Такую, для которой стал бы смыслом жизни до конца этой самой жизни.
Во всяком случае, именно такой он априорно видел Наташу, которая ожиданий не оправдала. Жене от него требовались лишь дети, сам он интересовал ее во вторую, если не в третью, после тещи, очередь… Вероятно, такое позиционирование собственного мужа было оптимальным для поддержания крепкой, надежной ячейки общества, служащей для продолжения рода человеческого.
Но Андрианову, помимо просто крепкой – еще советской! – семьи, требовалось и еще что-то…
Он мечтал о страсти. Поглощающей, всепожирающей, иссушающей до дна.
Каковая могла иметь место даже в очень крепкой семье, о чем говорили хотя бы нынешние любительские ролики мужа и жены, даже трижды беременной. Несрежиссированные, снятые фиксированной камерой, с лицами за кадром, без звука – без слов говорящие о взаимной страсти соединяющихся тел.
Увы, желаемого с первого раза не выпало.
А 2-го серьезного не было вообще, единственной он не нашел.
Хотя искал, пробовал и менял.
При этом пил, ел и говорил сам себе, что таким образом радуется жизни.
И доменялся, допился, доелся и дорадовался до нынешнего состояния – этого одинокого, хоть и запланированно эпохального дня рождения.
Впрочем, дни рождения никогда… ну, по крайней мере с некоего осознанного возраста – не несли Андрианову ничего кроме мыслей о жизни. И мысли эти, как правило, оказывались безрадостными.
А что касалось одиночества как категории…
Так уж сложилась судьба, что не имелось у него людей, которые в последние времена именовались «друзьями»… Где «дружба» означала совместное распитие чего-то рекламируемого под футбольные выкрики телевизора.
Для такого занятия люди находились всегда – особенно в годы, когда сам он был и при непрерывно сменяющихся автомобилях и при постоянно имеющихся деньгах – но о друзьях в настоящем смысле слова говорить не приходилось никогда.
Окончив школу, Юра уехал учиться в Ленинград, пожил там студентом Юрием, вернулся инженером Юрием Иванычем.
Вернулся в родной город невесть зачем, хотя мог остаться на Невских берегах, поскольку ростом и внешностью его бог не обделил, а среди подруг-ленинградок было достаточно таких, которые не отвергали возможность иногороднего мужа.
Стоило вспомнить хотя бы одну из них – Ирину.
Имя всплыло вопреки его намерениям.
Высокая, длинная и узкая, она обладала внешностью пестрой зубатки. С нею был связан очередной этап познания женских тонкостей. Он заключался в 10-минутном слепом поиске на спине – под непрерывный и почти обидный смех. Отсмеявшись, Ирина сообщила искателю, что бельгийские бюстгальтеры имеют застежку не сзади, а спереди. В 21-м веке никого бы не удивило изделие для поддержки бюста даже с крючками сбоку, но тогда плоский замок между чашечек потряс провинциального студента.
Хотя, расстегнув футуристическое изделие, он о том пожалел; неоправдавшиеся ожидания разочаровали, даром что Ирина оказалась всего 3-м существом женского пола, увиденным им натурально. Не исправила результат даже выпитая вдвоем, быстро и без рюмок, бутылка «КВВК», извлеченная из закромов Ирининого отца. Внешние признаки млекопитающего были для Юры главными, женщина с невыразительной грудью женщиной ему не казалась.
Вероятно, по той причине зубастая Ирина, оказавшаяся девственницей, ею так и осталась после целой ночи попыток разного рода.
В прошлом году, шарясь в Интернете с непонятной целью, он нашел Ирину на сайте одной из инженерных академий. Фамилия ее осталась прежней, из чего Андрианов сделал вывод о том, что не он один был непреклонен в оценке внешности своей недолгой подруги – теперь принявшей вид зубатки классической, черной. Хотя деловой пиджак на поясной фотографии выпячивался в нужных местах и говорил, что природа профессоршу до конца не обделила, только размышляла слишком долго.
Но ошибки ранней молодости казалось смешным обсуждать даже мысленно.
В результате Андрианов и оставил сокурсников и успел оторваться от одноклассников – так всю жизнь просидел между стульями.
И, наверное, естественным было то, что сейчас, ощутив внезапную потребность подумать о прошедшей жизни и припомнить хоть что-то светлое, вспоминал он только всех прошедших через него женщин.
