Не знаю, как кому, но мне именно такой Питер нравился многим больше парадного, «блистательного Санкт-Петербурга», воспетого в бесчисленных стихотворных строчках и запечатлённого во множестве живописных холстов. Возможно, именно поэтому я всей душой полюбил этот дом, мечтая изобразить его в мутных сумерках ноября, когда в огромных подсвеченных окнах открывается непостижимая для непосвящённых жизнь пустующих залов, тяжёлых лестничных маршей и какого-то нелепого нагромождения комнат, скученных в крайних пределах нижних этажей.
Раньше в этом здании находилась пуговичная фабрика Копейкиных, и мне всегда казалось, что именно её окнам посвящены бессмертные блоковские строчки:
В соседнем доме окна жолты.
По вечерам – по вечерам
Скрипят задумчивые болты,
Подходят люди к воротам.
И глухо заперты ворота,
А на стене – а на стене
Недвижный кто-то, чёрный кто-то
Людей считает в тишине…
Да, наверное, во времена Александра Александровича окна фабрики были действительно «жолтого» цвета – того особенного болезненного оттенка предреволюционного электричества, благодаря которому по всей стране впоследствии зажглись бодрые огни величественных строек и новых фабрик. Пожалуй, само Время органически вписалось в дух и плоть этого здания, поскольку с каждым случайным смещением света, с любым движением световоздушной среды от промелька фар или уличных фонарей, рядом с ним вырастали и множились тени Серебряного века, такие длинные и полусонные, как и положено быть теням, наделённым подлинной исторической правдой. И если, вдруг оказавшись здесь, я сосредоточенно вслушивался в вечерний городской шум, то в велеречивом бормотании Лиговки мог различить глухой невнятный брюсовский голос, вернее, его стих, посвящённый творческому гению своего Времени:
Тень несозданных созданий
Колыхается во сне,
Словно лопасти латаний
На эмалевой стене…
Впрочем, представить длинную глухую стену пуговичной фабрики как эмалевую, было уже сложнее, но именно такой я желал видеть её в своём воображении, выраставшей из «звонко-звучной тишины» промозглых сумерек питерского ноября.
Однако мне так и не удалось прикоснуться к «тайне созданных созданий», о которой в конце своего стихотворения говорит Брюсов, и я не сумел написать дом с «жолтыми» окнами, наполненный таинственными тенями прошлого. Он был признан объектом, не имеющим художественной ценности, и его снесли, а на том месте возникло другое здание, никоим образом непричастное к тайнам Времени.
Память всечасно подводит меня, стены и этажи былого здания перемещаются в моём воображении подобно комнатам и лестницам дворца Ганувера, не позволяя оформиться целостному художественному образу, пригодному для воплощения в стройных формах и понятных красках. Судя по всему, этот городской мотив теперь так и останется для меня «тенью несозданного», планом ушедшим в небытие, как, собственно, и сам дом на Лиговском, за номером 42…
На полустанке утренней тишины
Настоящее – неназываемо. Надо жить ощущением, цветом…
Андрей Вознесенский
Поезд прибыл туда июньским утром, когда солнце едва приподнялось над полоской далёкого леса и не успело пока наполнить воздух душным и звенящим зноем. Наш вагон остановился напротив гряды вековых тополей, ещё по-весеннему ярко-зелёных, сквозь которые просвечивали какие-то небольшие строения и оранжевые поля.
Проводник сообщил нам, что состав будет стоять долго, не менее получаса, поскольку поездная бригада будет менять тепловоз. Все поспешили выйти наружу, и я, совершенно не обращая внимания на уютный перрон, превращённый пассажирами в прогулочную эспланаду, сразу же направился к зеленеющим тополям. Удобно расположившись возле одного из них, я прислонился спиной к его могучему стволу и погрузился в безмятежное созерцание.
Весь полустанок был укутан какой-то особенной тишиной, к которой очень сложно было подобрать подходящее определение. Нельзя сказать, что полустанок пребывал в безмолвии, нет, отовсюду доносились звуки: голоса людей, удары молотков путевых обходчиков и велеречивый шелест величественных тополей. Но всё равно это была волшебная тишина заповедного уголка земли, наполненная самыми сокровенными таинствами Мирозданья.
Кроны тополей невесомо парили в жёлтом воздухе июня, щедро напитанным солнечным светом. Со своей высоты они могли бы созерцать сокрытые от меня далёкие горизонты, однако вряд ли они обладали способностью воспринимать своё окружение так же как мы, люди, ибо им было даровано гораздо больше, нежели простое умение видеть и слышать. Иначе бы не струилась от них такая чудесная благодать, которая только и может исходить от совершенных творений, наделённых особой милостью создателя всего сущего. Впрочем, я всегда почтительно относился к деревьям, они очень давно живут на этой земле, вот уже без малого четыреста миллионов лет, тогда как бытности человека всего-то-навсего несколько десятков тысяч.
Клейкие листики тополей, словно открытые зелёные ладошки, были исполнены лёгкого приветственного движения, в то время как изогнутые узловатые ветки, эти обнажённые древесные нервы, пребывали в полном умиротворении и покое. И вдруг мне открылось, что бескочевая жизнь этих задумчивых тополей богаче и правильнее моей, непоседливой, беспокойной, наполненной несбыточными желаниями и всяческим другим пустопорожним вздором.
Стало как-то особенно ясно, что я без конца и напрасно трачу усилия и слова, так и не разобравшись: кто я, зачем и по каким дорогам пролегает мой путь. Для меня были совершенно неведомы такие вещи, как тишина и покой, а возможности остаться наедине с самим собой и спокойно оглядеться вокруг – не случалось вовсе. До этого момента я и представить себе не мог, как отрадно и изумительно смотреть на занимающийся летний день и слушать белый и зелёный шум случайного полустанка, который воспринимался всем моим существом как музыка или как звенящая вселенская тишина.
