Страница 4 из 5
Евгения не успокаивалась. Иван был встревожен.
– Пётр Николаевич, разреши мне в лес одному пойти, поищу Марию…
Полянский кивнул. Успокаивал дочку, но не верил ни одному её слову. Не верил, что Мария могла вот так уйти. Боязливой она была.
Когда на три дня пропал и Иван, в деревне стали поговаривать, что, поселив у себя развратницу, Полянский накликал беду на свою семью.
Иван вернулся один. На вопросы Полянского отвечал сухо.
И Пётр Николаевич что-то заподозрил, когда Иван стал в лес частенько ходить и пропадал там, бывало, по двое суток.
А организовать слежку за кузнецом было сложно.
После того как Евгенька заблудилась в лесу, она немного утихомирилась. Отец был зол. Кричал, что отдаст замуж за первого попавшегося.
Но слова Евгеньки о том, что она за Фёдором пойдёт, сразу осаживали отца. Избалованная дочь тут же становилась лисонькой. Пока Пётр Николаевич раздумывал, как незаметно проследить за Иваном, Евгенька стала наведываться в кузницу чаще.
– Вань, а Вань, а научи меня чему-нибудь, а? – стала она приставать к парню.
– Чему? – посмеивался Иван. – Целоваться могу научить, да ведь урок тебе уже давал такой. А повторение не помешает.
Мгновенно оказался рядом с Евгенькой, схватил её и звонко чмокнул в щёчку.
– Но… – кузнец немного помолчал. – Не люба ты мне больше, красавица. Выжег я из сердца занозу. Ох, как хорошо-то без неё.
– Дурак, – прошипела девушка, растирая поцелованную щеку.
От щетины Ивана кожа чесалась и зудела.
– Заразный ты что ли? Лицо огнём горит.
Иван расхохотался.
– Нет, не заразный. Это любовь моя на твоих щеках догорает.
Кузнец вдруг громко закричал:
– Лови, лови её скорей, убегает!
Евгенька стала вертеть по сторонам головой. Испуганно смотрела под ноги. Иван носился вокруг неё.
– Кого ловить-то? – поинтересовалась Евгенька.
– Кого-кого, – воскликнул Иван, – любовь…
Евгения нахмурилась, топнула ногой, подняла подбородок и пошла прочь из кузницы.
Иван смеялся ей вслед.
А на душе у Евгении было скверно. Щека горела. А как хотелось, чтобы он опять поцеловал её, чтобы вот так прижал как тогда. А сказать не могла об этом. Даже думать было страшно. Гнала от себя эти мысли. От смеха Ивана становилось ещё обиднее.
– Обнаглел совсем, – ворчала Евгения, – спасла на свою голову. А он теперь издевается, да ещё и возомнил себя кем!
А сердце колотилось бешено, хотелось вернуться в кузницу. Но гордость не позволяла даже обернуться.
За ужином Иван то и дело посмеивался. Когда Пётр Николаевич спросил, не с него ли Иван смеётся, тот покачал головой.
– День был солнечный, ягод наспело. Радуюсь, что запасы хорошие на зиму будут.
– Ох, не трави душу, – пропел Пётр Николаевич, – всё погорело, только ягодами и будем питаться.
– И от них польза есть, – кивнул Иван, – не пропадём.
Евгения ела молча. Сидела насупившись.
Отец спросил у неё:
– Лисонька, свет моих очей, солнце моё огненное, чем тебя день порадовал?
Она не ответила. Встала из-за стола. И хотела было уйти, как вдруг услышала.
– Сядь на место! – голос отца был строгим. – Ишь, чего вздумала, ногами тут топать. Чай не кобыла, чтобы копытами стучать. Это что ещё за выходки такие? Слова ей не скажи. Ох, упустил я тебя.
– А всё ведь можно исправить, – подмигнул кузнец.
Пётр Николаевич уставился на Ивана.
– Ну, скажи, как? Умник… Своих детей нет, а учить собрался.
– Замуж её надо… – засмеялся Иван.
– За тебя что ли? – Полянский видя, как Иван забавляется, решил подыграть. – Да я с удовольствием. Парень ты ладный, одинокий.
Но когда ответил Иван, Пётр Николаевич нахмурился.
– Боже упаси! – произнёс Иван. – Я на огненной копне жениться не собираюсь. Прожжёт она меня ненароком.
– Ах ты, сучонок, – воскликнул Полянский. – Вон с глаз моих, неблагодарный. Он ещё и отказываться вздумал. Да как ты смеешь? Сам купец дочку свою в жёны отдаёт, а ты нос воротишь!
