Виктор Улин "Хрустальная сосна. «Где, в каких краях встретимся с тобою?..»"

– Сплюшка. Сова такая маленькая. Слышишь – кричит: «сплю, сплю,сплю!»

Сова, или кто это был, крикнула еще раз – теперь мне показалось, прямо над нашими головами.

– Да вон она! – тихо проговорил Славка.

– Где?! – я вытянул шею, всматриваясь.

– Ниже смотри… Прямо перед носом…

Я повернул голову – и увидел сову на ветке в полутора метрах от нас. Сидела она вроде бы спиной к нам, но круглые глаза-плошки с немым вопросом смотрели прямо на меня.

Прежде я никогда не видел живую сову, хотя и бывал в разных местах. Мы обошли ветку кругом – сова следила за нами, поворачивая голову, как на шарнире. Сова была небольшая, даже совсем маленькая – размером с кошку – она столбиком сидела на корявой ветке, и ее длинные, гладкие, прямо-таки стальные когти, торчавшие из обманчиво пушистых лап, крепко впились в шершавую кору.

– Смотри-ка, не боится нас совсем, – удивился я.

– Еще светло, и она нас плохо видит. К тому же у нее в природе нет врагов, и она вообще не привыкла бояться.

– Кажется, даже потрогать ее можно…

– Не советую, – возразил Славка. – Вцепится – палец запросто перекусит.

Я сорвал длинный стебель тимофеевки и пощекотал шершавым венчиком пеструю совиную грудку. Она вскинулась, щелкнула клювом, зашипела по-кошачьи, а потом хлопнула мягкими крыльями и бесшумно перелетела повыше. Ноги ее смешно свешивались вниз, словно не убранное в полете шасси.

– Слушай, здорово… – вздохнул я. – В первый же вечер увидели настоящую сову. А еще вчера пеклись в городе…

Издали раздался протяжный металлический звон.

– Похоже, на ужин сзывают, – сказал Славка. – Вот теперь можно возвращаться.

– Не боясь, что там сунут в руки топор или пилу, – добавил я.

– Ну, разве миску с какой-нибудь малосъедобной дрянью. Но здесь такое можно пережить.

И мы пошли выбираться из чащобы.

– —

За ужином все перезнакомились.

Всего нас приехало тринадцать человек – восемь ребят и пять девушек.

Рыжую красотку на самом деле звали Викой. Ольга с обручальным кольцом действительно была замужем, о чем сразу сама объявила. Люде оказалось всего восемнадцать лет, она год назад окончила школу и устроилась секретаршей к начальнику Славкиного отдела. Приобретать профессиональные навыки ее послали в колхоз.

Командир в выгоревшей штормовке оказался Сашей. Тут же, за ужином, он распределил нас по сменам. Работать предстояло на агрегате витаминной муки – постоянно действующем сельскохозяйственном аппарате с непрерывным дневным циклом. Каждый день, без выходных, двумя бригадами по четыре человека в смену. В одной бригадиром был сам Саша, в другую он назначил Володю – худощавого, молчаливого и слегка седоватого парня лет тридцати. Обсудив все за и против, постановили менять смены через три дня.

Сашина бригада могла идти завтра только во вторую, поскольку с утра ему предстояло решить какие-то вопросы в правлении. Мы со Славкой записались к Володе: он понравился мне своей незаметностью, спокойствием и наверняка отсутствием склонности к не всегда разумным решительным действиям, которую я уже имел удовольствие наблюдать у командира. Оставалось найти для нас четвертого.

– Давай с нами, – предложил я Лаврову.

– Не… – он махнул рукой. – С утра сразу вставать… Неохота, лучше во вторую пойду.

– Я пойду с вами в первую, – вдруг вызвался тот парень, что с утра показался мне противным.

Мягко говоря, я этому не обрадовался; уж больно неприятной оставалась его морда. А небольшой жизненный опыт подсказывал мне, что в действительно поганом человеке именно лицо обычно бывает наименее поганой его чертой. К тому же имя у него было скользкое, одно из не любимых мною – Аркадий.

Под стать физиономии, – думал я, глядя на него.