«Куда ты спешишь, человек. В тех краях, которые ты оставил, такое же небо и то же самое солнце. Там точно так же тает утренний туман, и схожим образом опускаются на землю закатные сумерки».
Меня совсем не удивило, что покой Мирозданья полнился ещё и назидательным речитативом. И разве могло быть здесь как-нибудь по-другому, если всё воплощённое в чудесных формах обязательно несёт в себе значимое содержание, ищущее правильного прочтения и понимания.
«В стремлении добиться одного, происходит потеря другого, возможно гораздо более ценного и необходимого, нежели то, что было намечено обрести. Ведь жажда честолюбия и гордыни неутолима. Побуждения и цели с неизбежностью лишают устойчивости и равновесия всех существ, обретающихся под солнцем. Деревья прочно держатся корнями за землю и именно поэтому, пребывая в покое и единстве с породившей их почвой, кроны деревьев устремлены к вечному небу, где нет ни пагуб, ни скорбей, ни борьбы, ни времени».
Безусловно, всё это было обращено непосредственно ко мне, ибо только в моём незначительном масштабе, «вечное небо» обладало всем перечисленным. Здесь, на земле, небо представало воплощением высшей силы и подлинного величия, где не было места взрывам сверхновых, притяжению чёрных дыр и губительному ветру межзвёздного эфира. Быть причастным к его лучезарному торжеству почиталось если не счастьем, то несомненным благом, не нарушающим гармонии и вселенского порядка.
Тополя надо мной ещё о чём-то шептались, но я более к ним не прислушивался, возможно впервые почувствовав свою причастность и, собственно, к земле, и к небу, и к этому, залитому лучезарным солнцем, случайному полустанку. Единственно, чего мне недоставало, так это понимания – куда и зачем идёт мой поезд, ведь теперь я явственно ощутил, что ни сейчас, ни позже уже невозможно ни успеть, ни опоздать. А ещё я проникся пониманием, что по-настоящему подлинные и наиболее ценные обретения возникают не по причине реализации наших задач и целей, а являются результатом нашего отношения к земле и небу, к своим соседям по планете и самому себе.
Внимая шелестящему речитативу вековых тополей, я понял, что нужно ценить настоящее, дорожить цветом и светом, не нарушая покоя и равновесия Мирозданья, потому что нет у нас этих дарованных деревьям четырёхсот миллионов лет, чтобы всецело постичь и принять к исполнению такие простые и такие непреложные истины.
«Это лёгкое имя: Пушкин»
«Пушкинский» выпуск Императорского Лицея: «Тесней наш верный круг составим…»
Царскосельский «Lykeion»
Lykeion – так называли ту часть древних Афин, где находился храм божества света Аполлона, в садах которого Аристотель создал свои «гимнасии». Учебное заведение в парке Царскосельского дворца, предназначенное для детей из высшей дворянской знати, в значительной степени и создавалось по принципам школы Аристотеля, с учётом всех его педагогических традиций.
Творческая раскрепощённость, стремление к обретению истины в диспутах между воспитанниками и преподавателями, свободный поиск идей и смыслов были неотъемлемой частью лицейской педагогики. Принцип Лицея: «Не затемнять ум детей пространными изъяснениями, но возбуждать собственное его действие», – соблюдался всеми преподавателями и профессорами неукоснительно. «Постановление о Лицее» было разработано в канцелярии Александра Первого при деятельном участии директора департамента народного просвещения Ивана Ивановича Мартынова и государственного секретаря Михаила Михайловича Сперанского с целью создания в России квалифицированных кадров для переустройства государственного управленческого аппарата. В России начала девятнадцатого века подобного образовательного учреждения ещё не было, за шесть лет обучения предполагалось подготовить воспитанников в объёме философского и юридического факультетов университета, «предназначенных к важным частям службы государственной».
Царскосельский лицей находился под патронажем Императора Александра Первого. Министр просвещения граф Алексей Кириллович Разумовский официально именовался главой Лицея. Основным правилом лицейского образования считалась практическая польза от полученных знаний: преподаватели требовали от воспитанников практического результата от получаемых сведений по предметам.
Телесные наказания в Лицее были запрещены. Однако существовали иные методы: взыскание за нерадивость и провинности – занесение имён на чёрную доску, особенная скамья в классе, предназначенная «штрафникам» и заключение в карцер. Но самым серьёзным наказанием считалось лишение ученика преподавательского расположения. А преподаватели были с лицеистами не только на уроках, они участвовали в жизни воспитанников, стремились сделать всякую минуту их пребывания в стенах заведения полезной и интересной. В «Постановлении о Лицее» значилось: «Главное состоит в том, чтобы воспитанники никогда не были праздны».
Профессорско-преподавательский состав был волен выбирать методику своей работы. Однако они должны были выстроить свой учебный процесс так, чтобы никто из обучаемых не отставал в предметах. Не приветствовалась механическая зубрёжка и бездумное пустословие, и преподавателям полагалось «никогда не терпеть, чтобы они употребляли слова безо всяких идей». Так, во всяком случае, было записано в «Постановлении о Лицее».
Здание Лицея через арку соединялось с Екатерининским дворцом. Первый этаж предназначался под квартиры лицейских служащих, инспектора и гувернёров, на втором находились общественные помещения: конференц-зал, больничная палата и столовая. На третьем этаже были размещены классы и кабинеты, а также актовый зал, в котором 19 октября 1811 года состоялась торжественная церемония открытия. В этом же зале 8 января 1815 года состоялись первые переводные испытания лицеистов младшего курса, когда Пушкин прочитал перед Державиным свои стихи.
