Энн гуляла по своим привычным тропинкам, забыв, что сегодня это дело воспрещается, но лес – дело такое, можно ведь забрести куда не нужно… «А там и настоящее приключение! – подумала она.
– Что ж, стоит взять другой путь. – Энн облизала кончик указательного пальца правой руки и подняла его вверх: – Куда ты поведёшь меня, Лесной Дух?» Ветер подул слабо. «Что ж, и на том спасибо», – ответила Энн и отправилась неизведанной тропкой. Страха заблудиться не было, ведь тропинки не были нехожеными, протоптанные кем-то уже не раз, они отчётливо выделялись в лесу среди зарослей. Поэтому Энн просто шла, куда вело её сердце, и знала, что любая из тропок выведет к привычной цивилизации.
Здесь, в глуши леса, она чувствовала себя поистине счастливой, её разум, словно оголённый нерв, реагировал на каждый запах, каждый звук, веяние ветра, каждый новый солнечный блик, и они возбуждали воображение с ещё большей силой. Она разговаривала с деревьями, отвечала птицам песнями, которые выдумывала на ходу, воображала себя принцессой-воительницей Королевства Косматых Гор. Так она назвала своё лесное царство. Сам лес располагался не на горах, но за ним открывался вид на небольшие холмы.
Вдруг ветер резко сменил направление и задул с непривычной силой, запутав Энн в её волосах, которые тут же ловко были пойманы протянутой рукой рядом стоящего дерева.
– Ах, мисс, благодарю. – Энн взглянула на величавую даму. – Посмотрите только, как разбушевался Лесной Дух.
Затем взгляд её упал на небольшой путь между деревьев, на которые, кажется, ей указывал сам Дух Леса. Она поправила свои волосы и с минуту зачарованно смотрела вдаль: «Что может быть там, за теми деревьями?» Конечно, дорога туда не была протоптана, но разве привычные пути ведут нас к чему-то новому? «Если жаждешь приключения, прокладывай путь себе сам! Первое правило авантюриста, которое я только что изобрела, гласит именно так». Энн оглянулась по сторонам и неспешно зашагала по новой тропе, лишь изредка оглядываясь. Она шла прямо, но мысленно отмечала каждый куст, каждое дерево и каждый гриб, которые попадались на пути, чтобы затем вернуться верной дорогой. «Как хорошо, что с утра я всё же не оставила волосы полностью распущенными». Энн сняла голубую ленточку с волос, чтобы повязать на дереве или кустике, если решит свернуть. Она шла всё так же прямо и прямо, пока не вышла к месту, вблизи которого был слышен журчащий ручеёк. Энн привязала ленточку к ветке дерева, прежде чем свернуть к ручью. И наконец свернув, попала в царство высоких ив. Один взгляд, и они заворожили Энн своей выдающейся красотой и таинственностью, скрытой в ней. Среди всех деревьев они стояли особняком, словно индейская принцесса Покахонтас среди английских дам, но от этого не менее красивые, лишь, напротив, притягивающие к себе восхищённые взгляды всех любителей загадок.
– Превосходство, вы само превосходство, – шептала она. – Вы королевы этих заколдованных мест. Как я счастлива, что последовала за Духом Леса, иначе наша встреча так и не состоялась бы.
Энн парила среди ив, приветствуя их прикосновением ладони. «Это место такое выразительное, сложно его перепутать с каким-то другим, поэтому, думаю, можно позволить пройти себе чуть дальше». Так она оставила царство ив позади себя и было собралась возвращаться, как что-то чуть вдали зацепило её взгляд. Она замерла, подождала с несколько минут, чтобы убедиться, что рядом с тем, что ей показалось шалашом, никого не было, и затем медленно зашагала к нему.
– О-ох! Да это же целая хижина!
Вокруг не было и следа человека, лишь над входом в шалаш свисала старая плотная ткань, за которую Энн осторожно заглянула. Внутри можно было встать практически в полный рост. В самом шалаше ничего не было, только одинокий пень.
– Добавить пару штрихов, и… Что ж, об этом я позабочусь. Может быть, кто-то оставил здесь эту шалашную хижину давным-давно. Как я рада, что я тебя нашла! Теперь и тебе, и мне не будет так одиноко.
В тот самый день без привычных вещей и правил Энн убедилась, что таких дней в её жизни должно быть больше, чем раз в году.