Да нет, конечно, не в имени тут было дело – просто он мне не нравился, и я ничего не мог с собой поделать. Мне просто ужасно не хотелось работать с ним в одной бригаде, но вариантов не оставалось, поскольку все прочие оказались любителями поспать и не хотели в первый же день вставать спозаранку. Скрепя сердце я сказал себе, что ситуация от меня не зависит, что общаться с ним не буду вообще – ведь в бригаде у меня есть верный напарник Славка – и вообще мне с ним не детей крестить, а всего лишь проработать четыре недели на открытом воздухе, да еще в таком грохоте, где и слова лишнего будет не услышать…

В одном все-таки повезло: мы оказались в разных палатках. Кроме очевидного Славки, со мной устроились Лавров и Гена-Геныч, тот самый симпатичный усач с золотым зубом.

Во вторую смену, кроме двух Саш – которых сразу разделили на Сашу-К, то есть командира и просто Сашу – и Геныча, туда попал еще и Костя. Тот самый здоровяк в тельняшке, что победил автобус. Воодушевленный распределением прозвищ, да еще при наличии имени, соответствующего тельняшке, народ сразу окрестил его Мореходом.

Девушек отправили на прополку в одну смену, с утра. И еще кто-то должен был готовить еду: колхоз обязался кормить нас днем на полевом стане, а для завтрака и ужина выделял продукты. Подкинутая кем-то из парней невероятно умная идея сделать одну из них поварихой на весь месяц вызвала бурный протест.

– Если хотите, сами кого-нибудь из мужиков выделяйте в повара на весь месяц, – за всех высказалась Тамара, грозно встряхивая мощными телесами.– А мы с удовольствием его собачью смену на любом агрегате по очереди отработаем.

Она сразу, несмотря на приближающийся вечер, разделась и осталась в каких-то трех лоскутках, еле держащихся на тоненьких бечевках. А тело ее, заметно потасканное и обвисшее, напоминало белую, свежеощипанную тушку громадной курицы. Точнее, птицы, являющейся гибридом курицы и индюшки. Что, впрочем, отнюдь не отталкивало фиксатого Геныча, который совершенно явно косился на Тамару с первых минут ее полуголого состояния.

Поднялся такой гвалт, что никто никого уже не слышал и не слушал.

– Ну, пошла езда по кочкам!!! – заорал Саша-К, громко стукнув железной плошкой по столу. – Все. Решаем так…

И кухонная работа была разбита на парные дежурства по три дня, как наши смены. Тут же возник очередной неразрешимый вопрос: как справедливо разбить на пары пять девушек – но тут встала секретарша Люда и, потупив вздернутый носик, заявила, что готовить вообще не умеет, даже к газовой плите близко не подходила, а уж к этой и подавно. Все посмотрели на нее с презрительной жалостью, кто-то из девиц радостно съязвил насчет счастья ее будущего мужа, но зато сразу определились поварские смены. Первыми взялись дежурить Тамара и Ольга.

После решения всех организационных моментов Аркадий сорвался с места и убежал к себе в палатку. Вернувшись, со стуком выставил большую химическую бутыль с прозрачной жидкостью. Я даже удивился, как она поместилась в его рюкзаке.

– Так, мужики, все ясно с вами, – поморщился Саша-К. – Значит, без этого никак нельзя обойтись? Хроники убогие…

– Ну, так начало нашей совместной трудовой деятельности, – ответил Аркадий, пощипывая свою гадкую бородку.

– Значит так. Если уже на самом деле душа в заднице горит – выпивайте все в первый день, – сказал командир. – Хоть до успячки допивайтесь. Но – чтоб потом ни-ни. Никаких эксцессов. Ясно?! Меня в парткоме предупредили. Поэтому давайте так: вы тихо, и я тихо. Идет?

– Какие могут быть эксцессы?! – усмехнулся Аркадий, отворачивая тугую крышку. – Что мы, алкаши, что ли… По сто грамм всего и будет. Давайте – быстро сдвигаем кружки!

Но никто не торопился.

– Ну чего вы телитесь? Давайте – испаряется же добро!

– А может, не надо? – нерешительно пискнул кто-то из девчонок.

– Надо, Федя, надо… – Аркадий категорически рубанул ладонью. – Вот ты чего отказываешься? – обратился он почему-то ко мне. – Все пьют, а ты не хочешь? Откалываешься от коллектива? Парткома испугался?

Я пожал плечами.

– А-а… – усмехнулся он. – Ты, наверное, вообще не пьешь.