В 1817 году состоялся первый выпуск воспитанников Царскосельского лицея в государственную службу. С чином IX класса были выпущены 9 человек, с чином X класса – 8 человек, 7 человек стали офицерами гвардии и 5 – офицерами армии. Офицерам, окончившим Лицей, предоставлялись права выпускников Пажеского корпуса, что давало возможность преимущественного продвижения по военной службе.
Вместе с открытием Лицея была сформирована большая библиотека, первоначальный фонд которой составили книги Александровского дворца. В обязанности библиотекаря входила не только опись книг, газет и журналов, но и их закупка для учебного процесса. В библиотеку Лицея своевременно поступали такие издания как «Вестник Европы», «Военный журнал», «Друг юношества», «Исторический и статистический журнал», «Русский инвалид», «Сын Отечества» и другие.
Лицеисты занимались изящными искусствами, гимнастикой, фехтованием и танцами. Обучались лицеисты и верховой езде.
Воспитанники Царскосельского лицея находились на полном пансионе. Выезд из него во время учебного года запрещался. Все лицеисты подчинялись строгому распорядку дня, за которым наблюдал директор, а также штатные надзиратели и преподаватели.
В 6 часов утра объявлялся общий подъём по звонку, затем воспитанники шли на утреннюю молитву, после чего повторяли задания своих преподавателей. С 8 до 9 часов проводился урок в классах, а с 10 до 11 – завтрак и прогулка в парке. С 11 до 12 часов в Лицее предусматривался второй урок в классах, а с 13 часов – обед и короткий перерыв.
В 14 часов у лицеистов начинались занятия по чистописанию и рисованию, с 15 до 17 часов проходили уроки в классах. После этого был короткий отдых, полдник, прогулка, игры и гимнастические упражнения. С 20 часов учащиеся шли на ужин, потом была прогулка в парке и повторение уроков. После вечерней молитвы, в 22 часа, все воспитанники ложились спать.
Лицеисты и их педагоги имели свою, единую форму одежды. Мундир Лицея состоял из однобортного кафтана тёмно-синего сукна со стоячим воротником из красного сукна и такими же обшлагами с золотым и серебряным шитьём.
У Лицея существовала любопытная традиция разбивать после выпускных экзаменов лицейский колокол, который в течение шести лет собирал воспитанников на занятия. Для первых выпускников директор Царскосельского лицея Егор Антонович Энгельгардт из обломков колокола велел сделать чугунные кольца в виде переплетённых рук с надписью. Эти кольца, изображающие дружеское рукопожатие, стали для Пушкина и его друзей бесценным подарком, который они бережно хранили всю жизнь.
В Царском Селе Императорский лицей просуществовал до 1843 года, после чего был переведён в Санкт-Петербург под именем Александровского.
Безусловно, самым известным его выпуском является «пушкинский», самый первый выпуск 1817 года. Вспомним соучеников классика русской литературы, среди которых было немало выдающихся людей, составивших славу нашего Отечества. Приведём список первых выпускников Лицея согласно полученным аттестатам об успеваемости.
Выпущены на военную службу:
Вольховский Владимир Дмитриевич (отмечен 1-й большой золотой медалью) – офицером гвардии
Есаков Семён Семёнович (отмечен 2-й серебряной медалью) – офицером гвардии
Пущин Иван Иванович – офицером гвардии
Саврасов Пётр Фёдорович – офицером гвардии
Корнилов Александр Алексеевич – офицером гвардии
Бакунин Александр Павлович – офицером гвардии
Малиновский Иван Васильевич – офицером гвардии
Данзас Константин Карлович – офицером армии
Ржевский Николай Григорьевич – офицером армии
Мясоедов Павел Николаевич – офицером армии
Тырков Александр Дмитриевич – офицером армии
Броглио Сильверий Францевич – офицером армии
Выпущены на гражданскую службу:
Горчаков Александр Михайлович (отмечен 2-й малой золотой медалью) – с гражданским чином IX класса
Маслов Дмитрий Николаевич (отмечен 1-й серебряной медалью) – с гражданским чином IX класса
Кюхельбекер Вильгельм Карлович (отмечен 3-й серебряной медалью) – с гражданским чином IX класса
Ломоносов Сергей Григорьевич (отмечен 4-й серебряной медалью) – с гражданским чином IX класса
Корсаков Николай Александрович (признан достойным серебряной медали) – с гражданским чином IX класса
Корф Модест Андреевич (признан достойным серебряной медали) – с гражданским чином IX класса
Стевен Фёдор Христианович – с гражданским чином IX класса
Комовский Сергей Дмитриевич – с гражданским чином IX класса
Гревениц Павел Фёдорович – с гражданским чином IX класса
Матюшкин Фёдор Фёдорович – с гражданским чином X класса
Илличевский Алексей Демьянович – с гражданским чином X класса
Яковлев Михаил Лукьянович – с гражданским чином X класса
Юдин Павел Михайлович – с гражданским чином X класса
Пушкин Александр Сергеевич – с гражданским чином X класса
Дельвиг Антон Антонович – с гражданским чином X класса
Костенский Константин Дмитриевич – с гражданским чином X класса
Мартынов Аркадий Иванович – с гражданским чином X класса
В этом же порядке и приведём краткие биографии лицеистов «пушкинского» выпуска.
Владимир Вольховский
1798–1841
Владимир Вольховский был переведён в Лицей из Московского пансиона благодаря отличной успеваемости и примерному поведению, не имея ни протекции, ни рекомендаций. Отличной учёбой и примерным поведением Вольховский выделялся и в Лицее, заслуженно занимая первую парту лучшего ученика.
