Виктор Улин "Хрустальная сосна. «Где, в каких краях встретимся с тобою?..»"

– А что – предложил Славка. – Это можно будет легко повторить. Поехали на будущий год опять. В этот же колхоз, в эту же деревню. Подгадаем время, чтоб оказаться той же компанией… ну в смысле, мы… трое? А?

– На будущий год? – задумчиво перепросила Катя.

– Ну да, на будущий. Надо только заранее в парткоме узнать, какая разнарядка и когда начнут посылать. И записаться именно сюда в это же самое время.

– Не знаю… – Катя пожала плечами и как-то полусмущенно, полугрустно улыбнулась. – На будущий год, наверное, я уже окажусь молодой мамой, и забот у меня будет полон рот. И уж точно не до колхоза.

– Так вот, Станислав, – назидательно усмехнулся я, ощутив совершенно недопустимый и необъяснимый, но очень болезненный укол ревности от мысли, что Катя не только замужем, но и еще даже и будет беременна от какого-то мерзавца…

Именно мерзавца – по одной лишь, иррациональной, но веской причине, что он не был мной.

– Вот так, друг мой – никогда не связывайся с семейными женщинами. У них нынче одно, а через год другое, а в самом деле вовсе третье.

При этих моих словах Славка и Катя странно переглянулись. Или мне лишь показалось?

– Да, – как-то фальшиво улыбнулся Славка. – Это верно. То ли дело я. Свободный человек, вольная птица. Хочу – в колхоз поеду, хочу – в горы, а захочу – вообще возьму отпуск за свой счет и махну на Дальний Восток. В экспедицию, кем угодно, хоть разнорабочим… А была б жена – сказала бы: надо культурно отдыхать, и все такое прочее. И даже в колхоз, кстати, тоже одного бы не отпустила.

– Ну почему же? – возразила Катя. – Женю-то вон отпустила!

– Я не в счет, – подначил ее я, ощущая внезапную, переполняющую все мое существо радость света, вернувшегося после схлынувшей тьмы. – Я ее сам в экспедицию отпустил. На целых три месяца. Так что мы квиты. И мое дело правое.

– В экспедицию?! – удивленно переспросила Катя. – На три месяца?

– Ну да. Она же у меня биолог. Я, кажется, говорил. А у них такая специфика: как полевой сезон, так экспедиция.

– На три месяца… – она задумчиво покачала головой. – И ты… Извини, Женя, что задаю такой вопрос, но… Ты не… не опасаешься… Как бы это сказать… Ну, в общем, ты уверен, что…

– Она мне там ни с кем не изменит? – помог ей я.

– Ну да, – кивнула Катя и покраснела.

– А что, – я искоса взглянул на нее. – По-твоему, все супругам изменяют, когда одни остаются?

– Ну нет… Не все, конечно, но все-таки…

– Ты-то своему мужу здесь со всеми подряд изменяешь?

Мне показалось, что я сказал что-то не то: Славка вздрогнул.

– Нет вообще-то, – Катя совсем смутилась и голые плечи ее покраснели.

– Ну, так вот. Жены разные бывают. И я верю, что Инна именно такая, в какую я верю, поскольку я верю… – я запутался в своих словах и пояснил: – Верю ей, поэтому спокойно отпускаю. Верю потому, что люблю. А она верит мне тоже. Раз любит.

– Интересная философия, – покачал головой Славка.

– Никакая это не философия. Просто если не веришь любимому человеку – значит не любишь его ни грамма. Значит, вообще вместе жить незачем.

– А ты, оказывается, максималист, – снизу вверх и неожиданно серьезно посмотрела на меня Катя. – Я и не подозревала.

– Вовсе нет. Просто считаю, что Любовь и Вера – родные сестры.

