Алекс Марло вдыхала ароматы из пустого бокала, и вот уже минуту как пристально смотрела на Уилла, и он, наконец, замолк, недоумевая о причинах ее внимательного взгляда – от которого по затылку и спине пробежали мурашки.
– Если бы у вас в голове играла какая-нибудь песня, какой бы она была?
Он был сыт и доволен настолько, что даже не смутился – лишь брови взметнулись вверх над рамкой оправы очков. На секунду он задумался – будто прислушался – и вздохнул.
Алекс распрямила длинные ноги, поднялась с пола и перешагнула пустые коробки. Уилл задрал голову, во рту пересохло.
– Включите свой воображаемый проигрыватель и потанцуйте со мной, профессор Гатти, – произнесла она и протянула ему руку.
От резкого движения вверх, от соприкосновения ладоней, от прилившего к щекам жара удушливой дымкой его окутало головокружение. Уилл тут же почувствовал себя неуклюжим, переступая с ноги на ногу, не понимал, что делать и как совладать с неуместным сердцебиением и потеющими ладошками, в одной из которых он сжимал кисть Алекс Марло, а другую, едва задевая ткань короткой футболки, он положил ей на талию.
Через рубашку он ощущал ее пальцы на плече, пересечение границы личного пространства не было вторжением… Они почти сразу поймали общий ритм и откалибровались, теплое дыхание щекотало щеку.
Уилл закрыл глаза.
Если несколько минут назад в голове, действительно, мог играть Билли Джоел и «Вопрос доверия», то сейчас в сознании профессора Гатти была блаженная пустота. Он даже замер и был не прочь, что Алекс Марло касается носом прядей его волос у уха, все звуки стихли, оставив лишь грохот потока крови по венам и шелест насоса легких в грудной клетке.
Уилл разнял переплетенные пальцы левой руки, чуть отстранился. Алекс терпеливо сделала шаг назад, по-прежнему ощущая ладонь Гатти на своей талии, верно угадав его намерение снять очки.
Когда их тела разделял лишь сантиметр, и складки клетчатой рубашки – цвета вновь потемневших до синевы глаз Уилла – касались живота, Алекс Марло потянулась к его губам.
Они были одного роста, было достаточно лишь чуть повернуть голову… Хрупкий купол интимности разбился вдребезги ударом свалившейся на пол вазы и бело-розовых цветов.
Бриошь, как ни в чем не бывало, спрыгнула с комода и исчезла в направлении кухни, а Уилл и Алекс отступили друг от друга, разочарованно опуская руки вдоль тел.
Уилл с облегчением рассмеялся, услышав хихиканье. Кошка ревнует – и не без повода.
11. Индекс
Сотни бочек славонского дуба – для длительной и терпеливой выдержки согласно традициям, в несколько раз больше – французских барриков, смягчающих агрессивные танины неббиоло, делающих вина Бароло мягкими и понятными более широкому кругу потребителей… Уилл разделял мнение о том, что ванильность мелких французских бочек перебивает особенности терруара, лишает вино характера и индивидуальности – однако суждения свои предпочитал оставлять при себе.
С планшетом и ручкой он ходил от одной бочки с краном к другой, тщательно сверял показатели температурного режима и влажности, делал записи. Он не замечал, что насквозь продрог – а сигналы о холоде от ступней в ботинках на тонкой подошве он старательно игнорировал, – до тех пор пока не закончил с длинной вереницей образцов, выстроенных в ряд в подвалах одного из крупнейших погребов коммуны.
Некоторые вина были безнадежно испорчены, Уилл сделал об этом пометки, посмотрел на часы. Пора торопиться на лекцию – профессору Гатти не следовало забывать о своих прямых обязанностях.
Дежурный дегустатор слег от неведомого недуга, мастер погреба назначил Уилла его временной заменой, не беря в толк, что сегодня – как и завтра и послезавтра – у профессора Гатти занятия с утра до вечера. Сначала семинары у начинающей группы, затем практикумы у продвинутого курса…
Часовой перерыв на обед Уилл потратил на заполнение журнала погреба. У тотальной занятости в течение дня был один главный плюс – он был лишен времени на посторонние чувства и мысли.
