– Он такой вертлявый, Лея! Не переживай, все нормально, я держу.
Какое «не переживай»! Да я в ужасе, что в первую же встречу чуть не уронила ее ребенка на пол.
– Пора за стол, – сообщает Платон.
Юля, вместе с сыном на руках и продолжая разговор с моей мамой, направляется к двери.
Я иду последней, следом за мамой. Платон так и стоит в проходе, но мне ведь нечего опасаться? Не станет же он ничего при всех делать?
Выйти из комнаты не успеваю.
Дверь захлопывается прямо у меня перед носом.
Не теряя ни минуты, Платон находит пульт от телевизора и делает звук еще громче. Теперь, даже если я начну орать, из-за песенки про счастливых животных на синем тракторе меня никто не услышит.
Отступаю назад, а он, наоборот, идет прямо на меня.
Не сводит глаз, как будто я и правда могу куда-то деться из запертой комнаты.
Комната не бесконечная.
Спиной я упираюсь в стену, а под ногами жалобно вопит какая-то игрушка.
– И что это было, Лея? Может, расскажешь? А то я теряюсь в догадках.
Ему не нужно перекрикивать музыку. Он уже так близко, что я отлично слышу его разъяренный голос. Я бы отдала все на свете, чтобы услышать, как он шепчет мое имя в порыве страсти, или говорит, что жизни без меня не мыслит, но мечтам не суждено сбыться.
Платон вспыльчивый и ненавидит ложь. Я это знала.
Даже когда на тренировках требовалось выбраться из горящего здания, мой пульс и то был спокойнее, чем сейчас, когда Платон загоняет меня в угол.
Даже когда возле меня взорвалась граната, я и то испугалась меньше.
А ещё наполненная адреналином кровь расходится по телу, концентрируясь совсем не там, где нужно. Всему виной произошедшее в отеле и густой сандаловый аромат, исходящий от его кожи.
Мой взгляд падает на губы Платона, и как наяву я снова ощущаю его жесткий сминающий поцелуй.
– Язык проглотила?
Охаю, когда он неожиданно запускает пальцы в мои волосы, оттягивая их так, что я запрокидываю голову.
Он любит жестко, теперь я это знаю и вряд ли когда-нибудь забуду.
Платон нависает сверху. Вена на его шее пульсирует, а чуть ниже ворота рубашки замечаю засос, который сама же ему и поставила. Хочется снова заклеймить его, оставив еще один засос рядом, но время вышло. Моим он так и не стал.
– Ты была куда разговорчивее, пока заливала моей дочери про зубного врача и вывихнутую челюсть.
Вопреки разливающемуся по венам страху, когда Платон тянет мои волосы еще сильнее, с моих губ срывается протяжный тихий стон.
Зрачки Платона расширяются. Его тело все еще отзывается на мои стоны, несмотря на то, что мозги уже считают иначе.
– Каждую чертову минуту, пока вертела передо мной задницей, ты знала, кто я такой. Так какого хрена ты сделала это, Лея?
Хватка на моих волосах становится болезненнее, и я делаю рваный вдох широко раскрытым ртом.
– Захотела и переспала, что тебя так удивляет? И челюсть у меня и правда болит. Ты ведь не церемонился, когда думал, что перед тобой какая-то безотказная девка, не так ли?
– Я был лучшего о тебе мнения.
– Когда именно? Пока трахал меня в рот?
– Когда не знал, какая ты на самом деле. Я бы не позволил своей дочери дружить со шлюхой.
От обиды воздух сгорает в моих легких, а глаза начинает жечь.
– Мне хотя бы не нужно платить за секс, Платон. А тебе, видать, женщину иначе и не впечатлить, да? Только банковским счетом.
– Скажи еще, что тебе не понравилось, – рычит он.
–. Знаешь, другие мужчины хотя бы интересовались и моим удовольствием тоже, а не только гнались за собственным. Все-таки твой возраст, Платон, дает о себе знать! Ты честно старался, пусть и недолго.
Бью по больному.
И мне ни капли не стыдно.
