Виктор Улин "Хрустальная сосна. «Где, в каких краях встретимся с тобою?..»"

Наконец молодец в штормовке махнул рукой, потом выругался и обтер кепкой потное лицо.

– Ну что??!!! – набросился на него шофер. – Говорил же тебе, едрит-разъедрит: не трогай, не заведешь! Постоял немного и сам бы завелся. А вы, умники ученые, свечи залили! И теперь вообще ждать, пока обсохнут!

– Зачем ждать? Выверни да продуй, вот и вся недолга.

– Да ну его, неохота возиться… Воздухан снимать, руки пачкать, опять же ключ у меня не помню где, – как-то странно возразил водитель. – Сами обсохнут, пусть постоят немножко.

– Неохота? Мало ли что кому неохота. Бабушке тоже было неохота выходить за дедушку, потому как ей нравился молодой парень… Тебе неохота – сам выверну. Давай ищи ключ, быстро! – «командир» взялся за капот, намереваясь его открыть. – Ну-ка, отпусти защелку.

Шофер вздохнул.

– Это… Не надо открывать. Он того… не открывается у меня.

– Не понял?!

– Не открывается, – шофер смотрел себе под ноги.

– Гребнись, попа, об асфальт… То есть как – не открывается?!

– Обыкновенно. Заклинило его, и все… Я уже сам пробовал, пока ты спал…

– Так какого же хрена ты, сука, с таким капотом выехал?! – неожиданно заорал «командир». – Ты что – на базар за картошкой собрался? Забыл, что нам двести километров пилить?!

– А мне… Да я… Когда утром в гараже смотрел, вроде бы не заклинетый еще был. А сейчас… От жары, наверное, повело…

– А с хрена у тебя еще не потекло? Ну-ка, отойди! – «командир» попытался засунуть под край капота заводную рукоятку. – Сейчас я его тебе мигом расклиню.

– Не трогай! – тонким голосом завопил шофер, раскинув руки. – Не дам ломать! Тебе-то как два пальца обласкать! Сейчас все изуродуваешь, а с меня вычтут.

– Я тебя сейчас самого изуродую. Как бог черепаху… Пусти по-хорошему!

– Не пущу-уу!!! – шофер вопил так, будто его собрались резать. – Товарищи, остановите его – он же народное добро портит!

Вся компания уже лежала на сиденьях от хохота. На трезвый взгляд, ситуация не казалась комичной: автобус, заглохший среди полей вдали от цивилизации; капот, который предстояло взламывать прямо на дороге… Случись это ночью, зимой или хотя бы в плохую погоду – тогда уж точно было бы не до веселья. Но сейчас день только начинался, и летнее солнце еще не палило, и возбужденное предчувствие поездки вырвалось всеобщим смехом.

Видя это, «командир» смаху швырнул заводную ручку в пыль.

– Ну и что теперь прикажешь делать, народный радетель? Ждать, пока твой капот сам раскроется? Может, помолиться над ним? Из мати в мать и через перемать?

– Зачем ждать, – серьезно возразил шофер. – Постоит движок, свечи обсохнут – горячие же цилиндры, испарится все со временем. Машина отдохнет немножко и заведется. Говорю же тебе – так уже не раз бывало. Если бы вы, хреноплеты, не начали крутить да газовать, давно бы уехали.

– И сколько же эти твои свечи будут обсыхать? – спросил «командир». – Может, нам пешком идти, а ты нас потом с багажом догонишь, а?!

– А когда как. Когда минут пятнадцать, а когда и полчаса постоят, – водитель равнодушно пожал круглыми плечами. – Кто ж их знает, если залезть туда нельзя?

– Н-да… – «командир» смачно плюнул в пыль. – Дело было не в бобине – долбогрёб сидел в кабине…

Он вздохнул и полез обратно в автобус.

За эти несколько минут я успел по достоинству оценить его мастерский лексикон, в котором, похоже, к любой ситуации, имелось соответствующее красочное выражение.

– —

Двигатель отдыхал три часа.

Сначала мы сидели на своих местах и пытались спать. Но незаметно поднявшееся солнце жарило уже так, что неподвижный салон превратился в духовку, и перед глазами начало дрожать знойное марево.

Мы потихоньку потянулись на волю. Под солнцем оказалось еще жарче, но вдоль дороги все-таки задувал ветерок.

