Страница 9 из 11
– Тогда какого черта все это…
– …наблюдая за вами, дорогие дамы, я заметил, что когда вы волнуетесь, вы начинаете видеть времена, все больше отстоящие от нынешнего. И я решил воспользоваться этим, чтобы хоть немного узнать о былых и грядущих временах… и надо сказать, вы блестяще справились…
– Вы… да как вы смеете… – выдохнула я.
– Думаю, что мы и дальше отлично поладим, не так ли?
Все буквально перевернулось внутри, я призвала на помощь всю силу воли, чтобы вымученно улыбнуться:
– Да… разумеется… в интересах науки мы согласны терпеть… гхм… некоторые неудобства…
Я заставила себя видеть его, здесь, сейчас, сидящего передо мной, и нож, отброшенный на столик у камина, – и я все еще была спокойна, как камень, когда вонзила лезвие ему в грудь, а потом все завертелось перед глазами, время умчалось куда-то бесконечно далеко вперед, я видела перед собой мертвую землю и ослепительно вспыхнувшее солнце, а потом все померкло…
– Анна? Анна?
Я слышала голос сестры, но все еще не могла разлепить глаза. Наконец, я заставила себя оглядеть комнату, которая то уносилась на несколько дней вперед, то возвращалась хоть не в сейчас, но в несколько часов после сейчас.
– Анна, – выдохнула я, – Эс… он…
– …он мертв. Ты… ты убила его.
– Он…
– …он собирался заточить нас в подвале… страшно подумать, что бы он с нами делал, чтобы вызвать наш страх… заставить видеть бесконечно далекое прошлое и будущее…
– Его сестра…
– …он врал про сестру, он и правда убил свою жену много лет назад… – Анна обняла меня, казалось, она сейчас расплачется, – ох, Анна, Анна…
– Успокойся… дорогая, успокойся, все позади…
Я пообещала себе никогда не злиться на Анну, никогда-никогда-никогда – впрочем, я обещала себе это уже тысячи раз. От волнения я снова увидела будущее – кажется, через несколько лет, уя увидела сложенную пополам газету с нашими фотографиями на первой полосе, но все это было так размыто, так расплывчато, что я решила пока ничего не говорить Анне…
Чашка, которая не говорит
…в доме напротив жила старая чашка с отбитым краешком – она ничего мне не рассказала, потому что чашки не умеют говорить, потому что где вы вообще такое видели, чтобы чашки говорили, в самом-то деле. В соседнем доме жили древние часы, которые тоже мне ничего не сказали по той же самой причине: часы не умели говорить. В доме через дорогу я нашел дряхлое кресло-качалку, которое тоже ничего не сказало мне. В большом доме на перекрестке я увидел уютный очаг в гостиной – но он был нем, как могила, потому что…
– …да постойте-постойте, так я вообще никогда не раскрою дело!
– Ну а что вы хотите, если в городе исчезли все люди, остались только вещи!
– И как мне прикажете с этими вещами поступать, если они молчат? Уважаемый автор, ну вы хоть сделайте тогда, чтобы вещи говорили!
– Боюсь, это будет не так-то просто… Это придется переписать всю историю мира, научить людей создавать вещи, наделенные глазами, голосом, разумом… это придется вдохнуть разум в мертвую глину, из которой гончар лепит чашку, в прутья, из которых плетут кресло, в мертвый камень, из которого сложен очаг, в огонь в очаге…
– Что же, извольте потрудиться и переделать мир, иначе я ничего здесь не узнаю!
– Хорошо… я попробую…
…в доме напротив жила старая чашка, которая рассказала мне, что видела в окно – но я её не услышал, потому что меня не было. в соседнем доме жили древние часы, которые тоже поведали мне все – но я не услышал их, меня не было. В доме через дорогу я нашел дряхлое кресло-качалку, которому было известно больше всех – но я не узнал, что именно было ему известно, потому что меня не было. В большом доме на перекрестке…
– …да что это такое, в самом-то деле, я как должен расследовать, если меня нет?
Ну а что вы хотели… в мире, где глина и сухой тростник могут мыслить, они сами сотворят себя такими, какими могли бы сотворить их люди… Здесь нет людей…
– Тогда я не смогу раскрыть дело?