Потому что нечестно, что он так сильно злится на меня, как будто это я набросилась на него и увезла в отель, где дала волю своим темным фантазиям.
Это и его ответственность тоже. И если для Платона нормально спать с первой встречной, обходясь без имен, для меня – нет.
Но он может думать, что хочет. Доказывать ему обратное я не буду. Все равно не поверит.
– Если хоть слово скажешь моей дочери или намекнешь на то, что между нами было…
– Не волнуйся, – отрезаю. – Не стану я болтать о твоих пристрастиях направо и налево. И уж тем более не буду обсуждать это с Юлей. Ее чувства меня волнуют куда сильнее, чем твои.
Платон разжимает пальцы и отпускает меня.
После щелкает пальцами, и развеселая музыка в комнате моментально стихает. Вот бы так раньше.
Он уходит, и при виде его спины мой желудок наполняется едкой кислотой. Сейчас для меня абсолютно все кончено.
– Пап, все в порядке? – дверная ручка начинает плясать и дергаться.
– Замок заклинило, Юль, – громко отвечает Платон. – Я ж тебе говорил, что он барахлит!
Он тоже для виду дергает ручкой, потом беззвучно щелкает задвижкой, и дверь, как по волшебству, распахивается.
Платон уходит первым и не оборачиваясь, а я прошу у встревоженной Юли пару минут, чтобы сходить в туалет прежде, чем присоединюсь к ним в столовой, но сама не могу сдвинуться с места, когда остаюсь одна в опустевшей комнате.
Ноги меня не держат, и я сползаю на пол рядом с плюшевым медведем, закрыв лицо руками.
– «Хочешь, я расскажу тебе сказку?» – вдруг громко спрашивает медведь.
Похоже, за эти годы плюшевые медведи научились быть более полезными, чем тот мешок, набитый пыльным синтепоном, которого Платон когда-то подарил мне на восемнадцатилетие.
С тех пор плюшевые игрушки я ненавижу.
Пора идти ко всем остальным, хотя аппетит у меня и так изрядно испорчен.
Пнув медведя на прощание, направляюсь к выходу из комнаты.
– «Отличный выбор!» – летит мне в спину. – «Расскажу тебе сказку о потерянном времени…».
Не в бровь, а в глаз чертов пылесборник.
Глава 5. Застолье
– Ты совсем не ешь, Платон, – замечает Сара Львовна, тарелка которой пустеет уже во второй раз за вечер. Сначала после холодных закусок, а теперь после горячих. – Разбаловали тебя, видать, разносолами. Костя, все приготовлено просто чудесно!
В моей тарелке кусок холодца давно превратился в лужу, в которой утонула курица-гриль.
От зверского аппетита не осталось и следа.
Лея сидит ровно напротив меня, и я стараюсь смотреть, куда угодно, только не на нее. Но забыть о ней или игнорировать ее присутствие не удается.
Ведь за столом только и разговаривают, что о поразительных изменениях в Леиной внешности. И каждый пункт, как новый гвоздь в крышку моего самообладания.
– Ну брекеты ладно, – говорит Юля. – Тебе их еще в прошлом году сняли, верно?
– Да, – кивает Лея. – У меня резцы никак не хотели выпрямляться, пришлось носить дольше обычного.
– Помнишь, Платон, как поздно у Леи зубы стали выпадать? – сама того не зная, добавляет масла в огонь Сара Львовна.
Боже мой, я ведь все еще помню, как она улыбалась беззубой улыбкой лет в десять.
И как улыбалась, задыхаясь перед оргазмом, тоже помню.
Как совместить эти две картинки и не сойти с ума?
Я ведь относился к ней как… к старшей Юлиной сестре. Не как к родной дочери, все-таки у Леи есть собственные отец и мать, но она в свое время так много времени проводила у нас дома, что казалось жила здесь больше, чем у Розенбергов.
– … Ну вот, когда зубы наконец-то выпали и выросли новые, мы еще и затянули со сроками установки брекетов, – продолжает Сара Львовна. – В тот год Яков как раз поступал в балетную школу, помнишь, как сложно это было, Юленька? Сколько нервов и времени! Вот Лее и пришлось носить брекеты дольше положенного.