Я вдруг вспомнил одну из любимых своих песен – про двух верных подруг, Любовь и Разлуку – и понял, что противоречу сам себе. Тому неожиданному себе, который вдруг начал самопроизвольно шевелиться в моем прежнем, идиллическом сознании. Но, не давая себе задуматься всерьез, я продолжил:

– Вместе с третьей – Надеждой…

– Об одном попрошу тебя, друг мой Аркадий: не говори красиво! – перебил меня Славка.

– Какой, к черту, Аркадий? – не поняв, возмутился я. – При чем тут этот полудурок?

– Да ни при чем он, – захохотал Славка. – Это Тургенев. Иван Сергеевич. Классиков надо знать, Женя…

– А ну тебя на фиг со своими классиками, – отмахнулся я, так и не поняв его каламбура, поскольку книжек не читал не просто давно, но и вообще, и само напоминание о Тургеневе не вызвало во мне никаких ассоциаций.

Мы помолчали некоторое время. Но я даже не обиделся на Славкину дурацкую шутку; мне хотелось довести до конца свою мысль, и я продолжил:

– И вообще, если уж на то пошло, бояться отпускать от себя – глупость. Бессмысленная трата нервов. Если человек задумает пуститься во все тяжкие, то сумеет это сделать, живя с тобой в одной постели и даже работая в одном секторе. А если не захочет – то останется верным даже в Антарктиде, командуя дивизией голых женщин.

– Дивизия голых женщин в Антарктиде? – усмехнулся Славка. – Оригинально-с! Но как там изменять?! У них же все замерзнет насмерть!

– Ну и фантазия у вас… – укоризненно посмотрела Катя. – Жуть!

– Виноваты, больше не будем, – поклонился я. – Просто хотел сказать, что измена – это не просто искушение в одиночестве.

– Послушай… – сказала Катя и опять потупилась, точно хотела прояснить какой-то очень важный для нее вопрос. – Можешь, конечно, не отвечать, это очень лично… Но как-то всплывает. Женя, а ты… Ты сам как ко всему этому… ну в общем, понял к чему – относишься?

– Отри-цательно! – для крепости я рубанул воздух, загремев пустой флягой, ведь мы шли еще только на ферму. – Хоть и рискую показаться несовременным.

– И что? Тебе никогда… – Славка замялся. – Никогда, абсолютно никогда, даже при виде очень красивой женщины…

– Конечно, хочется, – честно перебил я, взглянув на Катю и одновременно пронзительно вспомнив Вику на лугу. – Я живой человек, а не засушенный индийский монах. И всегда найдется женщина, чьи физические достоинства чем-то лучше, чем то, что есть у моей жены. Хоть чем-то, но существенно. Но ведь потом найдется женщина, которая совершеннее этой. И так далее, – до бесконечности. И можно утонуть в погоне за все новым совершенством и не находя его, а лишь растрачивая себя… Но… Но надо ставить себе ограничения, только и всего. Потому что так надо.

– Но кто и где сказал, что именно так надо? – спросил Славка.

– Никто нигде не говорил. Просто я сказал это для себя. И все.

– Значит, от измены удерживают только ограничения? – насмешливо, как мне показалось, уточнила Катя. – Долг, совесть и всякая другая пионерская чепуха?

– Почему же? – возразил я, чувствуя как резанули слух последние два уничижительных слова в устах женщины, до сих пор боготворимой мною, но кажется, мало отличавшейся от образа, бегло обрисованного Викой. – Это, конечно, все есть. Но главное – не долг и не совесть. Главное – любовь. Такая, что сама ставит тебя выше мелких удовольствий. После которых будет только гадко на душе.

– И что? – сменив тон, очень-очень тихо спросила Катя. – У тебя в самом деле есть такая любовь, Женя?

– Да, есть, – твердо ответил я и остро, настойчиво подумал об Инне; где-то она сейчас была… – Есть. И именно такая.

– Я рада за тебя, – еще тише сказала Катя.

– Я тоже, – кивнул я.

Славка промолчал, на этот раз, удержавшись от дурацких цитат.