– А я поросят не умею растить, – смеялся Иван. – Это ж сколько мне их надо вырастить, чтобы каждый день Евгеньке молоденького подавать?
Евгения сидела молча и теребила пояс платья. От слов Ивана её с новой силой захлёстывала обида. Больше всего неприятен был его ехидный смех.
– Как мне вас понимать, Пётр Николаевич? – переспросил Иван. – «Вон» из ваших уст как трактовать?
– Вон в свою комнату, – прорычал Полянский и обратился к дочери: – И ты иди в свою комнату. Поесть спокойно не дали.
Когда Пётр Николаевич ставил стул на место, так сильно ударил им о пол, что ножка одна отвалилась.
Он крикнул неизвестно кому:
– И мебель всю замените!
Когда дверь в кабинете заперлась, Иван обратился к Евгеньке:
– Ну что, по комнаткам, лисонька?
Девушка продолжала сидеть, опустив голову.
Иван подошёл к ней близко, положил руку на голову и прошептал:
– Зачем я тебе? Тело у меня страшное, борода колючая. Всю душу ты из меня вынула. Только и благодарен за то, что от гибели спасла. Но женой своей я тебя не вижу. Поздно, Женька, ты опомнилась. Ох, как поздно. Женюсь я скоро. Пора мне уже подумать об этом. А тебе папенька подберёт кого-нибудь по статусу, по богатству. Ты же сама так говорила. Так что нечего губы дуть.
– Да с чего ты взял, что я замуж за тебя хочу. Слишком много возомнил о себе. Я уже и жалею, что спасла тебя.
– Неправду ты говоришь, Женька, лукавишь.
Евгения тряхнула головой, волосы загорелись на плечах.
– Не лукавлю, Иван, не нужен ты мне.
– Ну вот и хорошо! Спокоен я теперь. Спасибо, Женька! Отлегло у меня.
На следующий день Иван с утра пораньше ушёл в лес.
– Кто там? – послышался за дверью встревоженный голос.
– Дядя Джурык, это я, Иван!
– Чёрт тебя принёс, сказано было тебе, не ходи сюда!
Но дверь со скрипом открылась.
Иван вошёл в домик.
Внутри было тесновато. Только шаг сделал – и тут же окно. Руки в стороны раскинул и до боковых стен достал. Чей это был дом, Иван не знал. Но когда обнаружил в нём Марию и её отца, очень удивился такому строению.
Марии внутри не было.
– Ты не должен был сегодня прийти! – прикрикнул на Ивана конюх.
– Не смог я, тревожно мне, – оправдывался Иван, – что-то Полянский притих подозрительно. Кажется, следить за мной намерен.
– А ты ещё и суёшься сюда каждый день! Оставьте вы уже нас в покое, дайте спокойно уйти! – калмык был взволнован.
– Дядя Георгий, – обратился к нему Иван, но не успел больше ни слова сказать.
Конюх схватил его за уши и потянул к себе:
– Тошно мне от этого имени! Сколько раз повторять? Джурык я! Запомни ты уже наконец-то!
Иван дёрнул головой, Джурык отступил.
Уши горели, кузнец закрыл их ладонями, постоял недолго.
– Где Мария? – спросил он.
– В лесу где-то ходит. Вчера вернуться хотела. Не могу, говорит, без Петра Николаевича жить!
Иван удивлённо посмотрел на калмыка, а тот продолжал:
– Испортили мне девку, она теперь как будто и не дочь мне. Желаниями своими убивает меня. Ей Полянский гор золотых наобещал. Вот она меня и уговаривает отпустить её. Мол, что она в степи будет делать, тут хотя бы жизнь намечается неплохая.
А я тогда на что ей? Вырастил и отдал вот так… Было бы всё по-человечески. А так один позор. Ведьма эта рыжая ей всё равно жизни не даст. Но Мария упрямится. Ей и рожать скоро, нам бы уже выдвинуться в путь…
Иван слушал конюха и не верил своим ушам. Два дня назад договорились с Марией обвенчаться да вместе в Астрахань двинуться. А тут такое.
Иван чувствовал, что должен помочь этой семье. Особенно после рассказа Марии о том, как она и бабушка Анисия ухаживали за ним, а Евгенька только нос воротила. Ради жалости захотел на Марии жениться. Уже и вещи собрал, спланировал, как будет из дома Полянского сбегать. А тут такое…
Вышел Иван на улицу.
– Где Мария-то? – переспросил он, как будто не слышал до этого.
Но Джурык промолчал. Иван походил вокруг домика, потом чуть подальше круг сделал. Звал девушку несколько раз, но та не откликалась.