Погруженный в свои думы, профессор Гатти шагал по коридору лекционного корпуса, уткнувшись в планшет, перелистывая страницы, испещренные мелким аккуратным почерком. Брови сдвинуты к переносице, на лице с щетиной – сосредоточенное выражение, каштановая лохматая макушка смотрит вперед, а глаза – куда угодно, но только не туда, куда ступают ноги…
Как ни старалась Алекс Марло избежать столкновения, уходя вправо, чтобы разминуться с Уильямом Гатти, у нее не вышло. Он тоже уверенно скосил влево, не снижая скорости, и впечатался в ее плечо и инстинктивно поднятую на уровень груди руку.
Алекс зажмурилась, издав сдавленный звук, похожий на писк, планшет – с шелестом страниц и грохотом эха от каменных стен – упал на пол. Уильям, может быть, и не отреагировал бы вовсе, пробурчал бы извинения, ибо это далеко не первый раз, когда он влетает во что-то на полном ходу, однако ощущение электрического удара и жара, охватившего тело, заставило тут же оглядеться.
– Я тоже рада вас видеть, Уильям, – наконец ахнула Алекс, по-прежнему держа руки на уровне плеч.
– Простите, я вас не заметил, – проблеял Гатти, наклоняясь, чтобы поднять бумаги с пола, краснея и пыхтя от досады.
– Ничего страшного, – отозвалась Марло.
Он чувствовал ее взгляд затылком, когда, более ни слова не сказав, направился дальше по коридору, едва сдерживаясь, чтобы не побежать.
Вчера он ушел почти сразу после того, как бело-рыжая кошка помешала поцеловать Алекс Марло. Он словно позабыл на все это время про странный, причудливый вечер в ее компании, про танец без музыки, про сгоревшего цыпленка, пиццу с прошутто и две бутылки Бароло.
Она точно теперь будет думать, что он неуклюжий растяпа – а он, собственно, таким и был.
Уилла никогда не смущала его неуклюжесть: он уже не припоминал случая, когда его заботило то, что он мог кого-то не заметить на своем пути или удариться головой о цветочный горшок на улице – висящую кадку с фиалкой…
Это было неудобно – потому что после приходилось как-то разбираться с последствиями неуклюжести, – но не так обжигающе стыдно и неловко. В выстроенных барьерах и дымке тумана Уильяма Гатти не заботили никакие внешние раздражители – до недавнего времени.
Он забывал про Алекс Марло, как только она пропадала из зоны видимости, как только он переставал ощущать ее присутствие или слышать звук ее голоса… Но когда она была рядом, стенки защитной скорлупы трескались и ломались, через трещины просачивался дневной свет, дуновение свежего ветра и сладкий, манящий аромат духов.
Место на четвертом ряду, где раньше сидела Алекс Марло, теперь пустовало, а Леонард Рот скучающе оглядывался по сторонам, жуя жвачку, вполуха слушая лекцию об особенностях мергельных почв с высоким содержанием известняка. Изредка он перешептывался с соседями по партам, но Уилла не заботили подобные мелочи – он равнодушно вещал, уложившись по времени ровно в два академических часа, а затем отпустил группу и сел за преподавательский стол, облокотившись на деревянную поверхность, подперев ладонями подбородок.
Когда он различил знакомую поступь шагов, он поднял голову.
– Главный винодел направил меня к вам, – улыбнулась Алекс. – Потому что у дежурного дегустатора диарея… Я надеюсь, не от вина – и диоксида серы.
Уилл невольно растянул губы и устало вздохнул.
– Он сказал, у вас есть индекс по архивам прошлогоднего урожая… И еще сборник местного фольклора, в котором упоминается алхимик, предок Д'Анджело.
Индекс был у профессора Гатти в голове, а сборник фольклора – дома.