Народ разбрелся кто куда. Мы со Славкой углубились в подрастающее кукурузное поле с намерением дойти до кромки леса и укрыться там – через минуту, догоняя, к нам присоединилась Катя. Однако на полпути нам послышались гудки, и мы повернули обратно.

Никаких гудков, конечно, не было; они нам просто померещились в знойном воздухе, плотном от жужжания слепней – автобус по-прежнему стоял посреди дороги грудой мертвого железа.

Но опять идти к лесу уже не было сил, и он казался слишком далеким. Мы просто спрятались в короткую автобусную тень и, как чукчи, опустились на корточки. Понемногу около нас сгруппировались и все остальные.

«Командир» опять не выдержал и в самых крепких выражениях потребовал, немедленно взломать замок и приняться за двигатель. Шофер упирался – кричал, что из-за помятого капота он потеряет тринадцатую зарплату. Наш сослуживец угрожал, что по возвращении из колхоза напишет докладную об этих художествах, и он потеряет не только тринадцатую зарплату, но и все последующие. Тот божился, что буквально через десять минут автобус непременно заведется.

Минуты утекали прочь, шофер время от времени безрезультатно пробовал заводить автобус. Теперь аккумулятор действительно сел и, наверное, даже в нормальных условиях пуск двигателя стал бы проблемой. Уже давно никто не смеялся. Горячее солнце перевалило через зенит и потихоньку начало катиться к западу. Тень медленно обходила автобус, и следом за ней на корточках переползала по кругу наша разморенная компания.

Кто-то начал ругаться. А кто-то мрачно посетовал, что с утра ничего не ел, а припасов до завтра не хватит.

И тогда «командир» решительно погремел под сиденьями, нашел монтировку и молча подошел к капоту. Шофер больше не кричал – только смотрел, как кролик на удава. Неторопливым, точным движением командир засунул конец железки в щель. Его спокойствие действительно завораживало. Он обвел нас взглядом и крякнул, собираясь налечь на рычаг.

– Обожди, Сань, – медленно поднявшись, остановил его один из парней – широкоплечий здоровяк в чересчур тесной для его торса тельняшке.

Командир вопросительно наклонил голову. «Моряк» неторопливо подошел и положил руку ему на плечо:

– Дай-ка я еще раз крутану напоследок, разломать ты всегда успеешь…

– Ну, попробуй, – устало согласился тот. – Хотя дохлое дело – хер на хер менять только время терять. Все равно придется ломать на хрен и свечи выкручивать.

Моряк неторопливо поднял из пыли рукоятку, обтер ее о свои джинсы.

– А ты, – сказал он шоферу. – Садись в кабину. Если схватит хоть раз, подгазуй немного. Но не раньше.

Шофер молча полез за руль. «Моряк» сунул конец рукоятки в отверстие и начал рывками проворачивать коленвал. Крутые бицепсы его желваками перекатывались под тельняшкой. Автобус трясся, пытаясь взлететь на воздух. Казалось, еще немного – и моряк рухнет без сил, оставив машину непобежденной. Но случилось чудо: двигатель чихнул раз, два, потом взревел, пустив из-под автобуса струю сизого дыма – и спокойно, как ни в чем не бывало, застучал на холостых оборотах.

– По машинам! – рявкнул несостоявшийся командир, хотя это было понятно без слов.

Не веря удаче, мы быстро попрыгали внутрь. Шофер гнал, как бешеный, и мы мячиками подлетали на сиденьях. Но все равно сон уже давно пропал.

3

Я был именно здесь в прошлом году, и поэтому сразу понял, когда за окном понеслись знакомые поля.

Дорога, петляя, выводила нас к цели. Мелькнул у обочины завалившийся набок, наверняка лет десять не крашеный указатель «Колхоз имени Калинина» с алюминиевым профилем какого-то неузнаваемого монстра. Вот побежал реденький перелесок, вдалеке показался полевой стан. Коротко прогремели под полом дрожащие доски железнодорожного переезда. На перилах платформы, утонувшей посреди заросшего ромашкой луга, сидело в ожидании электрички – которая ходила тут, насколько я помнил, два раза в сутки – несколько человек с корзинами.

Потом, быстро слетев с разбитого вдрызг пригорка, дорога закружила меж высоких берез, затем размашистым полукругом перерезала деревню и снова вынырнула на волю, понеслась вдоль неширокой реки. Противоположный ее берег вздымался и нависал крутыми, поросшими кустарником обрывами. А вдалеке туманной грядой синели уже самые настоящие горы. Мелькнуло средь березового островка маленькое сельское кладбище с разваленным забором и дорога резко отвернула вправо к паромной переправе.