– Ничего страшного, мам. Брекеты мне никак не мешали жить полноценной жизнью, – отвечает Лея, а я стискиваю нож в руке.
Только я считываю контекст – получается, даже девственности она лишилась, когда носила брекеты.
Ну еще бы. Такую похотливую, как она, никакие железки во рту не остановили бы!…
– А волосы? Где твои кудряшки-пружинки? Что ты с ними сделала? – продолжает Юля. – Поразительный контраст! Теперь они прямые, гладкие, а уж как блестят.
На ощупь они тоже как шелк. А уж как контрастно рассыпаются на белом постельном белье или по ее спине…
Хочется вонзить себе вилку в глаз, чтобы хоть на мгновение перестать думать о ней в постели.
– Ничего такого, – равнодушно отвечает Лея. – Стрижка и кератиновое выпрямление.
Понятия не имею, что это такое, но тех, кто его делает, надо посадить под арест за введение в заблуждение других людей, которые рассчитывали увидеть кудряшки!
– А как же очки? – продолжает Юля. – Я даже в скайпе не видела тебя без них!
Да, те самые, в тяжелой оправе, из-за которых я, видимо, так и не разглядел ее черных глаз раньше. Где хотя бы они?!
– Перешла на линзы. Думаю, сходить на обследование. И если это возможно, провести лазерную коррекцию зрения. Линзы мне тоже надоели.
У меня просто не было шансов ее узнать. Это незаконно так сильно меняться за каких-то шесть лет!
Но почему, почему она, черт возьми, сама не сказала, кто она такая? Почему вообще так легко согласилась переспать? Зачем ей это понадобилось?
– Лазерная коррекция? Тогда тебе понадобится помощь! – быстро реагирует Юля. – Говорят, из-за специальных капель зрачок так расширяется, что почти ничего не видишь. Да и после коррекции какое-то время ходишь будто слепая. У нас одна девочка балерина делала. Василиса, если помните, Сара Львовна. С Яковом танцевала одно время.
– Ах да, – вздыхает мать Леи. – Хорошая девочка, я все надеялась, что Яков выберет ее, но нет…
Дальше Сара Львовна тактично умолкает. Розенберг с детства был по уши влюблен в Юлю, мы все это видели и знали. Но Юля сделала другой выбор, и теперь кормит последствия этого выбора грудью.
Замечаю, как Костя откладывает в сторону вилку и делает большой глоток яблочно-брусничного компота, переданного моей мамой. Упоминания Якова Розенберга с тех пор, как Костя выбил ему два передних зуба, в нашем доме это табу.
Юля убирает свою тарелку, в которой Егор моет руки.
– Чудесный малыш, – вздыхает Сара Львовна. – Дай бог ему здоровья, а вам терпения, молодые родители… Как бы я хотела такого внука, но мои дети меня радовать не хотят. До чего же тебе повезло с дочерью, Платон!
О внуках Сара Львовна начала мечтать, кажется, сразу после того, как ее дети начали ходить. Вернее, это Лея ходила. Яков тот сразу пошел в пляс и до сих пор не останавливается.
Я о внуках так рано не мечтал. Хотел, чтобы моя дочь еще пожила для себя, но она решила иначе.
– Только он никак не сядет, – с тревогой жалуется Юля.
– Не переживай, Юленька. Скоро ваш Егорка сядет, а потом и танцевать начнет раньше, чем ползать! – успокаивает Юлю Сара Львовна. – Мой Яков был таким же.
На этих словах Костя снова тянется к компоту и опрокидывает его в себя так, как будто это крепкий алкоголь. Что с ним такое?
– Кто будет десерт? – громко спрашивает он, поднимаясь из-за стола.
– Ты еще и десерт сам приготовил? – ахает Сара Львовна.
– Нет, Ида Марковна нам свой яблочный пирог передала.
– Знаменитая «Шарлотка» Иды Марковны! Ох, ради нее одной стоило вернуться в Россию! Давай я тебе помогу, Костя.