– Архив открыт по вторникам и четвергам, – сказал Уилл. – Индекс я могу составить сегодня в течение вечера – если скажете, что именно вы хотите найти. Или, – добавил он, – я схожу с вами в какой-нибудь из дней.
– Как вам удобнее, – отозвалась Алекс. – Вариант с вашей компанией мне, конечно, нравится больше.
Она сказала это просто и без намеков. Уилл в очередной раз поразился ее прямолинейности – и своей естественной реакции на ее прямолинейность.
– Сборник я тоже могу принести завтра, – продолжил профессор Гатти, коротко взглянув на Алекс, задерживая взгляд чуть дольше обычного, а затем уводя в сторону рядов парт. – Или приходите ко мне сегодня на ужин, я обещаю, что я его точно не сожгу.
Рот Алекс забавно приоткрылся.
– Приду. Во сколько?
Уилл на мгновение задумался. У него было еще две пары, затем нужно было доехать до дома и выгулять и покормить собак.
А еще он никого никогда не приглашал к себе домой, и потому хаотично просчитывал в голове варианты исходов, лишь половина из которых была положительными.
– В восемь, – и он назвал адрес. – Это отдельно стоящий дом у юго-восточного склона, полкилометра вниз по дороге от окраины города. У вас есть велосипед?
– Нет… Но если понадобится, я могу его у кого-нибудь отобрать.
– Замечательно, – усмехнулся Уилл.
Алекс смотрела на него внимательно и открыто, а он почему-то не мог пошевелиться на стуле, ноги стали ватными, когда она сделала несколько шагов к кафедре.
– У вас на щеке – след от ручки, вот здесь, – Алекс Марло показала на свою правую скулу и обезоруживающе улыбнулась.
Гатти начал лихорадочно тереть лицо, но почти сразу понял, что это не помогает.
– Нет, лучше перед зеркалом, – покачала она головой. – Извините. Я так и думала, что вы не в курсе.
– Все в порядке.
Уилл с трудом нацепил равнодушную мину на физиономию, Марло посчитала это поводом, чтобы уйти.
– До вечера, – по-прежнему доброжелательно произнесла она.
Уилл кивнул, и когда она вышла из аудитории, зажал руками рот, подавив беззвучный вопль – то ли хохота, то ли отчаяния.
Ручку со щеки он смыл, только когда пришел домой.
12. Книги
Искусство превращения воды в вино будоражило умы человечества веками. Трансформация мертвого в живое, хаоса в материю, свинца и других металлов в золото… Великое делание – четыре этапа трансмутации – было доступно лишь избранным, тем, кто обладал знанием и терпением.
В ремесле винодела не было магии – только опыт, бережливость и труд, ну и щепотка бунтарского духа, чтобы ломать скрепы и устои, строить новые, свои собственные, задавать моду и нести флаг первопроходца. Уилл считал оккультную сторону истории винодельни Sangue di Re блажью ее владельцев, а загадочные легенды – удачным маркетинговым ходом для привлечения как потребителей, так и инвесторов, эксплуатацию мифопоэтических традиций.
С приходом Джузеппе Д'Анджело в мир Бароло представление об эстетике изменилось до неузнаваемости – и все поголовно начали равняться на винные дома с наследием, уходящим корнями в глубокое средневековье, гербовыми фигурами мифических животных и тайными рецептами, невоспроизводимыми и нередко зловещими.
В каждой бочке вина крови королей была капелька крови… Смешно! Рубиновый оттенок и узнаваемый вкусо-ароматический паттерн были обусловлены свойствами почв и экспозиции, потенциалом сорта неббиоло, золотыми руками тех, кто бережно собирал виноград, тщательно проводил сортировку, контролировал процессы мацерации, ферментации, выдержки – но никак не магическим ритуалом синьора Джузеппе Д'Анджело, который, как писали в недавней винной периодике, ежемесячно на новолуние спускается в погреб и проводит какие-то манипуляции с вином, рисует ключи Соломона на каменном полу подземелий и призывает в услужение демонов!