Ведь по всему выходило так, что, кроме женщин, ему нечего было вспомнить.
Так оно и было, в том не оставалось сомнений.
Имей Юрий Иванович нормальную семью с настоящими проблемами…
Ощущай он себя в интересной работе, занимал достойную возраста и способностей должность, наполнявшую каждую минуту бытия заботами о других людях, о ком никто иной не мог позаботиться…
Существуй в его жизни хотя бы 1 близкий человек, занимающий мысли…
В конце концов, не брось мальчик Юра писать стихи, увлекавшие в юности…
Да если бы он просто был здоровым пожилым мужчиной, а не полуслепым инвалидом, которому осталось лишь вспоминать!
Правда, особо светлыми эти воспоминания назваться не могли.
Как в принципе не могли быть светлыми думы о том, что ушло и никогда не вернется.
8
Пчела-плотник гудела за спиной, но он не обернулся, зная, что все равно не увидит ее единственным нынешним глазом. И, кроме того, мысль о пчеле вызвала не очень приятные воспоминания.
Точнее, воскресила ненужные детали из детства.
Андрианов вздохнул, посмотрел в расплывчатую даль.
Река темнела где-то за железной дорогой, он это знал – как помнил и то. что в прежние годы по ней иногда ходили лодки под почти белыми парусами, такими странными в этих убогих сельских краях.
Он вылил в себя вторую рюмку.
Сразу всю, опять задержав дыхание и сделав один большой глоток, чтобы не выплюнуть мерзость, поименованную родным коньяком.
И некстати подумав об оставшемся в прошлом веке лучшем коньяке его жизни.
Не коньяке, о «советском бренди», поскольку предназначался он для экспорта и попал на внутренний рынок, в «стол заказов» на Старо-Невском проспекте Ленинграда, лишь по причине брака упаковки. Из-за «бескозырки», лишенной язычка для вскрытия, поскольку ни один иностранец не смог бы догадаться, что алюминиевую крышку всегда легче сорвать, пробив первым попавшимся острым предметом. Хоть отверткой: плоской, крестообразной или «французской», для трехшлицевого винта.
Тот коньяк – имевший класс лишь трехзвездного «старшеголейтенанта» – можно было пить, пить и пить, а от этого – как бы марочного – уже подступала тошнота.
Андрианов закрыл глаза и тут же вспомнил, как в 1993 году за этим же столом визави сидела женщина по имени Раиса.
Сидела напротив и разливала по этим же рюмкам спирт «Рояль». Продававшийся чуть ли не по школьным буфетам в пластиковых бутылках, он казался запредельной гадостью, но в сравнении с нынешним спиртным был лучше, чем водка «Абсолют».
У Раисы были зеленые глаза с черными крапинками вокруг зрачков, а содержимое ее декольте…
Он заставил себя больше не вспоминать телесных подробностей, достаточным было и то, что к нему пошли имена.
Пчела пролетела мимо него еще раз.
Она явно хотела переключить мысли Юрия Ивановича на что-то другое.
Еще более печальное.
Андрианов стиснул виски ладонями.
Так, что заболели оба глаза, в последнее время отзывающиеся почти на все.
Но ничто не могло помешать ненужным воспоминаниям.
9
В детские годы, невинные своей жестокостью, он собирал коллекцию насекомых.
Имел несколько плоских коробок из-под ленинградских конфет «Ассорти» с приклеенным на дно гофрированным картоном от электролампочек, хорошо державшим разнокалиберные энтомологические булавки с разнообразными жертвами. Пойманными, умерщвленными с помощью подаренного маминой подругой-врачом эфира, распятыми на пенопластовой сушилке и наконец наколотыми для хранения с этикетками, составленными по всем правилам.
Чешуекрылые – то есть бабочки – хранились в одной коробке, жесткокрылые – жуки – во второй, полужесткокрылые – травяные и водяные клопы – в третьей…
Он привык так делать. И почти так в последующей жизни Юрий Иванович собирал женщин.
Правда, не сознательно – двигаясь вперед желанием найти единственную и остановиться, жить спокойной и счастливой жизнью. Но счастье всякий раз оказывалось эфемерным, а покой редко длился дольше 3—5 встреч, и в итоге он невольно превратился в собирателя.