Автобус же, клюнув носом, съехал с насыпи и покатил по лугу, кренясь и раскачиваясь на невидимых ухабах.

Луг был огромным. Трава, под корень выстриженная коровами, зеленела ворсисто, как ковер. Дальний конец его упирался в невысокий лесок. И там, около этого низкого, ненастоящего леса, что-то белело, а в вечереющее небо вертикально поднималась струйка синего уютного дыма.

– Лагерь!!! – завопил сзади кто-то, будто год не видел человеческого жилья.

И вся компания, уставшая и притомившаяся, сразу оживилась, зашумела и загалдела. Действительно, мы, наконец, приехали. Автобус пересек луг, развернулся у края перелеска и затормозил около палаток.

– —

Я осмотрелся. В самом деле, это был настоящий лагерь.

Прошлым летом мы жили прямо в деревне, в классах брошенной на каникулы школы. Было тепло и сухо, только здорово досаждали клопы. Да еще местные парни, которые не пропускали ночи, чтоб не попытаться залезть в спальню к городским девушкам. В конце концов нам пришлось ввести нечто вроде ночных караульных дежурств – и те, кто шел на следующий день в вечернюю смену, держали оборону до утра.

В палатках – я не сомневался – нас ждала холодная духота. А утром наверняка еще и сырость от близкой реки. Зато из насекомых тут угрожали только комары, которых нетрудно выкурить перед сном дымящимися зелеными ветками. А самое главное, удаленность от деревни позволяла надеяться на отсутствие ночных визитеров. Сам лагерь был оборудован основательно. Четыре палатки стояли полукругом вокруг большого, хорошо обжитого кострища. Неподалеку висел умывальник на столбе. Имелась даже специальная столовая – длинный, аккуратно огороженный по периметру штакетником навес с дощатым столом и скамьями, а в пристроенной рядом кухне курилась отлично сложенная печь с высокой кирпичной трубой. Сквозь проем, лишенный двери, виднелся стол, грубо сложенная из кирпичей плита, несколько ведер, большие алюминиевые фляги с водой, еще что-то… На огромной черемухе, нависающей над всем строением, висел ржавый лемех. Видимо, его использовали тут в качестве гонга, сзывающего на кормление.

Ребята из предыдущего заезда, которых нам предстояло сменить, устало сидели на рюкзаках – из-за злосчастного шофера они ждали нас лишних полдня.

Увидев наш автобус, едущий по лугу, все вскочили и загалдели разом, подпрыгивая и размахивая руками.

– Кричали женщины «Ура!»
И в воздух лифчики бросали,

– комментировал парень в белой кепке.

И, обернувшись к нам, добавил истинно командирским тоном:

– Давайте в темпе вальса: выгружайтесь, расселяйтесь, определяйтесь!

Передача лагеря произошла молниеносно. Водитель не вылезал из кабины и не глушил мотор, опасаясь, видимо, повторения пройденного. Мы быстро помогли отъезжающим закидать вещи в салон. «Командир» – он и в самом деле оказался старшим смены, которого заранее назначил партком – осмотрел хозяйство с прежним бригадиром, узнал про работу, кормежку и распорядок дня, забрал какие-то бумаги. И вот хлопнула дверь автобуса, и под восторженный рев отъезжающих он помчался по лугу, быстро исчезнув из виду в незаметной отсюда лощине. Потом появился снова: белой черточкой и облаком пыли на насыпи. Но это было уже так далеко, что нас не касалось.

И мы остались одни. Наедине с лугом, рекой, далекими горами и высоким небом.

На целый месяц – без писем и телефонных звонков.

Командир приказал, чтобы все снесли свои припасы на кухню, поскольку получать продукты сегодня было уже поздно. И девчонкам предстояло сообразить ужин из того, что нашлось при нас.

Покидав мешки и рюкзаки по палаткам, все рассыпались кто куда. Мы со Славкой пошли изучать окрестности.

– —

Проселочная дорога, что тянулась вдоль поросшего ивами берега, была в сотне метров от лагеря. За ней сразу же шумела река. Бросала в глаза последние зайчики вечернего солнца и растревожено урчала, набегая на лесистый остров, острым клином вдававшийся в ее быстрый поток, оставляя полосу мчащейся воды с нашей стороны и образуя непонятного характера широкую, тихую заводь с противоположной. На той стороне совершенно белой меловой горой вздымался противоположный берег. По нему, петляя от расселины к расселине, поднималась дорога с переправы.