После того как Алекс сказала, что Д'Анджело – собранный по крупицам искусственный образ, – все встало на свои места. Легенды он мог почерпнуть из старых фольклорных преданий, приправить алхимическими метафорами, уболтать группу легковерных дурачков, впечатленных невероятной историей – и дело сделано.
Уильям Гатти захлопнул книгу, положил на кресло рядом с собой, поднялся на ноги, сделал круг по комнате и уселся обратно. Без пяти минут восемь собаки оживились, по очереди выбегая из открытой двери, Уилл последовал за ними, но остановился на краю широкого крыльца-террасы.
Алекс Марло – в круглых черных солнечных очках, в белой майке без белья и шортах цвета хаки – притормозила в пятидесяти метрах от дома, как только три собаки поравнялись с ней, громко лая и отчаянно размахивая хвостами.
– Привет! – воскликнула она, широко улыбаясь окружавшей ее своре, а затем помахала замершему на крыльце Уиллу. – Привет!
Когда он приблизился, она уже трепала по холке каждого пса по очереди, присев на корточки.
Уилл взял ее велосипед.
– Алекс, это Бастер, Уинстон, Айрис, – произнес он. – Бастер, Уинстон, Айрис, это Алекс.
Джек-рассел-терьер чихнул, тряхнув головой, обнюхивая белые кроссовки.
– Да, ребята, у нее кошка.
– Насколько я поняла, это их не смущает, – хохотнула Алекс, чуть не свалившись на землю от напора Уинстона – песочно-пятнистого цвета здоровяка, помеси овчарки и золотистого ретривера.
Айрис, трехцветная бордер-колли, воспитанно заглядывала женщине в глаза и подставляла голову, чтобы дождаться своей порции ласки.
Алекс встала, Уилл покатил велосипед по узкой песчаной дорожке к дому. С виноградников ветер доносил сладкую и горячую пыль, стрекотание насекомых аккомпанировало плавному движению солнца к горизонту.
– Что на ужин?
Она шла вслед за ним, собаки то забегали вперед, то притормаживали, путаясь между ног.
– Сибас, – отозвался он, не оборачиваясь.
– Кошачий ужин! – одобрительно кивнула Алекс, разглядывая каштановую копну хаотично лежащих локонов, прямую спину в клетчатой рубашке, округлости упругих ягодиц в бежевых штанах.
Уилл прислонил велосипед к крыльцу, собаки уже вбежали по ступеням на веранду и терпеливо ждали у дверей. Он хотел спросить, пришлось ли ей применять силу, чтобы отобрать у кого-то транспортное средство, но передумал.
Когда он открывал створку, чтобы впустить ее в дом, у него было ощущение, что он впускает туда кошку.
Вот оно – безусловное доверие… Ему даже показалось, она принюхивается – как зверь, впитывает каждой клеточкой новое пространство, ступает неслышно, осторожно, совсем не так, как обычно, всем своим видом выдавая присутствие.
Он делал ровно так же, когда попал на ее территорию… На открытых костлявых плечах и руках он различил мурашки. Он не мог не смотреть на нее, во рту пересохло, язык прилип к небу, и он моментально забыл, что хотел сказать.
Уилл дал ей время, чтобы освоиться и осмотреться. Его дом был под стать ему – самобытный, особенный, с общим залом, в котором был и камин, и лежаки для собак, и книжные полки, и кресло-кушетка с накинутым поверх пледом, а также спальное место – широкая застеленная кровать. Серо-зеленые, зеленовато-синие приглушенные тона, спокойные и нейтральные, много окон – чтобы видеть, что творится снаружи… Это было особенное холостяцкое жилище – оборудованное под своего владельца, отвечавшее его представлению о комфортном доме.
Сквозь проход следующей комнаты, напоминавшей рабочий кабинет, виднелся кухонный стол, уже накрытый, с ведерком для льда.
– Рислинг? – обернулась она, а Уилл, наконец, оторвался от разглядывания позвонков шеи и открытой части спины, уходящей под белую хлопковую майку.