Спартанскою душой пленяя нас,
Воспитанный суровою Минервой,
Пускай опять Вольховский сядет первый,
Последним я, иль Брольо, иль Данзас…
– писал Пушкин о своём товарище «Суворчике», «Суворочке», как приятельски называли его воспитанники.
Пожалуй, не было для «Суворочки» человека более авторитетного, нежели Александр Суворов. Мечтая о воинской службе, Вольховский, подобно своему кумиру, закаливался, приучался спать на голых досках, добровольно подвергал себя лишениям и испытаниям.
Преподаватели и воспитатели характеризовали Вольховского исключительно позитивно.
Профессор словесности Н. Ф. Кошанский: «Владимир Вольховский один из тех редких питомцев, кои соединяют все потребные способности в лучшей степени: особенно он отличается примерным вниманием и примерным прилежанием».
Адъюнкт-профессор А. П. Куницын: «Вольховский весьма понятен и действует силой рассудка, а поэтому весьма способен к наукам отвлечённым».
Надзиратель по учебной и нравственной части М. С. Пилецкий: «Скромность его столь велика, что достоинства его закрыты ею».
Наставники отмечали благородство и вежливость Вольховского, его благоразумие и кротость, стремление к знаниям и терпеливость: «Разум его не столь остр, сколько проницателен. В нём приметны черты не столько гения, сколько природного дара смысла. Успехи его чрезвычайны».
Была у лицеиста Вольховского и одна черта, отличавшая его от прочих воспитанников. Характеризуя воспитанников, педагоги часто прибегали к одним и тем же формулировкам. Привычна в них была такая фраза: «рачителен к пользе своей». В отчётах о Владимире Вольховском таких слов никогда не было. Их заменяли другие: «Рачителен к своей обязанности». И это было подмечено верно. Рачительность к обязанности своей всегда будет отличать этого блистательного военного, на каких должностях он бы ни состоял и в какой бы ни оказался обстановке.
Иногда Вольховского относят к лицейским друзьям Пушкина. Пушкину, несомненно, был симпатичен умный и рассудительный Вольхов-ский. Но Вольховский стремился к ровному отношению ко всем лицеистам, и к тем, кто активно искал его дружеского участия, и к тем, кто не стремился вовлечь его в свой ближайший круг. Недаром Большую золотую медаль ему присудили с учётом мнения соучеников. В каком-то смысле Вольховский дополнял старания воспитателей и гувернёров, не допуская ссор и разрешая любые споры. При всём этом он сохранял завидную независимость и постоянство, что позволило Энгельгардту так отозваться о своём подопечном: «Из всех учеников этого надо оберегать меньше всего, так как перед его душой стоит прекрасный идеал, к достижению которого он стремится твёрдо и настойчиво».
После выпуска из Лицея Вольховский поступает на службу в Генеральный штаб гвардии. О деятельном его участии в движении декабристов точных сведений не имеется, хотя он посещал собрания «Священной артели», «Союза спасения» и «Союза благоденствия». Ему, безусловно, были близки декларируемые декабристами идеи действовать в пользу справедливости и бескорыстия. Несмотря на отсутствие явной причастности к восстанию, высочайшим повелением было решено отправить Вольховского на Кавказ, в действующую армию, где уже находилось немало бывших декабристов. В сражениях Вольховский демонстрировал исключительную храбрость, за что был награждён множеством орденов и Золотым оружием. Участвовал в персидской, турецкой, польской кампании. На Гроховских полях под Варшавой был контужен.
Николай Первый, посетивший в 1837 году Кавказ, устроил ревизию всем высшим чинам отдельного Кавказского корпуса, среди которых начальник штаба корпуса генерал-майор В. Д. Вольховский был в числе первых. Последовал ряд громких отставок, Вольховский получил назначение в Литву с явным понижением в должности. Что послужило причиной такого события, сказать сложно. Возможно, донос, а, возможно, покровительство Вольховского и командира корпуса генерала-адъютанта Г. В. Розена сосланным декабристам. Но чаще всего указывают на иную причину: коляска Императора опрокинулась на Верийском спуске при выезде из Тифлиса, что привело Николая в неописуемую ярость.
Вольховский писал по этому случаю: «Двадцать лет продолжал я службу, пользуясь милостивым одобрением всех начальников своих и даже имел счастие неоднократно удостоиться Высочайшего внимания и благоволения, но 1837 год был пределом моего благополучия. Между тем строго в совести моей, рассматривая поведение своё, нахожу себя может быть ещё более несчастным, нежели виновным…»
В 1838 году здоровье Вольховского сильно пошатнулось, и он вынужден был отправиться на лечение в Пятигорск. 16 февраля 1839 года В. Д. Вольховский подал в отставку и вместе со своей женой Марией Малиновской, дочерью первого директора Лицея, поселился в имении Малиновских – селе Каменка Харьковской губернии. Соседом Вольховского был его лицейский товарищ Иван Малиновский.
Один из кавказских сослуживцев впоследствии писал о своём начальнике: «Даровитый к гражданскому долгу В. Д. Вольховский, мой горячий защитник, в немилости доживал последние часы своей жизни…»
«Он скучал и… хочет пуститься служить… и вступить опять в государственную службу… – написал Фёдору Матюшкину Е. А. Энгельгардт. – Жаль Суворчика, он был полезный человек государству…»
Семён Есаков
1797–1831
Из семейного архива В. Малиновского:
«Семён Есаков. 14-ти лет.