– Почему не пью? – возразил я, ощутив обиду, словно этот сморчок уличил меня в чем-то очень позорном. – Пью. Но не всегда. И… Не со всеми.

Сказав последние слова, я тут же спохватился: ведь их можно было понимать и так, что я отказываюсь пить с нашей только что сложившейся колхозной компанией, хотя имел в виду одного лишь Аркадия.

Нависла неловкая тишина.

– Вот что, мужики, – вдруг сказал Славка. – Коли так пошло сразу, то давайте с самого начала и уговоримся: пьянство считать мероприятием добровольным и никого к нему не принуждать.

Все засмеялись, однако Саша-К согласился всерьез:

– Верно сказано. Пусть кто без этого не может – пьет. Но чтоб других не принуждать.

– Иди в свою палатку и соси спирт хоть до потери пульса, – добавила Вика. – А нам тут воздух не порть.

– Почему это я должен уйти? – возмутился Аркадий. – А не вы, к примеру?

– Потому что у вороны две ноги, и особенно левая, – ответил Саша-К.

– Хочешь – возьми плошку, налей туда своей вонючей гидрашки и лакай на четвереньках, – добавил я, уничтожая его до конца. – Потом мы тебя в реку бросим, когда будет достаточно.

– А тебе и не предлагаю, – окрысился Аркадий. – Ну ладно, парни. Идем в нашу палатку, раз дамы против. Кто со мной?

Он встал, держа бутыль подмышкой.

За ним поднялся фиксатый Геныч. Немного поколебавшись, присоединился Лавров – что меня, надо сказать, сильно удивило. Посмотрев на Гену, встала Тамара. Поддернула свои отвисшие груди, едва прикрытые зелеными лоскутками купальника, и пошла, играя огромной задницей.

Больше желающих выпить не нашлось.

Посидев еще немного за дощатым столом, мы допили холодный чай, погрызли тающие остатки домашнего печенья. Потом Саша-К ушел на ферму разведывать насчет молока, а мы перешли на кострище.

– —

Судя по всему, предыдущая смена любила отдохнуть вечером: место было оборудовано с любовью и знанием дела. Для самого костра выложили специальную площадку из кирпичей. Вокруг расположились доски-скамейки и несколько толстых бревен. Даже дров нам на первый вечер оставили в изрядном количестве.

Вкрадчиво и незаметно спустились сумерки. Загустели, словно вишневый кисель, но совсем еще не стемнело, и луна, робко всходящая над паромной переправой, была желтой и даже слегка красноватой. Мы не спеша разожгли костер. С болота веяло влажноватой прохладой – и, конечно же, налетела туча комаров. Сидя у костра, мы яростно обмахивались ветками. Сухие дрова, как назло, горели ровным пламенем, пуская волнистую струю чистого жара, и ни единой струйки дыма не выбивалось из-под тяжело рассыпающихся поленьев.

Я сходил в палатку, надел резиновые сапоги, натянул оба свитера на рубашку, а поверх добавил еще и свой армейский китель. Одежда стала непроницаемой, однако руки остались беззащитными. Наконец кто-то догадался сунуть в костер сырую ветку. Сразу повалил густой дым, сизыми волнами завиваясь у земли. Мы закашляли, протирая глаза, однако комары отступили.

А потом вдруг стемнело, и воздух стал совершенно недвижим, и дым, раскрутившись, пошел вверх прямой ровной колонной. Но и комары тоже исчезли. То ли насытились, то ли просто улетели спать. И сделалось невыразимо хорошо. Так, как только может быть у тихого ночного костра в молодости, когда предстоящая жизнь кажется столь же бесконечной, загадочной и счастливой, как само раскинувшееся над головой настоящее, не городское, совершенно черное небо.

Незаметно вернувшийся командир принес десятилитровую флягу с парным молоком. Мы пустили по кругу несколько кружек. Я быстро надулся так, что живот забулькал, словно грелка.

За лесом прогудел невидимый поезд. Далекий и печальный, протяжный его голос длинным эхом пронесся над степью и рекой, медленно угасая во влажном ночном воздухе где-то у переправы.

Все молчали.