А я, вдруг улетев отсюда прочь, думал об Инне. И в самом деле, верил в свои слова. По крайней мере, в тот момент. Верил в мысли о своей далекой, давно уже не виденной жене. Верил в любовь. Которая сильнее мелочей и которая будет греть меня… Как заходящее, но еще очень, очень теплое солнце над вечерней дорогой.

12

Работать втроем в вечернюю смену, изнурительную саму по себе, мы теперь ехали уже с внутренним содроганием. Однако эта оказалась не такой уж и страшной. Даже желтые комары досаждали меньше: наверное, уже не могли пробиться ко мне сквозь бороду, щедро отросшую за десять дней.

Вообще борода в колхозе – хорошая штука. Бриться было не надо, и комары не мешали. Правда, нынче во всей компании бородачами оказались только мы с Володей. Саша-К гладко брился – он вообще отличался подчеркнутой подтянутостью, в любой момент на него было приятно взглянуть. Лавров и Геныч сначала начали отпускать бороды, но на второй или третий день уже скоблились у прикрепленного к умывальнику зеркальца: должность полевых любовников ко многому обязывала. Мореход, как и любой записной бабник, брился и даже пользовался одеколоном регулярно. Славка держался неделю. Потом явился на завтрак с гладкой физиономией.

– Предатель! – сказал ему я.

Он только засмеялся. И я тут же поймал на себе насмешливый, что-то подсказывающий взгляд Вики…

У меня отросла черная борода, несмотря на мои не слишком темные волосы; у Володи лезла неровной сединой. Судя по всему, и он сегодня чувствовал себя неплохо с комарами. Славку же они допекали вовсю: он едва успевал отвешивать себе пощечины свободной рукой.

– Вот тебе твоя неземная красота, – усмехнулся я. – Говорил тебе, не брейся.

Славка только отмахнулся.

Правда, проработали мы недолго. Максимум два часа – потом вдруг что-то грохнуло, и равномерно лязгавший транспортер бункера заработал гораздо тише – почти бесшумно. Приглядевшись, я заметил, что он и вовсе остановился: большое приводное колесо не крутилось. Я оглянулся – Николай уже бежал к пульту.

– Что такое? – я подошел к нему.

– А… – он утер лицо кепкой. – Кранты, мужики. Праздник вам пришел. На сегодня отработались. А, может и на завтра тоже.

– Почему?

– Приводная цепь звиздой накрылась. Сейчас остатки травы прогоним и глушим моторы.

– А что теперь делать? – спросил Славка. – Новую ставить будете?

– Ну, ты скажешь тоже! – захохотал Николай. – Откуда она, новая-то? Все запчасти давно кончились. Ремонтировать надо.

Он выключил форсунку. Барабан погрохотал на холостом ходу, потом через несколько минут остановился. Смолк свист вентилятора в циклоне, почти сразу упал вой дробилки. Лишь устало постукивал привод раздатчика. Но наконец, стих и он. Стало непривычно, режуще тихо. И даже показалось, что в ушах застряли ватные пробки.

– В чем дело? – к нам подошел заляпанный мукой Володя, ничего не услышавший и не понявший в грохоте.

– Цепь накрылась, – ответил Николай. – Звено полетело.

– Ясно… И что теперь: клепать или варить?

– Варить…

– А сварщик есть?

– Есть, а то как? В кузнице на полевом стане.

– Туда ее надо нести?

– Зачем нести? У них аппарат есть маленький, привезут сюда, провода от щитка протянут и дело с концом.

– Так надо, наверное, за сварщиком в кузницу сходить? – предложил Славка.

– Поздно уже, – отмахнулся Николай. – Он, наверно, уже дома пьяный лежит. Завтра с утра дядя Федя пойдет.

– А зачем до завтра ждать? – пожал плечами Володя. – До конца смены четыре часа, даже больше. Может, домой к нему сгоняем?