Профессор Гатти кивнул. Он был без очков, глаза-хамелеоны выдавали детали мимики, меняющей выражение лица с встревоженного на лукавое и обратно.
– Как давно вы здесь живете?
– Восемь лет.
– И столько же преподаете?
– Нет, – ответил он. – Преподаю пять. До этого, – объяснил он, – я работал в лаборатории, дегустатором.
– Пока Д'Анджело вас не убедил, что в качестве лектора вы незаменимы.
Уилл не стал спорить – она была права, даже если сперва ему хотелось возразить.
Они прошли на кухню, с плотными задернутыми шторами, через тонкую полоску стыка ткани лился свет золотого закатного солнца.
– Вы родились в этом городе?
– Да.
– И учились здесь в школе?
– Да.
– А потом?
– Учился в Лондоне. Потом вернулся.
Ему не нравилось говорить о себе… Он считал себя достаточно скучным и специфичным, чтобы обсуждать то, что обычно остается за кадром. Или просто не привык? Уилл сам не знал.
– А вы… всегда писали книги?
Он указал на место у стола, Алекс покорно села на стул, сняла с ворота майки солнечные очки и положила рядом с тарелкой, ближе к стене.
– Да, но это не сразу стало моей работой, – сказала Алекс. – По профессии я инженер. Я много лет делала роботов, мечтая, что они заменят людей.
– Вот как, – удивился Уилл, извлекая бутылку из ведерка со льдом.
Солнечный луч проходил через один из бокалов, падал на стол диагональной полосой, в воздухе дрожали крошечные пылинки. Уильям Гатти срезал ножиком фольгу, Алекс наблюдала за движениями его красивых рук.
– Я не читал ваших книг, – признался Уилл, когда вновь повисла пауза, а штопор вошел в пробку. – Но слышал, что они пользуются успехом. О чем они?
Пробка вышла из горлышка с типичным звуком, Уилл снял ее с винта и положил на блюдце.
– Драма, мистический реализм, детектив, триллер. Где-то старинные замки, где-то современные декорации… Обязательно романтическая линия двух изгоев, обязательно антагонист, злой колдун-мистификатор, которому в итоге надирают зад.
Профессор Гатти наполнил бокалы, поставил бутылку обратно в ведерко со льдом.
– Думаю, мне бы понравилось, – молвил он.
Он подал бокал, разоблачив себя в глупой надежде прикоснуться к ее руке… Пальцы были холодными – как и в прошлый раз, – а ощущение мимолетным и призрачным. Он сделал глоток, чтобы спрятать эмоции за поднятым на уровень носа стеклом.
– Пишу я лучше, чем готовлю, – улыбнулась Алекс.
– Я не сомневаюсь.
И эльзасский рислинг, и сибас в исполнении Уильяма Гатти были вкусными. Он рассказал, как в свое время купил заброшенный дом на окраине городка, переделал и отремонтировал, почему в общей комнате стоит кровать, а на рабочем столе в кабинете – рыболовные снасти.
Ему было хорошо в своем уютном мирке, все спокойно и размеренно, все отточено и оптимизировано… И она – со своим вторженческим визитом и прямолинейностью.
Она все больше понимала его – и все больше удивлялась, что он, вопреки своей натуре одиночки, впустил ее к себе в домик, накормил и поделился чем-то личным…
Они сидели на собачьих лежаках напротив камина, молчали и смотрели на огонь. Айрис и Бастер устроились на кровати Уилла, Уинстон подпирал мордой хозяйский локоть и дремал. Солнце уже давно село, за широкими окнами вокруг жилища Уильяма Гатти бархатным покрывалом ложилась летняя ночь.
– Как бы мне ни было хорошо, мне пора, – сказала Алекс.
Уилл вздрогнул, перевел взгляд с сопла камина на женщину рядом. Действительно, уже было поздно – и было бы странно предложить ей остаться на всю ночь.
Хотя Уилл почему-то воспринял бы ее присутствие нормально – и, может быть, даже уснул.