– Мне очень жаль… не сможете…
– …или нет, постойте-постойте, я понял, куда пропали люди!
– И… и куда же?
– Так вы сами создали мир без людей, вот люди и исчезли! Получается, я раскрыл дело?
– И да… и нет.
Я понял, что сам того не желая, стал детективом, одновременно существующим и несуществующим, который одновременно раскрыл и не раскрыл дело, – но это было только началом моих странных злоключений, потому что…
(…дальше детектив говорить не может, потому что его нет…)
Краденая деревня
1
Стремительно темнеет, как-то до неприличного стремительно, ночь, подожди, тпру, стой, да это я не тебе, Ночка, ты-то давай, поторапливайся…
– …далеко еще? – не выдерживает Ночка.
Еле сдерживаюсь, чтобы не отрезать, что если так плестись будет, то вообще никогда не доберемся…
– Сейчас, сейчас… здесь деревенька должна быть…
Вглядываюсь в темноту ночи, хоть убей, ничего не вижу, как будто никакой деревеньки не было, и нет…
– И что? Опять в поле заночуем? – недовольно фыркает Ночка.
Сжимаю зубы, быстро же я её разбаловал, что ей теперь гостиницы подавай с пуховыми перинами…
Да погоди ты со своим полем… куда деревенька-то подевалась? Вот и поворот налево, тут должна быть… Видишь хоть что-нибудь?
Спрашиваю, хотя мог бы и не спрашивать, и так вижу, что ничего нет, только чистое поле, уже подернутое первыми шагами осени…
3
– …кем вы работаете?
– Учителем…
– Вот как… выворачивайте карманы.
– Что… я… да ни за что!
– Обыскать его! Так-так… ну-ка, что у вас в кармане… А вот и потерянная деревенька огоньками светится! Признавайтесь, где вы её взяли?
– Я…
– …украли? И не стыдно? А еще учитель, учитель во всем примером должен быть… Зачем деревню-то украли?
– Я… я не могу об этом говорить. Не имею права…
– О своих правах в темнице рассуждать будете, право он имеет…
– Нельзя так, учитель все-таки… отпустить придется…
– Вот черт… ну что поделать… Ступайте… Стража! Деревню конфискованную на место вернуть, ясно? И караул поставить, чтобы без глупостей, ишь, выдумал, деревни воровать…
– …а что вообще учитель делает?
– Да черт его знает…
– Нет, ну лекарь лечит, пекарь печет, а учитель?
Да черт его знает… учитель и учитель… не все ли равно… наше дело почет и уважение ему оказывать, пока он деревни не ворует… выдумал тоже…
2
– …а вы нас домой вернете?
– А здесь вам чем не нравится?
– Ну… так…
– Ну а раз так, давайте, слушайте… и смотрите в оба… вот, эти три черточки, это буква А, пишите себе… да, вот на этом белом, вот палочками этими пишите… А…
4
…доводим до вашего сведения, что вынуждены ликвидировать ваш мир в связи с переизбытком информации и нарушением закона «О предотвращении переизбытка информации»…
Карта карты
…вот сейчас и узнаю, что к чему, вот сейчас, когда этот валет, король, или кто он там – отсюда не вижу – или убьет меня одним ударом своего клинка, или я убью его. Тогда можно будет прикинуть, какие здесь правила, или любой самый захудалый королишка прихлопнет меня, как муху, или у меня здесь есть какие-то права, как будто у червонной девятки могут быть какие-то права, а ведь могут быть. Кто-то замирает передо мной, я упорно не могу понять, что это…
– Вы… – не выдерживаю, – что вы за карта?
Он отвечает, первый раз слышу такое имя, а вот ведь черт, сколько живу, столько не перестаю удивляться, это что-то новенькое…
Жду удара, удара нет, понимаю, что это я должен бить карту. Целюсь в упор…
– …вы… вы что? Что я вам сделала?
Не верю своим ушам, это что-то новенькое, раньше никто не пытался договариваться, умолять, просить пощады…
Стреляю. Карта падает замертво, обагряя стол своей кровью, еще не верю себе, что все получилось так легко. Пытаюсь вспомнить, что это была за карта, – два каких-то причудливых очертания не пойми чего на голубом фоне, почему-то расчерченном линиями вдоль и поперек…
– …вы… да вы сами не понимаете, что вы наделали!