С хорошими дарованиями и крайне прилежен. Добродушен, снисходителен, жив с осторожностью и без резвости, благонравен не требуя надзора, чувствителен, склонен к состраданию и благотворению, весьма благоразумен во всех своих поступках, в обращении дружелюбен и искренен, всегда постоянная верность, и точность в исполнении своих обязанностей, благонравие во всей силе сего слова, нежная привязанность к родителям и родным, любовь к Отечеству, приятная вежливость в обращении, порядок, опрятность, трудолюбие и умеренность, суть отличными его свойствами…»
Педагоги высоко ценили прилежание и способности Семёна Есакова. С первых лет обучения в Лицее он попадает в число лучших учеников, а в 1813 году аттестуется первым по благонравию. Он был очень впечатлительным и отзывчивым юношей. Бескорыстно помогал отстающим, причём делал это с большим чувством такта, дабы не задеть самоуважения отстающего. Почин Есакова позже подхватили и другие преуспевающие ученики.
Он был высокого роста и довольно хорошо сложен, прекрасно фехтовал, но при этом отличался странной боязливостью и старался избегать всех видимых опасностей.
Не чужд Есаков был и литературного творчества. В Лицее был своего рода культ литературных занятий, который поощрялся всем стилем лицейского преподавания. Семён Есаков принимал активное участие в рукописном журнале «Юные пловцы» и помещал туда свои прозаические произведения, которые затерялись и до настоящего времени не сохранились.
Со второй серебряной медалью Есаков был выпущен в гвардию. Карьера его складывалась успешно, но несчастный случай в польскую кампанию 1831 года стал, скорее всего, результатом его трагической гибели. Товарищ Есакова по выпуску, барон М. А. Корф, писал в своём дневнике: «С светским умом, с большою ловкостью, с благородным и твёрдым характером, с прекрасною наружностью и со многими любезными качествами, Есаков ещё в Лицее подавал надежду на блистательную карьеру, но, по неразгаданным доныне вполне причинам, сам добровольно расстался с жизнью, которая, по-видимому, столь многое ему сулила. Служив с самого начала в конной артиллерии, быв уже гвардии полковником, увешанный орденами, командир артиллерийской роты, он в польскую кампанию, после дела, в котором имел несчастье потерять несколько пушек – застрелился, не оставив даже никакой записки в пояснение своего поступка…»
Иван Пущин
1798–1859
Вот что читаем в отчёте надзирателя по учебной и нравственной части Мартына Пилецкого о Пущине: «С весьма хорошими дарованиями; всегда прилежен и ведёт себя благоразумно. Благородство, воспитанность, добродушие, скромность, чувствительность, с мужеством и тонким честолюбием, особенно же рассудительность – суть отличные его свойства. В обращении приятен, вежлив и искренен, но с приличною разборчивостью и осторожностью».
Рассудительность и открытый характер Пущина делали его всеобщим любимцем среди лицеистов. Соседство с Пушкиным, которому в Лицее была отведена 14-я комната, а Пущин занимал 13-ю, близко свело этих, в общем-то, мало в чём схожих воспитанников. Великий поэт до конца своих дней пронёс тёплые чувства к своему лицейскому другу.
«Мой первый друг, мой друг бесценный!» – в стихах обращался к нему Пушкин.
«Пушкин, с самого начала, был раздражительнее многих и потому не возбуждал общей симпатии, это удел эксцентрического существа среди людей, – вспоминал о нём Пущин. – Я, как сосед (с другой стороны его нумера была глухая стена), часто, когда все уже засыпали, толковал с ним вполголоса через перегородку о каком-нибудь вздорном случае того дня, тут я видел ясно, что он по щекотливости всякому вздору приписывал какую-то важность и это его волновало. Вместе мы, как умели сглаживали некоторые шероховатости, хотя не всегда это удавалось».
«Находясь в постоянной дружбе с Пушкиным, – пишет Пущин в своих воспоминаниях, – мы разно смотрели на людей и на вещи и постоянно высказывали свои разногласия».
Но Пущин «со светлым умом, с чистою душой» умел найти верный подход к юному гению, помочь ему разобраться в себе и выходить из разных ситуаций, в которые Пушкин попадал благодаря своей горячности и своим неуместным шуткам. И, разумеется, в том, что Пушкиным впоследствии с такой теплотой и трогательностью был воспет Лицей, тоже есть немалая заслуга Ивана Пущина.
Пущина называли Жан, Жанно или Большой Жанно, за утончённость и романтичность его натуры – за те качества, которые ученики по традиции приписывали французам. Водилось за ним и другое прозвище по причине большого роста – Иван Великий. Лицеисты сравнивали его тем самым с колокольней, расположенной на Соборной площади Московского Кремля.
Когда пошёл последний год пребывания в Лицее, Государь предложил воспитанникам записаться в военную службу. Таковых оказалось десять человек, Пущин был в их числе. «Сердце дробилось, – замечал Пущин, – школьная семья должна была разлучиться; стали писать стихи в альбомы».
Ты вспомни быстрые минуты первых дней,
Неволю мирную, шесть лет соединенья,
Печали, радости, мечты души твоей,
Размолвки дружества и радость примиренья…
Что было и не будет вновь…
Эти строки записал в альбом Пушкин своему другу перед окончанием Лицея. Немногие из выпускников получили подобный автограф.
Свободолюбивый дух Лицея имел сильное влияние на молодого Пущина. «Все люди как нравственные существа между собою равны, ибо все имеют одинаковую природу, из которой проистекают общие права человечества», – эта мысль лицейского профессора Александра Куницына глубоко запала в душу Ивана Пущина, и он так и не переменил своих убеждений до конца жизни. Неудивительно, что после выпуска из Лицея Пущин оказался в рядах декабристов.