– Ну что, Женя? – вопросительно взглянул на меня Славка, – Наверное, пора…

Я и сам чувствовал, что пора. Достал из чехла гитару, слегка подстроил сбившиеся струны. Поудобнее устроился на толстом, высоком бревне. Передо мной сидели ребята. Парни и девушки, с которыми предстояло провести целый месяц. Я еще не узнал их толком, и даже не все имена впечатались в память. Но на их лицах плясали теплые отсветы костра, отчего они казались милыми, уже почти родными.

Я взял несколько аккордов, разминая пальцы. Новые струны звучали чистыми, колокольными тонами. И голос мой, кажется, был готов к работе. Закрыв на секунду глаза, я запел:

– Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены,
Тих и печален ручей у хрустальной сосны…

Я очень любил эту песню. Хотя она была очень грустной, почти надрывной, как все песни про разлуку. Но петь ее сейчас было приятно и совсем не грустно. Ведь ни о какой разлуке не шло речи. Впереди лежал целый месяц – бесконечный, как будущее счастье…

Народ слушал, даже не переговариваясь между собой. Песня, кажется, оторвала всех от себя и заставила, наконец, поверить, что мы действительно вырвались из города и оказались на воле. Вместе с чем-то еще, обещающим и куда-то зовущим.

Катя сидела напротив меня, рядом со Славкой – и не отрываясь, смотрела на меня. Мне бы, конечно, было приятнее, если бы она сидела рядом со мной, но зато так я мог видеть ее через огонь.

– Женя, а откуда ты взял хрустальную сосну? – спросила она, когда, допев, я опустил гитару, и последний звук второй струны медленно растаял в ночном воздухе. – Мне кажется, у Визбора вообще-то была янтарная.

– Да, обычно янтарная, какой же ей быть еще, – согласился я. – Но однажды я на одной записи слышал, как Юрий Иосифович сказал именно «хрустальная». Может, просто оговорился, думал в тот момент о чем-то другом.

– О рюмке водки, например, – вставила Тамара.

Все засмеялись, но я продолжал:

– Хрустальная… Абсурд, конечно. Но мне так этот образ понравился, что с тех пою всегда именно так.

– Надо же… хрустальная сосна… Что же это такое может быть? – задумчиво проговорила Катя.

– Может, инеем покрытая, – предложил я.

– Или оттепель была, дождь прошел, а ночью ударил мороз, и наутро она оказалась словно стеклянная, – добавил Славка.

– Нет, – неожиданно серьезно сказала Вика. – Это что-то такое… Прозрачное, красивое и звонкое, но что в любой момент может разбиться вдребезги и пропасть навсегда…

– Как это сосна может разбиться вдребезги?! – не понял Костя.

– Не знаю. Но это именно что-то такое…

Все замолчали. Словно каждый пытался представить себе эту непонятную и очевидно не существующую в природе хрустальную сосну.

А я запел дальше.

Я любил и, вероятно, умел исполнять песни на гитаре. И знал их неимоверное множество. Десятки, сотни, может быть, даже тысячу текстов и мелодий. В моем репертуаре имелось практически все: барды, романсы, эстрада разных лет – на любой вкус. Но я знал, что в первый вечер, когда меня еще никто не знает, надо показать что-то особенное. Заинтересовать собой сразу – и тогда на весь месяц мне будет обеспечено стопроцентное обоюдное удовольствие петь весь вечер перед друзьями у костра…

И сегодня я решил показать им не Окуджаву и не романсы, и даже не шлягеры, которым легко было бы подпевать – а одного лишь Визбора. Тем более, что я знал уйму его песен. И начав с известной, сразу перешел на другие, – которые были практически незнакомы большинству людей, не собиравших записей специально для разучивания и исполнения.

Пел я про парусник и про ледокол, и про другой ледокол, и про усталый пароходик, про остров Путятин, про космос и про встающий после пьянки город Иркутск, про рояль в весеннем лесу и про пули, которые пролетят мимо, и про женщину, которая больше нигде не живет. И даже, уже совсем не в тему – про подводную лодку, уходящую под лед, «Столичную» водку и стальные глаза…

Я чувствовал себя в ударе. И понял, что поймал нужную струю: народ слушал завороженно. Катя вообще не спускала с меня глаз, крепко схватившись, очевидно, от избытка чувств, за Славкину руку. Даже маленькая Люда, которой по возрасту совершенно не должны были нравиться эти песни, грустно смотрела в костер, ковыряя прутиком красные угли.