Первый раз вижу бубновую девятку в таком гневе, а я-то думал, посидим как всегда за чашечкой чая или чего покрепче, поговорим по душам…
– Вы… вы сами не понимаете…
Не успеваете договорить, испуганно смотрит, как земля за окном стремительно осыпается в никуда, в бездну, обагренная кровью…
Осколок августа
…перед боем прячу за пазуху кусочек августа – того августа, в котором была Алина, в котором был Дом, и крепкие хрустящие Яблоки, того августа, в котором было будущее, которое не сбылось, но было. Бережно прячу за пазухой – прежде чем крепко сжимаю кошкодер, бросаюсь в бой. Кошкодер называют кацбальгером, вот кому надо, те пусть и называют, для меня он старый верный кошкодер, еще хорошо сказано – кошачья свалка, когда схлестываешься с врагом, быстро, стремительно, одним ударом сносишь голо… чер-рт, еле успеваю отразить атаку, а он силен, сволота эдакая, даже слишком силен, хотя, казалось бы, откуда взяться силе в этом полуистлевшем скелете, который непонятно как не рассыпается в прах…
Замечаю на его груди за пазухой что-то бережно спрятанное, по пожелтевшим кленам узнаю – август, какой-то особенный, дорогой ему август, наполненный какими-то мечтами, какими-то устрем… чер-р-рт, снова отражаю атаку, его кошкодер вонзается мне в плечо, приказываю себе не чувствовать боль, как будто это можно приказать…
Мой враг замирает, кажется, смотрит на август, спрятанный у меня на груди, – кошкодер у меня в руках рассекает воздух, с хрустом разрубает потемневший от времени позвоночник врага, не удерживаюсь, падаю, еще не верю себе, что, черт возьми, получилось…
Поднимаюсь, смотрю на то, что осталось от моего кошкодера, понимаю, что придется забрать себе меч поверженного противника. Уже хочу покинуть руины некогда величественного зала, приглядываюсь к кусочку августа в груде костей – что-то сжимается в сердце, бережно подбираю август, прячу к своему августу, тут же хлопаю себя по лбу, не надо было этого делать, сам не знаю, почему. Что-то происходит, заставляя меня сжаться от страха – кусочки августа срастаются, не сразу понимаю, что это был один и тот же август.
Осторожно спускаюсь по обломкам лестницы, граф уже спешит ко мне, не верит, что я жив…
– …вы… как вам удалось… невероятно… немыслимо… что… что вы просите в награду… что угодно…
Меня как будто молнией прошибает, когда вижу припрятанный в его медальоне кусочек августа…
– Это…
– Медальон? Да, сию минуту, только выложу…
– …нет. Это.
– Но это невозмож…
…не договаривает, падает, разрубленный пополам моим новым кошкодером, брызги крови застилают мне глаза. Осторожно вынимаю еще один кусочек августа, который уже тянется к остальным, и я понимаю, что должен найти их все…
…возрожденный август торжествующе оглядывается, ищет хоть кого-нибудь, еще не понимает, почему вокруг никого нет, только он один, почему все мертвы, только он окутывает опустевший мир, случайно натыкается на осколок ноября, в котором я и мой враг замираем, глядя на припрятанные друг у другом за пазухой кусочки августа…
Конец концов света
…тот, кто расселял гостей, видимо, плохо понимал нас – да мы и сами себя плохо понимали, честно говоря. Организатор (будем называть его так) решил, что лучше поселить вместе концы света из одного и того же мира: так в нашем крыле жил конец света, видевший остывающую магму земли, конец света, погубивший первые бактерии, конец света, погребавший старые, неуклюжие формы жизни, конец света, закрывший глаза последнему человеку, конец света, чья ржавчина обгладывала последние серверы, конец света, который грелся в лучах взорвавшегося солнца. Так получилось, что нам не о чем было говорить, и мы старались держаться себе подобных – я искал общества тех, кто видел гибель разумной жизни, и даже обрадовался, когда смерть какой-то далекой звезды предложила мне поменяться комнатами – там-то в её бывшей комнате я и обнаружил странный предмет, страшную находку, которая вскрыла жуткие тайны, и повлекла за собой смерти множества смертей…
Замок! Замок? Замок…
Два километра.