Ему было спокойно… Бег мыслей остановился, тело расслабилось, сердце уже не колотилось от волнения, руки не дрожали, ладони не потели. Он принял ее. И он был не против, если бы она пришла еще.
Она поднялась на ноги, Уилл не сразу повторил за ней, а когда их лица оказались вровень, по телу вновь разливалось приятное тепло.
– Спасибо за ужин, – молвила Алекс. – И за вечер.
– Не за что, – отозвался Уилл. – Приходите еще.
– Хорошо.
Она прятала улыбку, следуя к двери, Уилл шел за ней по пятам, под пристальным взором трех пар глаз, и когда он отворил створку, собаки встрепенулись и выбежали на улицу вместе с ними.
Уилл был уверен, что она доедет до дома без приключений – и ляжет спать в своей уютной квартире на уютную кровать, и бело-рыжая кошка будет спать на ее подушке.
Алекс подошла к велосипеду и обернулась. Свет уличного фонаря на козырьке веранды делал очертания ее силуэта похожими на фигурку для коллажа, вырезанную из журнала.
– До завтра.
– До завтра, Алекс, – сказал Уилл.
Он сразу пошел в дом, чтобы не искушаться на подступающее к горлу, накатывающее чувство тоски – так, словно это он уезжает и уже скучает.
13. Праздник жизни
Лео Рот поправил кепку на темных кудрях, вытянул руку с телефоном и сделал селфи – на фоне зеленых рядов виноградника, смыкающихся вдалеке у подножия холма, широко улыбаясь белозубой улыбкой. Нос крутило от пыльцы и частичек травы, горло саднило, но он терпеливо выдерживал ежедневные часы практики на полях, пусть и частенько отлынивал.
Его одногруппники работали секатором, обрезая часть ягод, чтобы облегчить лозы, двигаясь вдоль густой стены муската, а он подбрасывал вверх и ловил перчатки, жмурился от дополуденного солнца и представлял, как возьмет на обед мешочек белоснежной бурраты с лепешкой из сыроварни.
Огромный шмель пролетел мимо уха, Лео отпрянул, но тут же забыл о нем и продолжил мечтательно изучать перистые облака, бегущие по небу. Дальнее облако, выползающее на купол голубого свода, похоже на ракетку для бадминтона, а ближнее слева – на непропорционального кота, с огромным хвостом и крохотной головой.
Телефон в кармане провибрировал, Лео открыл ответное сообщение и фото. Павлин – серебряно-черный, отлитый из металла, геральдический символ владельца винодельни, расправивший веер перьев с множеством глаз, – и висящие на стенах мечи и кинжалы, старинные музейные экспонаты из кабинета Джузеппе Д'Анджело. Гул шмеля над головой заставил юношу отмахнуться, почти не глядя, насекомое еще несколько секунд навязчиво кружило вокруг, но потом оставило его в покое.
«Сделай селфи с павлином», – написал он.
Через некоторое время ему пришло изображение гримасничавшей Алекс Марло на фоне птицы и полукруга хвоста. Он догадался, что ей так же скучно, как и ему – только в кабинете Д'Анджело, а не на полях виноградников.
Учиться на сомелье не было его выбором – синьора Мария Рот, мать Леонарда, мечтала, чтобы он пошел по стопам отца. Томас Рот, талантливый агроном, переехавший в Бароло еще до рождения сына, скончался от рака, когда Лео было пять, и синьора Рот воспитывала ребенка одна, приложив много усилий, чтобы привить ему хоть чуточку усидчивости и трудолюбия. Агроном из Лео бы не вышел, а вот сомелье – с его природной живостью и общительностью – вполне.
Лео нравились алкогольные напитки, их разнообразие, культура, объединяющая людей, множество разных профессий и ремесел… Но большая часть искусства виноделия казалась ему занудной и заумной, несмотря на то что он вырос в городке виноделов и впитал в себя его дух.
Лео мечтал открыть свой бар, с аперитивами, живой музыкой, вечным движем и безлимитом на игристое по четвергам – чтобы праздник жизни никогда не заканчивался.