Он член «Священной артели», «Союза спасения», «Союза благоденствия» и «Северного общества», участник восстания на Сенатской площади. Пущин был осужден по I разряду и по конфирмации 10.07.1826 приговорен в каторжную работу. В 1837 г., в тюрьме Петровского завода, Пущин узнал о гибели Пушкина. Трагическую новость привёз один из офицеров острога, только что вернувшийся из Петербурга. Пушкин умер в доме 12 на Мойке: он снял там квартиру незадолго до смерти. Пущин прекрасно знал этот особняк: дом Пущиных стоял рядом по адресу Мойка 14. «Бывают странные сближенья», – писал Пушкин, и как тут не вспомнить – комнаты 13 и 14 в Лицее, дома, стоящие рядом на Мойке…
В 1843 году Пущину было позволено переехать в Ялуторовск, где он окончательно обосновался. Здесь он учил на дому местных жителей, хлопотал об учителях, заботился о нуждающихся каторжниках, оказывая им посильную помощь. 26 августа 1856 года, вместе с остальными декабристами, Пущин получил амнистию. Ему разрешили жить в Петербурге. 22 мая 1857 года он вступил в брак с вдовой декабриста, Н. Д. Фонвизиной, и переселился в подмосковное Марьино. Но жить ему оставалось только два года.
В ссылке Пущин создал главный труд своей жизни – «Записки о Пушкине».
Люди по разному относились к Пущину, однако все признавали его благородный образ мыслей и чистые побуждения. Испытания, выпавшие на его долю, не сломили его и не заставили отказаться от идеалов своей лицейской юности.
Пётр Саврасов
1799–1830
Из табеля, составленного из поданных ведомостей об успехах, прилежании и о дарованиях воспитанников Лицея, с 19-го марта по ноябрь 1812 года.
Саврасов:
В русском и латинском языках. Едва приметны способности, но прилежен и успехи хороши.
Во французском языке. Способности и успехи приметно возрастают.
В немецком языке. Трудолюбив и много успевает.
У адъюнкт-профессора де Рененкампфа (по словесности немецкой и французской). Способности ещё мало развились.
В логике и нравственности. Внимателен и понятен, действует силою рассудка, успех его надёжен.
В математике. Судит медленно, прилежен, успехи хорошие.
В географии и истории. Дарования и успехи очень хороши, а прилежанием даёт ещё лучшую надежду.
В рисовании. Хороших дарований, изрядных успехов.
В чистописании. Способен и очень прилежен.
В фехтовании. Не хорошо ещё.
По нравственной части. Весьма благонравен, кроток, терпелив, чистосердечен, равнодушен.
Саврасов имел комнату номер 15 у той же глухой стены арки, что и Пушкин. Но его комната сообщалась через окно с комнатой Павла Гревеница, переговариваться с Пушкиным Саврасов не мог. В этом смысле Пушкину повезло: Саврасов был очень далёк как от дел литературных, не участвуя ни в каких лицейских изданиях, так и от мальчишеских забав, до которых горазд был Пушкин.
Саврасов проходил под кличкой «Рыжий», «Рыжак», за его огненно-рыжий цвет волос. Энгельгардт о нём говорил, что за весь период своего обучения он ни разу не был наказан и «вряд ли получил хоть у кого-нибудь выговор». При выпуске из Лицея Пётр Саврасов получил похвальный лист за номером 2 «с правом на серебряную медаль» и вступил в лейб-гвардии 1-ю артиллерийскую бригаду. Служил Саврасов так же прилежно и примерно, как и учился. Участвовал в нескольких военных кампаниях, в 1827 году получил чин полковника.
Неожиданно Саврасов, обладавший отменным здоровьем, заболел чахоткой, был вывезен в Германию для лечения, однако немецкие медики спасти его не смогли.
Из своей ссылки в 1830 году Иван Пущин послал Энгельгардту слова глубокого соболезнования и сочувствия по поводу случившегося, несмотря на запрет всяческой переписки.
Александр Корнилов
1801–1856
Александр Корнилов был сыном Иркутского и Тобольского губернатора, за что получил лицейскую кличку «Сибиряк». Он был небольшого роста и плотного телосложения. В литературных затеях участия не принимал, однако любил порезвиться и подурачиться.
У Корнилова была ещё одна кличка – «Мосье». Получил он её по причине забавного эпизода в столовой с участием Императрицы, посетившей воспитанников. Императрица плохо говорила по-русски и, подойдя к самому маленькому лицеисту, которым оказался Корнилов, спросила его: «Карош суп?» Не ожидая услышать такой сильный немецкий акцент, мальчик растерялся и ответил ей по-французски: "Oui, monsieur" («Да, мосье»).
Директор Лицея В. Ф. Малиновский так аттестует Корнилова:
«Имеет весьма хорошие способности и счастливую память, мало прилежает к учению, занимаясь, по молодости, более игрой и резвостью, любит, однако же, рисование и отечественную словесность. Рассудок и понятливость его превосходят его возраст. Откровенность, натуральная простота, добродушие, необыкновенная словоохотность с остроумием и забавностию суть отличительные черты его характера; но крайне нерадив и неосмотрителен в обращении и всех своих поступках, упрямится и с трудом признается в самых даже очевидных ошибках, оправдывая себя весьма разумно».