– Разум, хотя ты и мой друг, и я тебя весьма высоко ценю, всё же приключений мне с тобой не сыскать. Но я посвящаю тебя в рыцари: отныне и навсегда следуй рука об руку с сердцем, и в час опасности защищай его своим острым клинком. И да будет так! – говорила она себе в зеркало, заканчивая приготовления ко сну.
Энн совсем не нравилось, когда кого-то приходилось оставлять позади, кем-то пренебрегать, будь то что-то значительное, как разум, или значительное лишь в какой-то мере и в каком-то случае, как слива, которая оставалась одна на пустой тарелке из-за своего слегка переспевшего вида. Когда мысли не были заняты чем-то важным, Энн не утруждалась заметить даже одинокий фрукт. Возможно, это было от того, что ей казалось, она очень хорошо знакома с одиночеством. И в такие дни девочка обращалась даже к нему: «Ты всегда приходишь ко мне, потому что тебя все избегают? Что ж, если с собой ты приносишь идеи, я не против. Это как печенье, которое друзья приносят к чаю». Теперь все мысли Энн занимала «шалашная хижина», как она её прозвала. О находке она поспешила сообщить и родителям, но лишь спустя несколько дней, когда украшения из ракушек, найденных в прошлом году у моря, куда они ездили с родителями каждое лето, были готовы. В каждой ракушке Энн проделала маленькие дырочки и с помощью иголки протянула в них нитку. В шалашную хижину отправилось и толстое одеяло, которое специально для этого нашла Матильда где-то на чердаке, и несколько свечей, и спички, чтобы создавать особенную атмосферу, когда Энн будет проводить там время. В общем, шалашная хижина постепенно превращалась в очень уютное место и не теряла своей таинственности, ведь Энн держала место в тайне даже от родителей. Именно там она впервые начала писать. Вдруг в жизни Энн появилось столько всего чудесного и вдохновляющего, но так как поделиться этим было не с кем, она решила выдумать целый мир, где приключение шло рука об руку с необычными сказочными главными героями. Так шалашная хижина стала хранилищем самых невероятных фантазий. Все свои записи она складывала в деревянный позолоченный ларец и оставляла его под одеялом в шалаше.
И вот, как обычно, утром Шарлотта Энн отправилась в свою хижину, наслаждаясь дорогой и предвкушая, как продолжит писать истории полюбившихся ей героев. И только завернула к шалашу, как из ниоткуда перед ней предстал… мальчик. Энн от удивления проглотила язык, а мальчика, казалось, её приход совсем не удивил, он стоял и с любопытством рассматривал девочку с головы до ног.
– Мышка прибежала на сыр и попалась в мышеловку. – Выражение лица мальчика резко сменилось с серьёзного на довольное.
– Что… ты кто? Это… моя хижина! – сконфуженно ответила Энн.
– Хижина? – он оглянулся, поведя бровью. – Что ж, сочту за комплимент.
Энн никак не могла понять, что происходит, как вдруг её осенило:
– Ты это построил?
– Верно, мисс. – Весь вид мальчика был полон самодовольства.
Вдруг Энн почувствовала, что ещё чуть-чуть, и она расплачется, как пятилетняя девочка, у которой старший брат отобрал куклу. Мальчик, заметив её потерянный вид, поспешил объясниться:
– Прошу прощения, если я вас напугал. Я принял вас за обычного воришку. Хотя внутреннее убранство «хижины» подсказало мне, что вор, вероятнее всего, девочка, которая к тому же весьма недурно пишет.
– Пишет? Ты читал мои истории?! – Только сейчас Энн заметила в руках мальчика листы с её сочинениями. Это вызвало в ней в такое негодование, что глаза тут же высохли:
–Верни их немедленно! – Она сделала шаг в его сторону с вытянутой рукой.
– Не злись. – Он спокойно передал листы.
– К твоему сведению, я не знала, что шалаш кому-то принадлежит. Он стоял одинокий. А вот тебе не должно было составить большого труда понять, что истории чужие, и всё же ты их достал из моего ларца. И кто здесь, по-твоему, вор?!
Мальчик развёл руками по сторонам:
– Я решил, что им было одиноко.