Ради матери и ради жирного пункта в будущем резюме Леонард Рот решил во что бы то ни стало закончить базовый курс в школе при винодельне Sangue di Re – лучшем месте для получения знаний и умений в сфере алкогольных развлечений регионального масштаба. Порой он думал, что если бы не Алекс Марло, он бы сдох со скуки или сбежал в первый же день.
Лео было двадцать два, Алекс – тридцать два. Она выглядела как подросток, в своих драных джинсах, кроссовках, татуировках, с щуплой фигурой и мальчишескими замашками – и при этом с ней было спокойно, как со старшим братом или сестрой, которые шутливо ткнут тебя под ребра, но вытрут сопли и всегда встанут на твою сторону.
Лео сразу понял, что Алекс в романтике не заинтересована, и поэтому даже не думал подкатывать шары… Да и слишком глупо портить отношения попытками получить ее всю. Может, Лео и привык быть главным безбашенным дураком, но на этот раз симпатия была безжалостно утоплена в более фундаментальных чувствах – дружбе и принятии.
Забавно, что она примкнула к их группе, притворившись студентом… Лео с самого начала подозревал, что она неспроста все быстро схватывает, пускай и утверждает, что какие-то факты, действительно, слышит впервые и лишь применяет дедукцию.
Она была умна – умнее всех, кого он когда-либо знал.
Даже зануда Гатти ее выделял из толпы. Лео наблюдал с дальнего ряда парт – уже покидая аудиторию, но из любопытства обернувшись, – как Алекс после занятия подошла к лектору и о чем-то спросила, как тот с улыбкой от уха до уха оперся на доску, а доска решила сделать оборот вокруг оси, и в итоге профессор потерял равновесие, роняя маркеры и губку на пол. Белое полотно совершило вращение, опустилось на взлохмаченный затылок.
Лео зажал рот, чтобы не заржать, но мужчина и женщина были настолько сосредоточены на устранении последствий неуклюжести профессора Гатти, что ничего вокруг не замечали.
Судя по реакции, Гатти был готов провалиться сквозь землю, Алекс решила отвлечь его разговором, и последним, что застал Лео, было то, как профессор вынул из внутреннего кармана пиджака солнечные очки и отдал их ей.
Кажется, он что-то пропустил. Кажется, неспроста Гатти носит в карманах вещи Алекс… Так вот зачем она попросила одолжить ей велосипед!
Когда Алекс присоединилась к Лео, сидевшему на каменном парапете фонтана, тот снял с нее солнечные очки и надел на себя.
– Мама приглашает тебя к нам сегодня, она хочет что-то испечь, я надеюсь, это будет не морковный пирог… Она никогда не говорит заранее, – сказал он, обращая лицо к солнцу, на молодой коже еще утром гладко выбритого подбородка едва заметно синела щетина.
– Хорошо, – отозвалась Алекс. – Если будет морковный пирог, я съем и твой кусок.
– По рукам.
Он не стал спрашивать про Гатти, он тотчас забыл и про него, и про учебу, потому что занятия на сегодня закончились, а праздник жизни только начинался.
14. Это семейное
Велосипедный фонарь выхватывал из сгустившегося сумрака яркие пятна песчаного грунта, потревоженного ежа или землеройку, светящиеся в темноте глаза лисы, перебегающей дорогу. Жизнь уютного городка и его огней позади Алекс были призрачным воспоминанием о дневных красках и мареве горячего воздуха, она словно пересекла границу света и тени, оставив за спиной мирскую суету.
Минуты лихой езды на велосипеде были глубокой перезагрузкой и будоражащим опытом, предвкушением, волнением, которое растворялось в приятной прохладе наступающей ночи.
Свет в окнах дома на окраине не горел, лишь лампы над крыльцом освещали веранду. С громким лаем навстречу из распахнутой створки, перепрыгивая через ступени, вылетели три собаки.
Луч фары падал на кудри кустов, черных от контраста с серой землей, цикады стрекотали громким оркестром, псы профессора Гатти навалились на Алекс передними лапами, причем Бастер, самый мелкий из троицы, в полумраке был вовсе не белым, а коричневым.