– Не придёт она больше, – заверил Ивана калмык. – Сбежала она. К Петру своему умчалась.
Иван встревожился.
– Да она же опять заблудится! Зачем же вы ей разрешили?
Джурык махнул рукой.
– Устал я… Сам уйду. Здесь мне только каторга грозит. В домах-то люди погибли. А я не жалею, Ванька… Моя семья тоже погибла, и сердце вместе с ней.
– Ма-а-а-ша-а-а, – кричал Иван, отдаляясь от домика. – Ма-а-а-ша-а-а.
А Маша в это время уже подходила к дому Полянского.
Завидев её, одни крестились, другие просто отворачивались, но никто не трогал.
Уже вечерело, когда Мария постучалась в дверь.
Открыл сам Пётр Николаевич. Он замер на пороге.
А потом встал перед Марией на колени, поцеловал руку и прошептал:
– Верил я, что вернёшься! Снилась ты мне, моя любовь…
Мария положила свою руку на затылок Полянскому и сказала:
– Я согласна стать твоей женой, Петя…
Пётр Николаевич поднялся с колен, подхватил на руки Марию и закружил её по комнате.
Евгенька смотрела на это всё со второго этажа.
Вечером отец постучался в комнату дочери. Та открыла.
– Лисонька моя, – начал Пётр Николаевич, – ты когда-то покинешь этот дом. Уйдёшь в свою семью. А я один оставаться не намерен. Полюбил я… Когда она пропала, думал, с глаз долой, из сердца вон. Ан нет…
Чувствую, как засыхаю без неё. Рук её не хватает, улыбки скромной, взгляда любимого… Нужна она мне больше, чем сама жизнь. Приворожила она меня, лисонька. И днём, и ночью лишь о ней все думы. Пока я жив, хочу быть с ней.
Матушка твоя простит меня. Она меня покинула, но не наказывала всю жизнь её помнить. А я и так прожил одиноким столько лет. А тут как будто грудь расправилась.
Евгенька слушала отца молча. Когда тот говорил о своих чувствах, думала об Иване. Закрывала глаза и вспоминала его поцелуй. А ведь только он, Иван, и целовал её. И противен был он сейчас, и люб до слёз.
Евгения незаметно от отца смахнула слезу.
Потом посмотрела на него и сказала:
– А мне какое дело? Хочешь жениться, женись… Меня только не трогайте. И пусть твоя ясноглазая даже не разговаривает со мной. О такой мачехе я точно не мечтала, папенька.
Опозоритесь вы, папенька. Хлопот потом не оберёшься. А когда у неё чертёнок родится, совсем со свету вас сживут. Женитесь… Я со стороны понаблюдаю.
Пётр Николаевич махнул рукой и вышел из комнаты дочери.
Иван вернулся домой за полночь. Тихо прошёл в свою комнату. Он ещё не знал, что Мария сладко спит в этом доме в объятиях Петра Николаевича.
Спустившись утром на завтрак чуть позже обычного, Иван обомлел. За столом сидел Пётр Николаевич, а рядом с ним Мария.
Девушка, увидев Ивана, отвернулась. А сам Иван замешкался.
Сначала хотел было вернуться в комнату, а потом, не ожидая от самого себя, громко произнёс:
– Доброго вам утра, добрые люди!
Он обычно говорил не громко, а тут заорал так, что Пётр Николаевич вздрогнул.
Иван вышел из дома. Пошёл к реке. Август продолжал допекать своим жаром. Казалось, и речка скоро высохнет.
Пройдя немного вдоль берега, Иван опустился на песок. Сначала долго смотрел на водную гладь, а потом прилёг. Уткнулся лицом в песок.
Руками подгребал к своему лицу песок, как будто делал из него подушку. Иногда поднимал голову, чтобы подышать, а потом опять утыкался.
Долго так лежал. Потом поднялся. Слёзы текли, смывая с лица прилипшие песчинки.
– Что же ты наделала, Машенька? – шептал Иван. – Погубит тебя эта семья. А я спасти тебя хотел и себя… От любви этой безумной, от чертовки этой избалованной.
Когда же закончатся мои страдания?
Так и хочется схватить её и унести далеко-далеко. Прижать к себе и целовать до тех пор, пока вся дурь из головы не вылетит.
И станет моя Евгенька мягкой, как лисья шкурка, и ласковой, как тот котёнок в ихнем дворе.
Не могу я больше смотреть на неё.