– Сиди, мама. Я сама.
Лея выскальзывает из-за стола и принимается убирать грязные тарелки. При виде красного свитера и синих джинс, которые обтягивают ее бедра как раз на уровне моих глаз, стискиваю зубы так, что начинает ломить в висках.
Хочу уже сказать, что устал и обойдусь без десерта, ретировавшись к себе, но Юля вдруг сажает мне на колени Егора и убегает в свою спальню.
– До чего тебе идут маленькие дети, Платон! – ахает Сара Львовна.
Пока Костя с Леей возятся на кухне, Сара Львовна садится на место Юли и сочувствующе похлопывает меня по руке.
– Слышала о твоем последнем разрыве, Платон. Лея рассказала.
А сама Лея, видимо, решила скрасить мои холостяцкие будни?
Должно быть, Юля и раньше обсуждала меня с подругой, но теперь я совсем не рад, что Лея в курсе моей личности жизни.
– Как ты вообще, Платон? – продолжает Сара Львовна. – Сидишь сам не свой, не улыбнешься даже. Погляди, какая у тебя дочь чудесная. А какой зять хозяйственный! Да я бы все отдала за такого мужа для своей Леи. А уж внук просто сладкий пирожочек, – она делает «козу» пальцами и Егорка хохочет, дергая ножками. – Жениться тебе надо, Платон. Свою семью завести, тогда и жизнь другими красками заиграет. А то сидишь хмурый бирюк, как будто жизнь у тебя окончена. А ты ведь даже моложе меня.
Я уже пытался другую семью завести, но семья у меня оказалась одна – Юля да ее дети. Так что хватит с меня.
– Нашла! – с радостным криком возвращается Юля, и внимание Сары Львовны, слава богу, снова переключается на девочек, а мне даже ничего не нужно отвечать.
Юля кладет на стол потрепанный альбом для рисования. При виде него Лея впервые за все время застолья улыбается.
Черт, опять я на нее смотрю.
Перевожу взгляд на разрисованные страницы альбома. Все оттенки розового и обильные блестки поверх крупных неровных букв. С моего места не разглядеть текста, но я не буду присоединяться к Косте, Саре Львовне и девочкам, которые склонились над альбомом так, что их головы соприкасаются.
– «Альбом сокровенных желаний», – читает Костя. – Ну и ну! Это сколько же вам было тогда?
– Мне одиннадцать, а Лее… шестнадцать. Помнишь, Лея? Помнишь, как мы его делали?
Улыбка Леи почему-то меркнет.
– И какие же сокровенные желания у тебя были в этом возрасте? – смеется Костя, за что сразу получает от Юли тычок под ребра.
– Тебе лишь бы о глупостях думать! Мы записывали наши мечты, Костя! Вот слушай…
Она находит нужную страницу и принимается читать:
– «Я мечтаю танцевать. Хочу танцевать лучше всех и добиться такого же успеха, как великая Айседора Дункан. Хочу станцевать все главные партии и чтобы меня приглашали на сцены театров всего мира».
Юлин голос затихает, она пробегается глазами по этим строчкам и вдруг смотрит на меня:
– А твои детские мечты исполнились, папа? Кем ты мечтал стать?
Я не готов к такому вопросу сейчас. Взгляды всех теперь направлены на меня.
Всех, кроме Леи. Она смотрит в пол, как будто я для нее – пустое место.
– Футболистом, – отвечаю, откашлявшись. – Я мечтал гонять мяч и забивать, как Марадона.
– А стал генеральным директором телефонной компании, – задумчиво отзывается Юля. Кивает своим мыслям и переводит взгляд обратно на страницу блокнота и читает дальше: – «А еще мечтаю о самом красивом принце, который станет моим мужем», – читает Юля, водя пальцем по исписанной фиолетовым фломастером странице. – «И хочу, чтобы мы жили в прекрасном замке, а Лея жила рядом».
От ее мягкого мечтательного голоса желудок сжимается в горошину.
– Смотри-ка, все исполнилось, – в повисшей тишине бодрым голосом говорит Костя. – Принц тебе уж точно достался самый красивый!