Энн лишь фыркнула:
– Ещё и вредничает…
– Знаешь, ты в какой-то мере права. Я, конечно, знал, что эти вещи не принадлежали мне. Но ты сама подумай, не стала бы ты выяснять, кто захватил твой шалаш и так нагло поселился в нём? Я открыл шкатулку только с этой целью. Может, кто-то проследил за мной из приюта… – Мальчик резко замолчал и поменялся в лице, словно понял, что сказал лишнего.
Энн заметила это, но всё же спросила:
– Так ты из приюта?
– Да, – сказал он как отрезал. – Так вот, однажды я пришёл сюда вечером и обнаружил эти вещи. Пара дней, и я тебя выловил.
Энн с понурым взглядом осматривала любимую шалашную хижину, пытаясь смириться с мыслью, что теперь ей здесь больше не играть и не писать историй.
– Но лучше ты, чем приютские. И должен сказать, ты довольно уютно всё там устроила. – На мгновение Энн показалось, что мальчик даже засмущался.
– Какой толк теперь с этого всего? – Она села в корнях дерева, всё глубже погружаясь в пучину отчаяния и отчего-то совсем не испытывая стеснения за нахлынувшие чувства перед незнакомым человеком, к тому же мальчиком, который выглядел немногим старше неё.
Он было собрался что-то ответить, но она так резко встала, бросила по ветру истории и побежала прочь. Когда уже были видны очертания дома, Энн позволила горьким слезам выйти наружу. «Почему? Вот почему? Так несправедливо! Я всего-то… – плакала она, – хотела маленькое приключение. Почему мне нельзя иметь даже это?!»
На следующее утро Энн встретила день в таком понуром настроении, что даже шоколадный кекс не мог это исправить. Но затем решила: «Нет, я не позволю ничему украсть моё утро», поэтому, пока она ела пребожественный кекс, тяжёлые мысли оседали где-то в другом месте.
– Энни, у тебя что-то случилось? – спросила мама.
Энн взглянула на неё с непривычной холодностью во взгляде, заранее ожидая, что маме причина её печали будет не понятна: «У неё-то таких шалашных хижин и приключений с целой оравой соседских ребят было вдоволь за всю жизнь».
– Да, та шалашная хижина, о которой я вам говорила, принадлежит какому-то мальчику.
– Мальчику? – переспросил её папа.
– Да. Но это уже неважно. – Энн продолжила поедать кекс с каким-то более жадным рвением.
Родители Энн переглянулись, и слово взяла миссис Миллиган:
– А что это за мальчик, Энн?
– Не знаю, мальчик как мальчик. Мне совершенно неинтересно, кто он и как его имя. Совершенно.
Миссис Элеонора заметно расслабилась, так как успокоилась мысли, что её единственная дочь не будет заводить ненужных знакомств. Энн же не была настолько глупа, чтобы сообщать матери ещё и то, что мальчик был из приюта.
– Энн, но ведь ты можешь построить свой шалаш, а я тебе с радостью помогу. В детстве у меня…
– О папа! Правда?! Ты хочешь построить шалаш вместе со мной? Да это же потрясающе! – Она не удержалась от настигнувшего её восторга и подбежала обнять отца.
Миссис Миллиган улыбнулась милой картине, но тут же решила осадить Энн:
– Энн, нельзя так выскакивать из-за стола.
Девочка беспрекословно вернулась на место и обнаружила, что шоколадный кекс каким-то чудом стал ещё вкуснее.
Сразу после завтрака Энн уверенно отправилась теперь к уже обыкновенному шалашу, откуда решила забрать все свои драгоценные пожитки. Она снова поздоровалась привычным прикосновением руки с ивами, но в этот раз не сказав ни слова, лишь оглядела их, словно прощаясь навсегда. Что-то внутри висело тяжёлым грузом, но Энн лишь помотала головой каким-то мыслям и свернула к шалашной хижине. Заслышав шаги, из шалаша навстречу Энн вылез тот самый мальчик.
– Доброе утро, – улыбнулся он краешком губ. Энн бросила на него безразличный взгляд.
– Здравствуй. Я пришла забрать свои вещи, если позволишь. Могу даже не входить в шалаш, я больше не посмею осквернить своим присутствием сие сакральное место.
Оба держались серьёзно, но глаза мальчика выдавали любопытство, а во взгляде Энн читалась обида.