Был выпущен прапорщиком в лейб-гвардии Московский полк. Перед декабристским восстанием дослужился до командира второй гренадёрской роты. Корнилов, как и многие офицеры гвардии, члены декабристских кружков, хотел видеть на престоле Константина. Однако его отречение вынудило Корнилова сделать всё, чтобы воспрепятствовать участию своих солдат в восстании. Доводы нового Императора Николая Первого показались Корнилову убедительными. Тем не менее, Корнилов был арестован, однако вскоре выпущен и по высочайшему решению оставлен в полку. Участие в движении декабристов на карьере Корнилова не сказалось. В звании полковника он принимает участие в русско-турецкой войне, получает ранение под Варной, и в 1832 году уходит с военной службы для определения к статским делам. Возглавлял Киевскую, Вятскую и Тамбовскую губернии. Дослужился до тайного советника, сенатора. Умер в 1856 году, на два года пережив своего младшего брата Владимира, адмирала, героя Севастополя.
Александр Бакунин
1799–1862
Александр Бакунин происходил из семьи дворянских просветителей. Отец, Павел Петрович Бакунин, два года замещал Екатерину Дашкову на посту директора Российской Академии. Троюродный брат Александра, Михаил Александрович Бакунин – создатель теории анархизма. Братья встречались и хорошо знали друг друга.
Наставниками Лицея Бакунин характеризуется следующим образом:
«Бакунин Александр, 13-ти лет. Не без дарований и довольно добродушен, словоохотен, смешлив, пылок и жив, как живое серебро, оттого и неосмотрителен, нетерпелив, переменчив, чувствителен с гневом и упрямством, малейшая трудность его останавливает, которую он мог бы преодолеть терпеливостью, если бы имел её. Начинает более прилежать к учению. Примечая свои ошибки, он охотно исправляется. Нельзя сказать, чтобы нравственные его поступки были предосудительны, но они требуют прилежного наблюдения руководителей, пока благородные качества, которыми он старается украшать себя, сделаются собственными свойствами его сердца».
Воспитатели и педагоги в целом характеризуют его как благонравного, добродушного, смешливого и пылкого юношу.
Бакунин не принимал активного участия в лицейской жизни, не имел никакого прозвища, с Пушкиным близок не был. Поэт также нигде не вспоминал Бакунина. Зато Пушкин был влюблён в его сестру Екатерину, которая вместе с матерью всё лето проживала в Царском Селе.
По выпуску из Лицея Бакунин определён в Семёновский лейб-гвардии полк прапорщиком. В 1823 году вышел в отставку и продолжил службу по гражданской части. Возможно, что наряду с Дельвигом и Кюхельбекером он являлся членом масонской ложи. Сведения о его причастности к декабристам также противоречивы. Дослужился до тайного советника и сенатора. Бакунин долгое время состоял в должности тверского гражданского губернатора.
Со своим лицейским выпуском почти не общался. Первое время его ещё можно было увидеть на лицейских годовщинах, но позже он совершенно отошёл от своих товарищей. Известен случай, когда он отказал в протекции Вольховскому, который искал места в системе государственных имуществ, когда Бакунин занимал в этом ведомстве влиятельное положение.
Бакунин имел отношение к подготовке крестьянской реформы 1861 года, к которой относился крайне отрицательно. В 1858 году выпустил книгу под заглавием: «Управление общее для всех губерний Российской империи, не состоящих на особых положениях».
Иван Малиновский
1796–1873
Лицеисты первого набора не были одногодками, в некоторых случаях они значительно отличались по возрасту. Самым старшим среди них был Иван Малиновский, сын первого директора Царскосельского лицея. Согласно правилу приёма в Лицей принимали мальчиков от одиннадцати до четырнадцати лет. Иван не соответствовал этому положению, и с разрешения министра, графа А. К. Разумовского, он был записан как тринадцатилетний.
Юношей он был добродушным и искренним, очень увлекающимся, задиристым и пылким. За что и получил лицейскую кличку «Казак». Ещё друзья называли его «Санчо Панса», за привычку афористично выражаться, что объяснялось знанием множества пословиц и поговорок, которые он применял ко всякому удобному случаю.
Первоначальное образование получил в Санкт-Петербургской губернской гимназии.
Педагоги отмечали его прилежание и внимательность, чему даже не мешала его нетерпеливость и весёлый нрав.
Лицеистов повседневно опекали надзиратели и воспитатели, фиксируя в журнал все свои наблюдения. Вот один из примеров такого наблюдения.
Запись от 31 марта 1813 г.: «Господа Малиновский, Пущин, Илличевский во время прогулки в саду поссорились с Пушкиным и под видом шутки толкали его и били по спине прутом. Сей их поступок доведён был до сведения директора, который, сделавши им строгое увещание, приказал оставить без ужина».
В лицейские годы Иван Малиновский потерял сначала мать, а затем и отца. Смерть своего директора тяжело переживали все лицеисты, как ни странно, но эта потеря сильно сблизила Малиновского и Пушкина, которые поклялись друг другу в вечной дружбе. Малиновского Пушкин вспоминал в свои последние минуты жизни, в ссылке поэт мечтал увидеться с ним, ему посвящал строки, пронизанные теплотой и дружеским участием:
А ты, повеса из повес,
На шалости рожденный,
Удалый хват, головорез,
Приятель задушевный…
Малиновский не участвовал в лицейской литературной жизни, однако вёл свой дневник, в котором было немало интересных мыслей о литературе и литературном творчестве: «Надо иметь искусство описательной поэзии, словом, надо уметь всякую безделицу сделать занимательною».
В Лицее свои литературные способности, пожалуй, он употребил лишь раз, написав в альбом Е. А. Энгельгардту благодарственное стихотворение о «сладостных часах», проведённых в лицейских стенах.
После выпуска Иван Малиновский поступает в лейб-гвардии Финляндский полк прапорщиком. Но в 1825 году в чине полковника выходит в отставку и уезжает в своё имение в Харьковской губернии.