– От скромности ты не умрешь, – показывает ему язык Юля.
А я снова чувствую себя лишним, хотя и держу на руках их сына и в комнате сейчас есть и другие гости. Но Юля с Костей, сами того не осознавая, часами могут не замечать никого, кроме друг друга.
Юля не ошиблась в выборе мужа. Костя от нее без ума, как и она от него. Сара Львовна права, моей дочери очень повезло. Они молоды и… живы.
Я умею радоваться за свою дочь. И чтобы чувствовать себя счастливым, мне совсем не нужно жениться самому.
– Ладно, – встряхивает волосами Юля, – а у тебя, Лея, что было? Помнишь, о чем ты тогда мечтала?
– Не надо… Юль, оставь. Ерунда.
Она мотает головой и снова пытается убрать волосы за уши, но, прямые и блестящие, они падают ей на лицо темной вуалью.
– Давай посмотрим, о чем мечтала ты! – Юля уже переворачивает листы альбома в поисках нужной страницы. – Нашла! Читаю! «Я мечтаю о большом доме. О большой счастливой семье и детях, с которыми мы будем печь печенья, а потом угощать ими мужа, вернувшегося с работы. Но больше всего я мечтаю о дне, когда смогу открыто рассказать о своих чувствах, чтобы он наконец-то…»
Лея одним движением вырывает альбомный лист.
– Я же сказала, что не надо читать эту чушь.
Комкает лист в шар и, ни на йоту не сдвигаясь с места, через всю кухню, отправляет его в мусорное ведро.
– Офигенно метко, – замечает Костя. – В армии научилась?
– Ага. Простите.
Лея вылетает в коридор, и только, когда хлопает дверь в ванную, Юля прерывает повисшее неловкое молчание.
– Она его так и не забыла.
О ком это она, мать вашу?
Сара Львовна с тяжелым вздохом опускается за стол, качая головой.
– Нет, Юленька, не забыла. Бедная моя девочка, столько лет неразделенной любви! Сердцу, конечно, не прикажешь, но могла бы хотя бы неженатого мужчину выбрать…
– Вы о ком говорите-то? – хрипло спрашиваю я.
Это моя первая, кажется, фраза за весь ужин.
– Лея влюблена, папа. Уже много лет и в одного мужчину, но он женат. И только морочит ей голову.
Ну она тоже не особо хранит ему верность.
– Платон, помоги моей дочери.
– В смысле?
– У тебя ведь наверняка есть холостые друзья. Может, ты познакомишься Лею с кем-то из них? Может, она все-таки сможет забыть это глупое детское увлечение, которое только выматывает ей душу?
– Точно, папа! – подхватывает Юля. – Это хорошая идея! У тебя ведь столько холостых друзей.
– Не так уж и много! И потом они все мои ровесники!
– Ничего, – со знанием дела кивает Сара Львовна. – Ей и нужен опытный мужчина. У нее столько свиданий было со сверстниками, пока она служила в армии, а что толку!
Перед глазами тут же вижу Лею, голую и на коленях. Но уже не передо мной.
– Дурацкая идея, – трясу головой. – Забудьте.
– Это очень хорошая идея, папочка! Ты очень поможешь Лее! Например, как насчет твоего друга, с которым ты постоянно ездишь на охоту? Дядя Никита же холостой!
– Ростов? Ты в своем уме, Юля? Он же… Он…
Перетрахал половину Петербурга!
– Знаю, он заядлый холостяк, – отмахивается Юля. – Но попытка не пытка. Дядя Никита красивый, умный и видный мужчина. Сара Львовна, вам бы точно понравился.
– Ты моей Лее плохого не посоветуешь, так что верю. Платон, умоляю. Подсоби!
– Нет, – выдыхаю. – Вы чего? Ростов в свои тридцать пять уже в третий раз развелся. Зачем ей такой? И он все равно на десять лет ее старше!
– Любви все возрасты покорны, – замечает Сара Львовна. – И потом она честно пыталась завести отношения со сверстниками, я видела. Ничего не вышло. Думаю, со взрослыми мужчинами шанс исцелить мою девочку от этой нездоровой любви будет гораздо выше.