– Сарказм, значит. Ты знаешь, что значит «сакральное»?
– А ты знаешь, что такое «сарказм»? – с нарочитым удивлением ответила Энн.
В ответ он лишь добро усмехнулся, затем залез обратно и вылез уже с ларцом в руках.
– Я хотел извиниться, что прочёл их без спроса.
– Пожалуйста.
– Пожалуйста?
– Извиняйся.
Он улыбнулся, потупив взгляд в пол, а затем посмотрел девочке прямо в глаза:
– Мисс, я очень сожалею, что задел ваши чувства. Но в своё оправдание хочу сказать, что от чтения меня мог удержать лишь скучный рассказ. Но «Королевство Косматых Гор» совсем не такое. – Он передал шкатулку ей в руки.
Энн заинтриговано подняла глаза и столкнулась с ним взглядом:
– Не такое?
Мальчик понял, что ему удалось зацепить юную леди, он залез в шалашную хижину и через секунду снова оказался снаружи.
– Твой рассказ… увлекательный. – Он протянул ей книгу. – А вот эта книга… – Энн взяла историю о мальчике-сироте и его соседях-мышках. – Разве она не для детей?
Она засмущалась и почувствовала, как щёки заливает краской:
– Да.
– Почему ты читаешь её? – Он даже не пытался скрыть удивления.
– Уже не читаю. – Энн не знала, куда деть себя от смущения.
– Нашла её скучной? – он всё не унимался.
– Я читала её в детстве, и мне почему-то захотелось перечитать. Но это неважно, я не могу продолжить чтение.
– Теперь я заинтригован.
– Я же сказала, это неважно. Ты точно не поймёшь, – вылетело у Энн.
Мальчик стоял с минуту, ничего не говоря.
– От того, что я живу в приюте, вовсе не значит, что вместе с семьёй у меня отсутствует и мозг.
Энн снова почувствовала себя неловко, хотя мальчик не выглядел оскорблённым.
– Нет, я вовсе не это имела в виду. – Теперь ей казалось, что этого было не избежать, и нужно было рассказать незнакомому мальчишке-сироте о такой глупости, и чтобы муки признания не были долгими, Энн выпалила правду на одном дыхании: – Я не знаю, как пахнут ботинки…
– Что? – ему показалось, он не расслышал.
– Не просто ботинки, а ботинки, у которых запах как у старого сыра.
Энн почувствовала себя так, словно оправдывалась за совершённую шалость, и оттого боялась поднять глаза. Но когда так и не услышала ни смешка, ни фырканья, взглянула на мальчика и обнаружила, что он всеми силами старался скрыть улыбку, лишь краешки губ выдавали истинную реакцию.
– Что ж, это и вправду проблема. – серьёзно начал он. – И знаешь, я думаю, я могу предложить тебе решение. Если ты, конечно, захочешь.
– У тебя есть старый плесневелый сыр? – спросила Энн.
Мальчик поморщился:
– В приюте – сыр, ещё и о котором кто-то забыл? Скорее в мышеловке. Я могу предложить тебе нечто лучшее: продать запах вонючих ботинок.
Энн посмотрела на него в изумлении: какое странное предложение. Но он, заметив её замешательство, продолжил:
– Понимаешь, твоя проблема, она нестандартная. Нестандартные проблемы требуют нестандартных решений. Разве ты не согласна?
Энн ещё какое-то время помолчала, а затем спросила:
– Хорошо, и как ты мне его продашь?
– Весьма просто, я принесу тебе самый настоящий вонючий мальчишеский ботинок.
– Гм. Ты принесёшь мне свой ботинок?
– Нет! Нет, конечно. Но разве это важно? Хотя обещаю, я приложу все усилия, чтобы найти лучший для тебя. Знаешь ли, ботинки у всех по-разному пахнут, уж я-то это знаю, одинаково невыносимо, но по-разному. Поэтому думаю, тебе подойдёт нечто классическое, типичный запах ног мальчишки-подростка, который шпыняет в одних и тех же ботинках, словно сиротка, изо дня в день. Такие подойдут идеально, ботинки фермерского мальчишки или мальчишки-пастуха – это уже совсем другое, не классика.
Энн вдруг почувствовала себя польщённой оттого, как малознакомый мальчик со всем усердием подошёл к её маленькой проблеме, но затем подумала, что за свою услугу он, должно быть, попросит непомерную плату. «Как бы мало или много он ни попросил, денег мне не раздобыть».