Напротив острова к реке шел песчаный спуск со следами автомобильных шин.

– Похоже, и сюда частники на «Жигулях» добрались, – вздохнул Славка.

– Да нет, тут на «Жигулях» не проедешь, – ответил я. – Снесет к такой-то матери, это же, по сути, горная река. Разве что на «ГАЗ-66». Здесь вроде как брод бывает в засуху, в тот раз кто-то из местных мне говорил…

Мы вышли на дорогу и зашагали в сторону, противоположную той, откуда приехали. Проселок с полкилометра вился зигзагами, точно повторяя прихотливую береговую линию – остров тянулся бесконечной полосой, отделенный от нас лишь узкой, стремительной протокой – а потом резко отвернула влево и пошла в гущу деревьев. Мы прошли еще немного и увидели вдалеке крыши другой деревни.

– Так, эта сторона нам понятна, – констатировал Славка.

И мы повернули обратно, дошли до узкой тропинки, протоптанной нашими предшественниками, и снова оказались в лагере.

Около столовой стоял дым коромыслом. Все уже собрались за длинным столом в ожидании ужина. Про который мы, увлекшись разведкой местности, как-то забыли.

Известная мне Тамара и девица с обручальным кольцом чем-то гремели на кухне. Судя по всему, даже чай у них еще не поспел.

Зная, что на кухне в любое время всегда найдутся дела для двух неожиданно появившихся мужиков, мы со Славкой ретировались, пока нас не заметили, и пошли дальше.

Луг, на котором мы разместились, был таким огромным, что его хотелось назвать степью. Не хватало только ковылей; да еще мешали темневшие там и сям перелески. Наш маленький лагерь притулился к одному из них – реденькому и низкому, состоявшему сплошь из низеньких искореженных осин, вязов и еще каких-то деревьев, названия которых я не знал. В глубине его там и тут белели пушистые султаны лабазника. От Инны я знал, что этот лабазник растет исключительно в сырых, низменных и заболоченных местах. И точно, пройдя еще чуть-чуть, мы уткнулись в болото. Оно не выглядело страшным: те же кривые деревца, одиноко торчащие среди ядовито зеленой осоки, неестественно свежая трава да редкие черные прогалы воды, которая казалась бездонной, хотя, конечно, таковой не была. А за болотом лежал луг, еще больший чем наш: окаймлявший его лесок в вечерней дымке казался совершенно синим и невозможно далеким.

Мы Славкой попытались пройти туда и сразу же провалились в болото. Славка по щиколотку, я – по колено, поскольку был выше ростом и шагнул дальше. Зато я бултыхнулся в чистую холодную воду, а он увяз в черной грязи.

– Ах ты, черт-то тебя побери, это же трясина, – ругался Славка, с трудом вытащив ногу из маслянистой и густой жижи.

– Да, Василий Иванович, – усмехнулся я, отряхивая с джинсов зеленую ряску – Хорошо, что не вляпались. Гиблое место. Не знаю, почему лагерь именно с этого краю разбили. Комарья вечером будет до гребаной матери…

– Это точно, – вздохнул Славка. – Придется заранее зеленых веток для костра напасти.

Все-таки, отряхиваясь и продолжая ругаться, мы пошли вдоль болота, надеясь найти узкое место и перескочить на ту сторону. Болоту, казалось, не будет конца, оно тянулось уныло, топко и непроходимо – но кончилось как-то неожиданно, опять сменившись привычным в этих местах низким перелеском. Мы полезли напролом, с треском круша сухие ветки, но не прошли и двадцати шагов, как снова уперлись в болото. Скорее всего, в то же самое. Судя по всему, оно тянулось бесконечно, отделяя наш луг от следующего.

– Ну и местечко… – протянул Славка. – Везде одно болото. И мы тут как болотные солдаты… Еще не хватало…

– Тсс! – прервал его я, внезапно услышав странный звук. – Что это?..

Мы замерли. Звук повторился – резкий, шелестящий, похожий одновременно на свист и на крик. Ему ответил такой же, только совсем близко.

– Сплюшка!!! – в восторгом прошептал Славка.

– Кто? – не понял я.