Малиновский оседает в деревне, но не забывает своих лицейских товарищей, переписывается с Вольховским, Корфом, Пущиным…
В 1837 году, когда Император Николай I, посещая южные губернии, прибывает в Харьков, Иван Малиновский просит его облегчить участь декабристов, и царь обещает отпустить их на поселение, что вскоре и произошло.
Иван Малиновский был дважды женат. После смерти своей первой жены Малиновский женится на племяннице своего лицейского товарища Вольховского.
В конце жизни Малиновский обратился ко всем оставшимся в живых первым воспитанникам Лицея написать отчёт о том, как они своей жизнью исполнили лицейскую клятву: «трудиться не ради карьеры и чинов, а для пользы общей».
О своём лицейском товарище и соседе по имению, Вольховском, Малиновский оставил брошюру: «О жизни генерал-майора Вольховского». С Пушкиным после выпуска они так и не встречались.
Константин Данзас
1801–1870
Тяжеловесный и неповоротливый Данзас носил в Лицее необидную кличку «Медведь».
Как медведь он любил подремать и подумать о своём, укрывшись где-нибудь в укромном уголке парка. Когда его при этом беспокоили и задирали, Данзас взрывался, гневно отвечал обидчикам злобной отповедью или кулачной расправой. На одном из рисунков лицейского художника-хроникёра Илличевского изображена сцена охоты на Данзаса-медведя, когда четверо вооружённых лицеистов безуспешно атакуют рассвирепевшего «зверя». Корнилов с саблей, Броглио со шпагой, Мартынов с кинжалом и Комовский с ружьём. В Данзасе прекрасно уживалось, казалось бы, несовместимое: при всей своей грубости и вспыльчивости, Данзас был очень добродушным и надёжным товарищем. За это его любили.
Данзас обладал ещё одним замечательным качеством – у него был абсолютно каллиграфический почерк. Это обстоятельство или просто любовь к литературе и издательским делам подвигли Данзаса к выпуску школьного журнала «Лицейский мудрец». Ревниво относясь к своему детищу, Данзас требовал для журнала творений от сокурсников, и не получая ни стихов, ни прозы, заполнял его собственноручными сочинениями. Так увидела свет его статья «Осада Данцига», которая лицеистам отчего-то запомнилась особенно, и Данзас получил за неё свою вторую кличку – «Осада Данцига».
Выдержал вступительный экзамен Данзас весьма успешно, но после, благодаря природной лени и вялости, попал в группу слабо успевающих учеников.
Не отличался Данзас прилежанием и примерным поведением.
Данзас входил вместе с Броглио в группу так называемых «отчаянных». Так охарактеризовал их надзиратель Лицея Мартын Пилецкий. В Лицее были запрещены телесные наказания, но изобретательными воспитателями были найдены иные. Данзаса, к примеру, одевали на сутки в старый детский сюртук, в котором он некогда прибыл в Лицей. Сюртук был до того узок, беден и дурно сшит, что вызвал смех и производил необходимое воспитательное действие. Не чурались гувернёры усаживать Дан-заса и за позорный чёрный стол. Нарушители, которыми чаще всего оказывались Броглио и Данзас, даже привыкли к этому чёрному столу, так, что Данзас как-то имел дерзость заявить, что за ним ему гораздо удобнее.
По окончании Лицея Данзас был выпущен в армию. В 1823 году он был отправлен в действующую армию, на Кавказ. Участвовал в боях против персов и турок. Был ранен в сражении под Браиловом. Пуля прошла навылет, повредив левую лопатку. Данзас был офицером редкой отваги. Нередко, оказавшись в самых опасных местах, он был ещё в состоянии шутить и каламбурить, словно бы не замечая града пуль и шрапнели. На предложения покинуть опасное место он обычно отвечал: «Сам знаю, что здесь опасно, да лень сойти». Пушкин после дуэли подарил ему золотое кольцо с бирюзой от Нащокина, как утверждал сам поэт, предохраняющее владельца от насильственной смерти. Данзас первое время не расставался с этим кольцом, но потом его потерял, снимая перчатку.
Роковая дуэль, на которой Данзас был секундантом, самым печальным образом сказалась на его судьбе. За недонесение Данзасу полагалась смертная казнь через повешение. Постепенно приговор заменили на лишение дворянства, офицерского чина, орденов и золотого оружия «За храбрость». Но из-за военных заслуг Данзаса и ввиду безупречного служения Отечеству было решено держать его два месяца на гауптвахте, а после вернуть на службу в том же звании полковника с сохранением всех наград. После дуэли Данзас хотел драться с Дантесом, но умирающий Пушкин уговорил его не делать этого. «Не надо никакой мести», – говорил Пушкин Данзасу. И упрямый Данзас, которого, по словам Энгельгардта, ни в чём нельзя было переубедить, послушал поэта. Лицеисты по разному оценивали роль Данзаса в убийстве Пушкина. Однако у Данзаса не было выбора. На это впоследствии указывал друг Пушкина, Нащокин: «Данзас мог только аккуратнейшим образом размерить шаги до барьера да зорко следить за соблюдением законов дуэли, но не только не сумел бы расстроить её, но даже обидел бы Пушкина малейшим возражением».
Дуэль легла зловещей тенью на дальнейшей жизни Данзаса – где бы он ни появлялся, разговор заходил только о дуэли.
Семьи он так и не создал. Жил по разным адресам, снимая квартиры.
Знаменитые записки о дуэли Пушкина, подписанные фамилией Дан-заса, на самом деле были написаны не им, а записаны с его слов сослуживцем по Кавказу Александром Аммосовым.
Николай Ржевский
1800–1817