Коллекционера женских тел.
Хотя на самом деле при каждом разочаровании Андрианов страдал так, будто от него отрезали кусочек жизни. Да и женщины из позднейших пассий сами были собирательницами, и не он накалывал их на свою булавку, а они – его на свои.
Но со стороны все выглядело не так.
Еще в Ленинграде, в студенческие времена конца 70-х, один развращенный до кончиков усов Юрин сокурсник – своего рода реинкарнация поручика Ржевского, какие находились всегда и везде – рассказывал такие вещи, что даже сейчас в них стоило усомниться. Утверждал, будто на гнилом Западе выпускаются коллекционные альбомы типа кляссеров для почтовых марок, только большого формата и с карманами вместо узких полосок. Из прочного пластика, с герметичными клапанами. Именно герметичными, поскольку альбомы предназначались для коллекции женских трусиков – не магазинных образцов, а снятых с тела и предполагающих сохранение запаха. Юра не сильно верил россказням похотливого приятеля, но снимать трусики хотелось и ему.
До альбомов, конечно, он не дошел. Но, имея ненужно крепкую память, всю жизнь хранил имена всех женщин и все подробности, их касающиеся.
И однажды, уже на излете мужской карьеры, хоть еще и не упав на дно последних лет, решил зафиксировать все, что сторонний наблюдатель именовал бы списком побед, хотя на самом деле было списком поражений.
Не просто вспомнить, а систематизировать. Сначала записать имена в хронологической последовательности, потом разнести их по нескольким таблицам, рассортировав по степеням овладевания, а в строчках показать детали с помощью разных цветов, позволяющих сразу оценить общую картину.
10
Пчела гудела летала над самой большой и ровной террасой его участка, лежащей перед домом под общим проездом.
На нее хозяйственным отцом Андрианова был когда-то завезен настоящий чернозем, целый грузовик, купленный незаконным путем в городском зелентресте. Края террасы были оформлены и как следует укреплены, земля держалась по-настоящему, задернела всерьез, ей были не страшны ни дожди, ни таяние снега, всегда смывающего с собою под гору все, что было возможным.
Соседи Юрия Ивановича, по сантиметру отмерявшие свои грядки для корнеплодов, буквально мочились кипятком, проходя мимо его участка и глядя, каким образом он использует целую «сотку» – ровную и солнечную, на которой можно было сеять морковь, свеклу или тыквы, которые вызревали до слоновой величины и наводили мысли о сомнительном американском празднике «Хэллоуина». А он, не обращая внимания ни на кого, превратил эту террасу в кусочек обычного дикого луга, на котором все лето цвели какие-то цветы.
И особенно любил июль, когда вся эта терраса – остроумно поименованная одним его приятелем, этническим немцем, «Адольф-Гитлер-плац» в противовес всем навозным ухабам, что громоздились на участках слева и справа – покрывалась желтовато-белой пеной лабазника.
Над зеленой травой колыхались душистые султаны и, привлеченные неземным ароматом, сюда слетались насекомые со всей округи и, возможно, даже из-за реки. Жужжали пчелы, прилетавшие с чье-то дальней пасеки, порхали бабочки капустницы, боярышницы, крапивницы и порой даже павлиньего глаза – не говоря уж о маленьких, вспыхивающих синим голубянкам – стояли в воздухе мухи-журчалки. И над всем этим буйством естественной жизни с легким треском парили, толчками перемещаясь с места на место, хищные глазастые стрекозы, которых привлекали все, желавшие полакомиться нектаром.
Сейчас луг потускнел и потемнел, только кое-где торчали кустики отцветающего желтого и белого донника, да под самой дорожкой тихо покачивалась вездесущая сныть.
Ее полукруглые соцветия когда-то казались Андрианову чашечками белых бюстгальтеров, беспечно раскиданных по траве чьей-то легкой рукой.
Ему стало просто смешно; весь окружающий мир в свое время ассоциировался у него с чем-то, касающимся женщин.
Юрий Иванович вздохнул.
И почему-то вспомнил первые дни и недели своего недолго счастливого супружества. Не после бракосочетания, даже не в свадебном путешествии и не по возвращении из него. Через год или 2 после всего – когда, измученный бесконечными ссорами своей мамы с женой, тихо кипевшими даже в той огромной 4-комнатной квартире, где можно было жить, не пересекаясь и даже не видя друг друга, он решил проблему коренным образом. Надавил и разменял свою с рождения имевшуюся жилплощадь: они с женой переехали в новый окраинный район, мама осталась в центре – квартиру на улице Ленина удалось разделить с минимальными потерями уровня.