– И какую плату ты хочешь?
– А, это просто. Я хочу то, чего у тебя в достатке, даже в изобилии, по карману не ударит.
«Точно денег попросит», – подумала Энн.
– Заплати книгой.
– Книгой? – Ответ мальчика её обнадёжил, но Энн решила, что всё же плата была слишком высока. – За запах обыкновенного ботинка? Не слишком ли дорого?
– Мисс, вы платите материальным за нечто, что нематериально: оно не потреплется со временем, не станет непригодным, не испортится под дождём и никогда не сгорит! Это больше, чем запах. Вы получаете запах, а этот запах перенесёт вас в мир главного героя. Книга будет читаться с большим наслаждением, а в конце вы поймёте, что прожили ещё одну жизнь, и жизнь не обыкновенную, а полную приключений.
– Но и вы в таком случае получаете опыт, ещё одну необычно прожитую жизнь.
– Верно! За меньшее я бы и не продал. Опыт за опыт. Равноценно.
– Что ж, ладно. Я покупаю. И какую же книгу я должна принести взамен?
Энн оставила ларец и прочие вещи в шалашной хижине, потому что ей было необходимо вернуться туда ещё раз. После обеда, в 15:30, она должна была принести мальчику из шалаша книгу, подходящую под описание: «приключения героя, сильного духом, можно что-то историческое, но не обязательно», также были перечислены несколько книг, которые сразу выпадали из списка нужных, так как были уже прочтены.
А сейчас, если мы заглянем в конюшню, то найдём там Энн, приветствующую свою подругу детства – гнедую лошадку по имени Джун. Джун родилась в июне, поэтому её и назвали в честь месяца.
– Энн, неужели Джун тебя дождалась! – В конюшню зашёл мистер Тобиас Макналти, конюх средних лет, работающий на Джеймса Миллигана.
– Ах! Мистер Тобиас, – Энн вздрогнула от неожиданности.
– Она спрашивала про тебя несколько раз, всё гадала, почему её подружка не приходит.
– Да, я только что рассказывала Джун, какие в последнее время приключения со мной случились. – Девочка улыбнулась то ли конюху, то ли своей лошадке.
– Надеюсь-то приключения доброго характера? – он подошёл вплотную к Энн, поглаживая кобылку.
– Да. Да, я думаю, да. Что ж, Джун готова, поэтому мы больше не смеем вас задерживать.
Энн бодро вывела Джун из стойла и отправилась к выходу, испытывая облегчение от того, что диалог с мистером Тобиасом был закончен. Он проводил её взглядом, который Энн ощущала так же сильно, как если бы в спину всадили острый кинжал.
– Удачи, – крикнул Тобиас вслед, когда они оказались уже почти у выхода. Энн неуверенно обернулась и махнула в ответ головой.
– Тебя он не смущает так же, как меня? – поинтересовалась она у Джун, седлая гнедую кобылку, которая лишь фыркнула в ответ. – Ты права, не стоит о нём.
Как только Энн оказывалась верхом, для неё переставали существовать другие, она словно соединялась с Джун и природой в единую стихию: закрывала глаза, и тогда обострялись все чувства, через которые девочка особенным образом общалась с окружающим миром. Вот ветер нежно ласкает ключицы и шею и запах скошенной травы обволакивает каждый сантиметр воздуха и наполняет лёгкие, вот отдалённый скрип отворившейся калитки позади и звонкий смех увильнувших на мгновенье от работы девушек… А вот шорохи деревьев и скрип сверчков в зелёной траве под ногами Джун, вот звук вздрогнувшей земли, отбиваемой копытами лошади, готовой раскроить воздушную твердь своей гривой, а вот солнечные паутинки-ресницы, медленно поднимающиеся, словно завеса в храме: и вот Энн уже не просто смотрит на мир, мир входит в её храм через её жаждущие глаза цвета чернозёма, жаждущего дождя.
– Но! – она отдала команду.
Джун резво кинулась вперёд, раскроив воздух надвое. Глаза Энн загорались огнём свободы при виде бескрайнего простора.
– Пожалуйста, не кончайся никогда. – Она обращалась к свободе, дух которой звал её покинуть родные земли.