– А вы знаете, кто он? Может, мне лучше с ним поговорить? Объяснить, чтобы перестал морочить девочке голову.
Сара Львовна тяжело вздыхает.
– Лея ничего нам про него не рассказывает, папа, – отзывается Юля. – Удалось вытянуть только то, что он женат.
От мысли, что в номере отеля Лея могла представлять другого мужчину на моем месте, меня бросает в холодный пот.
– Лея идет, – тихо замечает Костя и добавляет громче: – Отрезать вам «Шарлотки», Сара Львовна?
– Конечно, милый, отрезай. И побольше, если его сама Ида Марковна готовила.
Когда Лея возвращается за стол, Юля, Костя и ее мать увлеченно поедают «Шарлотку». Все, кроме меня. На меня Егор крошит уже третий бублик, но моему внуку можно, что угодно.
Я впервые смотрю на Лею, через весь стол, так будто могу проникнуть в ее голову и узнать, какой женатый мудак пудрит ей мозги столько лет.
И как часто она компенсирует свои страдания случайными связями?
Лея тоже смотрит на меня. Впервые с нашего отвратительного разговора в танцевальном зале. Бледные губы сжаты в прямую линию, а острый подбородок гордо вскинут вверх.
Несломленный полководец разгромленной армии, да и только.
– Я вас слышала, – произносит она. – Каждое слово. Можете не делать вид, что ничего такого не обсуждали за моей спиной.
Юля и Сара Львовна наперебой начинают объяснять, что хотят ей только лучшего, но Лея армейским жестом поднимает ладонь, а потом сжимает ее в кулак. За столом воцаряется тишина.
– Я хочу вам кое-что сказать, – произносит она. – Это очень важно для меня и я долго думала над тем, какое решение принять.
– Дорогая, ты о чем? – бледнеет Сара Львовна.
– Я решила продолжить службу в армии.
– Ты хочешь вернуться в «ЦАХАЛ»? – ахает Сара Львовна. – Что такого произошло сегодня, что ты решилась на такой отчаянный шаг, Лея? Твоя обязательная служба окончена! Ты можешь продолжить учебу, выйти замуж и растить детей, как и хотела все эти годы! Я думала, ты вообще останешься в России…
– О таком речи не было, – отрезает Лея. – Я нашла себя в армейской службе, и мне по духу режим и дисциплина. А вот материнство – точно не мое, и детские мечты про печенья и мужа – просто романтическая чушь.
– То есть, ты снова уедешь, да? – веки Юли подрагивают. – Погостишь у нас и снова уедешь в Израиль?
– Да, Юль. Так будет лучше… Для всех.
– Но это опасно, черт возьми! – взрывается моя дочь. – Это сейчас тебя не пускали на передовую, а если ты пойдешь служить снова… Ведь там война, Лея.
– Там она никогда и не заканчивалась, – пожимает та плечами.
– Девушкам не место в окопах, – слышу собственный голос.
Лея наклоняет голову и спрашивает так предельно вежливо, что аж тошно.
– А где мое место, Платон Сергеевич?
Предназначенное только для меня продолжение читается в ее разъяренном взгляде так отчетливо, словно она произносит это вслух: «Может быть, на коленях перед тобой? С твоим членом во рту? А ты будешь мне платить за это!».
– Твое место может быть где угодно, но только не в казарме! Лея, я тебя умоляю, не делай поспешных выводов! – встревает Сара Львовна. – Может быть, ты еще встретишь хорошего мужчину здесь, в Петербурге.
– Сомневаюсь.
– А, может, у вас все наладится? С этим твоим…
Лея только сильнее поджимает губы.
– Ведь, насколько я помню, замужних не берут в армию. Да, Лея?
– Да, мама. Но замуж я не собираюсь… Пойду собираться, спасибо за ужин, Костя. Все было прекрасно.
Юлины потухшие глаза снова зажигаются, когда Лея покидает стол. Этот полный воинственности взгляд дочь и направляет на меня.