Там, в новом уютном – как ему казалось – гнездышке сам Андрианов пережил всплеск чувственности по отношению к жене.
Просыпался раньше нее, долго смотрел на ее непонятное лицо, откинув густые волосы неопределенного цвета. Потом осторожно откидывал одеяло, некоторое время наслаждался видом обнаженного, до судорог желанного тела. Не сдерживался, припадал к тому месту, которое когда-то сразило его наповал – жена просыпалась, отпихивала от себя его голову и сжимала бедра, она была брезглива даже по отношению к самой себе. Он падал рядом с нею, притягивал ее к себе – она, не проснувшись до конца, приподнималась на локте, обдавала утренним запахом, трогала его грудь своим соском, мягким и безразличным ко всему. Он снова переворачивался, опрокидывал ее на спину, набрасывался с мягким упорством – жена лениво сопротивлялась, не сразу раздвигала теплые ноги: ей хотелось спать, ей не требовалось ничего такого.
Радовал ее, пожалуй, лишь кофе, неизменно приносимый в постель после быстрого, но насыщающего акта его удовлетворения. Кофе делался не в нынешней домашней машине «эспрессо» – о таких в 80-е годы никто и не думал – и не в предшествующей ей капельной. В пользовании имелась пришедшая на смену медной джезве пластиковая кофеварка с плоским нагревателем на дне, в которой неплохо получался кофе с корицей, какой жена любила больше всех остальных вариантов.
Близость с мужем ей была нужна лишь в «опасные» дни, 10 раз в месяц; в остальное время она желаний не испытывала, а уступив, раскрывала тело, так и не желавшее ничего. Жена хотела лишь поскорее забеременеть, а Андрианов того не хотел. Ну не совсем, конечно, не хотел: как любой нормальный мужчина, в детях он видел лишь необходимое зло, с которым рано или поздно приходилось мириться, но все-таки лучше позже, чем раньше. Он не насытился женщиной сам… и наивно полагал, что сумеет разбудить в жене ответ.
Хотя ответа не стоило ждать почти сразу.
Поженились Юра и Наташа зимой, а 1-м летом их брака, через полгода семейной жизни все уже пошло как-то не так.
Он был молодым специалистом, имеющим отпуск осенью и колхоз – летом, а она работала школьной учительницей и оказалась свободной.
Но вместо того, чтобы это время отдать молодому мужу, жить с ним рядом, одеваясь лишь для выхода из дому: благо Андриановская мама, тоже преподаватель, но университетский, на все лето уехала отдыхать в любимый город Пярну Эстонской ССР – уехала из города сама.
Точнее, уплыла на пароходе, по Каме и Волге до Астрахани и обратно, на полтора месяца. Со своей матерью и еще какими-то женщинами с тещиной работы.
А он так страдал от Наташиного отсутствия, что – никогда не быв в армии – завел себе «дембельский» календарь, в котором отмечал каждый прожитый день, отделяющий его от заветного дня ее возвращения. Ставил крестики, поскольку каждый день, прожитый без жены, стоило именно вычеркнуть из жизни.
Жена вернулась счастливой и посвежевшей; между широкими лентами над обрезом ее цветастого сарафана ключицы ее сияли, как свежее яблоко – перерезанное не только что, успевшее покрыться легкой ржавчиной загара. Встретив ее в речном порту, всю дорогу он трясся от желания, сорвал этот сарафан и добрался к яблокам, не успевшим загореть, прямо в прихожей. Посадил жену на тумбочку для перчаток, схватился за ее бархатистые коленки, пытался проглотить ее грудь, а она отбивалась и пыталась спрыгнуть, говорила, что хочет вымыться и спать.
Сейчас вспоминать о том в свете слишком поздно пришедшего понимания было донельзя больно.
Стоило лучше вернуться к мыслям о том самом списке, сорвать целую лавину женщин, прошедших через его жизнь.
Их было больше, чем достаточно, а выпитый коньяк развязал все узелки памяти.
Он уже не хотел сопротивляться хлынувшему потоку имен.