– Можно, конечно. Но он так просто из дому не выйдет. Даже если еще и не вдрызг пьяный. Ему надо пообещать стакан водки. Тогда, может, поднимется. У тебя водка есть?

– Нет вообще-то.

– Вот и у меня нет. Так что, мужики, шабаш. Ступайте домой.

Подошел заспанный Степан. Он с обеда валялся на мешках под грохочущим транспортером, а теперь проснулся от внезапной тишины. Это было совершенно реальным фактом: я тоже один раз сладко уснул под бункером, но проснулся в тот же миг, когда дядя Федя зачем-то остановил привод. Узнав, в чем дело, он страшно обрадовался и даже предложил подвезти нас до деревни.

– Сам уж едь на своей живопырке, – за всех ответил Володя. – Всю задницу на ней отобьешь по вашей дороге. Мы лучше пешком пойдем.

Путь до лагеря отсюда был неблизкий, километров семь. Чтоб хоть немного его сократить, мы срезали угол, свернув с полевого стана прямо на ромашковый луг, раскинувшийся вдоль железной дороги. Прогретый воздух слоился волнами терпкого, горьковатого аромата; желто-белые цветы хлестали нас по сапогам, осыпая душистой пыльцой. На шоссе мы вышли уже за переездом, но все равно нам оставалось идти и идти. Мы не спеша шагали по пыльной обочине, надеясь поймать попутку. Но как назло, все машины сейчас почему-то ехали навстречу. Нас обогнал только желтый молоковоз, в который некуда было проситься.

– Откуда тут цистерна? – удивился Славка. – Я ее уже видел на том берегу. А с нашей фермы вроде молоко на грузовике возят.

– Как раз на том берегу совхоз, – ответил я. – Где настоящий молокозавод. Там село не в пример этому – дороги заасфальтированы, клуб почти городской и так далее…

За разговором дорога незаметно ложилась под ноги. Тем более, мы не успели по-настоящему устать. По этой дороге мы ездили каждый день – но только сейчас оценили в полной мере, насколько она разбита. То и дело попадались ямы, кое-как засыпанные щебнем, глубокие колеи, пробитые во время дождей. Удивительно, что шофер ухитрялся ездить тут, не переворачиваясь. На пути лежала деревня. Там дорога стала просто невообразимой. На выезде была раскатана целая площадь, потому что у поворота гнила огромная лужа. Наверное, под ней в глубине сочился родник – обычное явление для этих мест – и лужа не высыхала никогда; по краям ее слоями громоздились горы черной грязи и щебня, которым ее регулярно пытались засыпать. Посреди, в зеленовато-черной жиже, лениво бултыхались две неимоверно грязные свиньи.

– Деревенская идиллия, – покачал головой Славка.

– Россия, мать ее за обе ноги… – ответил Володя.

– Неужели нельзя взять и один раз нормальную дорогу сделать?

– Можно, – кивнул я. – Если захотеть. Когда мы были тут в прошлом году, на пару дней ездили работать в совхоз как раз на тот берег. Там все иначе. Над АВМ навес, дома в деревне чистые. И дороги, как в городе. Везде асфальт.

– Асфальт? – недоверчиво покачал головой Володя. – Не может быть.

– Может. Совхоз сам заасфальтировал. Деньги как-то получили, потом пригласили на одно лето трест «Армянстрой» – и все.

– Какой-такой трест? – не понял Славка.

– Ну, армян-шабашников, – пояснил Володя. – Не знаешь, что ли?

– Нет, что-то не встречал.

– Есть особые бригады, и почему-то из одних армян, – пояснил я. – Ездят по всему Союзу со своим дорожным оборудованием на «КамАЗах». Гудронная печка у них есть. Раскидывают где хочешь асфальтовый завод. Сами песок находят, щебень и гравий, полотно подсыпают и даже каток у них небольшой есть, для сельской местности хватает. Асфальт варят и кладут. Где скажешь, там и проложат. Хоть через лес. Хоть через реку вон.

– Дерут, наверное?