Так и с ума сойти можно. Закружилась, Машенька, твоя голова от богатства ненасытного. Кем станешь ты в этом логове? Машка, Машка…
Свадьбу сыграли пышную. Гуляли несколько дней. После венчания полил долгожданный дождь. Речка вышла из берегов и затопила несколько дворов.
Но такая непогода не помешала гостям Петра Николаевича вдоволь наесться и напиться за молодых.
Иван тоже гулял на той свадьбе. Веселился со всеми. Когда водили хороводы, всё ближе к Евгеньке становился. А когда в прятки играли, находил её он один. Найдёт, схватит за руку и долго не отпускает. А она смеётся.
Один раз удалось чмокнуть её в макушку. Почувствовал Иван, как задрожала его любимая. Улыбнулся. А она стояла рядом и словно ждала чего-то. Боролся Иван со своими чувствами. Смотрел на неё пристально, а потом отвлёкся как будто, отвернулся от неё.
Отыграли свадьбу, и началась размеренная жизнь.
Евгения, на удивление, вела себя прилично. К Марии относилась по-доброму. Отца своего не узнавала. Как он помолодел! Ну ничуть по возрасту от Ивана не отличался. Столько блеска в глазах, столько счастья дочь никогда не видела в отцовских глазах. Радовалась за него и обижалась одновременно.
Пётр Николаевич теперь не заходил к ней в комнату вечером, не желал доброй ночи, не гладил по голове. Теперь это всё досталось Марии.
Калмычка с каждым днём становилась всё неповоротливее, но выглядела при этом очень бодро. Евгенька теперь называла её маменькой. Поначалу ради забавы так делала, а потом привыкла.
Иван пропадал в своей кузнице. С того времени, как Мария оказалась в доме Полянского, ни разу не заговорил с ней.
Два раза ходил в лес навестить Джурыка. Первый раз рассказал, что Мария к свадьбе готовится, а второй раз пришёл и похоронил. Ушёл калмык из жизни по своей воле.
Бежали дни один за другим.
Дни сменялись ночами, ночи днями. И в начале октября Мария родила сына. Мальчик как будто точь-в-точь был похож на своего деда.
Полянский предложил назвать сына Петром в честь него.
Мария не противилась.
– Оклеветала я жениха Евгенькиного, – сказала Мария как-то вечером, когда Полянский с ребёнком возился. – Не был он со мной.
Пётр Николаевич небрежно положил маленького Петю в люльку. Подошёл к жене и спросил строго:
– Чей?
– Отцовский, – ответила Мария как-то неискренне, но залилась слезами. – Бабушка Анисия убила бы его за это. А я не хотела отца терять. Вот и обманула я, Петя. Нет мне прощения.
– Сына воспитаю, – пробормотал Полянский, – а тебя за враньё накажу. Не люба ты мне больше, Мария.
Вышел из комнаты, хлопнув дверью.
И с того дня поник. За столом сидел хмурый. Раньше, когда Мария появлялась перед глазами, млел, а теперь даже не смотрел в её сторону. Евгенька, заподозрив неладное, вызывала отца на разговор.
Но тот попросил не лезть в его дела.
– За Ивана замуж пойдёшь? – спросил он у дочки.
Евгенька не ожидала такого вопроса. Покраснела.
– Нет, – твёрдо сказала она. – Да…
Отец как будто её «да» не расслышал.
– Ну тогда пойдёшь за того, кто первым придёт. Ванька и сам не хочет. Раньше нужно было думать. Он оказался хорошим человеком. А я только ради смеха ждал, когда он придёт руки твоей просить. Позабавился вдоволь.
А теперь и надо мной забавляется жизнь. Всё вернётся и к тебе, лисонька! Каждое слово вернётся болью и страхом. Ты прекращай людей-то ненавидеть, богом тебя прошу, прекращай. А не то, как я, будешь глаза перед людьми прятать.
Время нынче военное, никто не знает, чем для нашей России-матушки повернётся оно. Будешь доброй, и люди помогут в случае чего, а нет, так камнями забьют или сожгут заживо.
Евгения не понимала отца. От её согласия на замужество он быстро перешёл к своим заумным речам.
В голове Евгеньки только и звучало вперемешку: «Война… Сожгут… Россия-матушка…»
Больше о замужестве в тот год отец речи с дочкой не заводил.
Зима была суровой. Не сказать, что жили впроголодь, но и не шиковали. Пётр Николаевич велел экономить, поскольку не знал, что принесёт новый год. Торговля стала нестабильной. Первая мировая война разрушила всё, что было налажено годами. За полгода войны Костромская губерния значительно поредела на мужскую силу.
Пётр Николаевич брал на руки сына, уходил с ним к реке и подолгу там гулял.
Приходил уже с темнотой. Голодный ребёнок орал. Мария хватала его на руки и начинала кормить, а сам Полянский, видимо, застудился и стал кашлять так, что никому в его доме не было сна.
А утром начиналось всё сначала. Калмычка не отдавала плачущего сына, а Пётр Николаевич забирал его силой. Ни разу Мария не пошла за мужем.
– Когда ж ты уже находишься, злыдень? – услышала как-то Евгенька, как Мария шептала, когда Пётр Николаевич выходил на улицу.
Ей стало не по себе. А Мария, увидев Евгеньку, улыбнулась и сделала вид, что ничего как будто не говорила.
– Ждёшь, когда отец помрёт? – Евгения пристально посмотрела на Марию. – И что же ты делать без него будешь? Мы же без него все пропадём. Ты его беречь должна.
– Если бы у тебя вот так ребёнка забрали да не отдавали день, я бы посмотрела, как ты его берегла, – ответила Мария, спрятав улыбку. – Не о такой жизни я мечтала. Мне тут никто не рад, даже стены отталкивают. Я вот то и дело бьюсь то головой, то споткнусь. И ведь выучила тут всё, а чуть что, и ссадина.
Евгенька с удивлением слушала Марию. И не понимала, как нужно так удариться лбом, чтобы была такая ссадина. Вдруг Мария нагнулась поднять упавший на пол платок, оголилась немного шея. Вся она была в синяках.
– А как же ты шеей-то ударяешься? Меньше голову задирай, да всё хорошо будет. А то нос у тебя уже выше лба торчит. Важничаешь тут. Сама припёрлась к отцу моему из леса, так вот и живи теперь, ясноглазая…
Мария быстро замотала платком шею, и, согнувшись, пошла в свою комнату.
Так Евгенька догадалась, что отец бьёт Марию.
Ранней весной Пётр Николаевич уже еле передвигался по дому, а потом и вовсе слёг.
Из моложавого мужчины превратился в древнего старика, а было ему всего 38 лет от роду.
Евгенька побеспокоилась, вызвала опять врача.
До этого все её старания не увенчивались успехом. Отец велел даже на порог доктора не пускать. А когда ходить уже не смог, то и не сопротивлялся больше.
– Ходить не будет, – дал заключение врач. – Паралич его неизлечим, да и лёгкие долго не прослужат. Вот рецепт, как поддержать ненадолго. А там смотрите сами.
А потом обратился к Евгеньке:
– А ты, красавица, не хочешь ли медсестрой подработать? Не хватает нам силы рабочей. Все бабы то в поле, то при детях. А у тебя вроде никого.
Евгения не ожидала такого предложения и даже возмутилась:
– Да чтобы я… Да с больными… Да никогда, тьфу, аж плохо от одной мысли стало. Тут вот к отцу подойти боюсь, а другие мне и подавно не нужны.
– Ну-ну, – медленно протянул врач, – время нынче такое, девонька, что спесь на хлеб грошей не даст.
Война! И это вам ещё тут хорошо живётся. Купцов победнее уже не счесть. Торговля встала, как лёд на реке зимой.
У меня зять утопиться хотел, нечем расплатиться за товар, а я ему местечко санитаром подыскал.
Копеечка к копеечке получается понемногу. И товар за бесценок можно пристроить. Так что ты подумай, девонька. Надолго всё это, не оклемается Россиюшка быстро.
Когда начинались политические речи, у Евгеньки отключалась голова. Она терпеть не могла все эти прогнозы, представления, что, как и когда будет.
– Не дожить бы до этого, – послышался голос Петра Николаевича. – До того не дожить бы, когда дитю моему придётся копаться в чужих ранах.
Евгенька махнула рукой и вышла. Теперь каждый вечер перед сном она приходила к отцу в комнату.
Пётр Николаевич чаще молчал, чем говорил.
– Я Ивана хочу управляющим сделать. А перед смертью поделю по-честному всё, что имеется.
– А ему-то за что? – возмутилась Евгенька.
– Так чтобы о тебе заботился – задобрить парня надобно, – Полянский говорил еле слышно.
– А с женой твоей что мне делать? Заботу о ней я проявлять не намерена, папенька. Уж больно скверна на слова жена твоя.
– А о ней и не нужно заботиться, ты о брате не забывай, он один у тебя. Опорой твоей станет, кровь всё-таки родная, – отвечал Полянский.
Сама Мария в комнату к мужу даже не заходила. После того как тот перестал ходить, ни разу не показалась ему на глаза.