Алекс кое-как освободилась от веса вытянувшихся в высоту ее роста Айрис и Уинстона, присела к дышащему ей в лицо собачьим обедом Бастеру. Он был весь в грязи, с ног до головы, коричнево-серый налет был еще влажным и лишь кое-где засох крошащейся коркой.
– Уильям! – наконец, позвала Алекс. – Уильям!
Беспокойство, заставившее ее на ночь глядя вдруг поехать к Гатти, интуиция, над которой она посмеивалась, теперь накрыла волной тревоги. Он, конечно, мог оставить дверь незапертой и мог уйти по своим делам, но у крыльца стоял его велосипед.
– Уильям!
Собаки эхом повторили ее зов, Алекс встала и начала оглядываться, кружась на месте. Вдалеке ухнул филин, черная тень взмыла из облака кроны раскидистого дерева позади дома.
– Идем в дом, – сказала Алекс и покатила велосипед к крыльцу.
Она прислонила его рядом с хозяйским транспортным средством, еще раз присмотрелась к пустой дорожке, прислушалась к безмолвному дому.
Она очень хотела, чтобы он просто спал внутри, устав после рабочего дня – и тогда она уедет.
Уинстон потянул за петлю на дверной ручке, очевидно, предназначенную для собачьего способа отворить створку, грязный Бастер и шустрая Айрис прошмыгнули внутрь, затем вошла Алекс. Когда все оказались в темном зале, Уинстон громко тявкнул и сел у двери, подметая пол пушистым веником бежевого хвоста.
– Уильям!
Она не чувствовала его здесь. Дома никого не было.
– Где он? – обратилась Алекс к собачьей семье профессора Гатти.
Она зажгла свет, Бастер зевнул и улегся на лежак, оставляя грязные крошки вдоль траектории своего перемещения.
– Где вы моетесь? Бастер, мыться! Где мыться?
Джек-рассел-терьер склонил голову набок, Уинстон вновь подал голос.
– Ребята, помогите мне. Нельзя оставлять Бастера таким чумазым, он все перепачкает, – вздохнула Алекс Марло. – Где Уильям вас моет? Как он вас моет?
Она дождется Уильяма и никуда не уйдет, пока не убедится, что все в порядке. Уинстон подошел ближе и коснулся ее пальцев так, чтобы ладонь легла ему на нос. Затем он, словно указывая направление, повел ее к двери, наружу, шагая вдоль настила веранды к ряду мисок, ведер и ковшей. Здесь же висели чистые полотенца.
Кажется, это не первый раз, когда кто-то возвращается домой по уши в грязи… Алекс снова вздохнула. Хорошо, что это не Айрис и не Уинстон – такого объема работу она бы выполняла до самого утра.
Четверть часа спустя она уже поливала из ковша Бастера, а четвероногие соглядатаи ободряюще тявкали, наблюдая за водной процедурой. Черная вода с мыльной пеной текла в широкий таз по белому пузу, Алекс надеялась, пес не замерзнет, прежде чем она запеленает его в полотенце, и они вернутся в дом.
Она успокаивала себя, что Гатти с минуту на минуту вернется, застанет их с Бастером, закутавшихся в плед на кресле-кушетке; что она смущенно извинится, что приехала без приглашения и уже собирается обратно…
Она задремала, Бастер сопел у нее под боком, Айрис и Уинстон устроились на лежаках, мордами в сторону входа. Когда ее разбудил громкий собачий лай, а Бастер, с полотенцем вокруг торпедообразного тела, выскользнул из руки и ринулся к двери, сон как рукой сняло.
Уильям Гатти, перепачканный точь-в-точь как джек-рассел-терьер пару часов назад, стоял на пороге. Его колотила дрожь – так, что стучали зубы, – и судя по ошарашенному взгляду, он не сразу узнал в женщине напротив Алекс Марло.
– Господи боже, – ахнула Алекс.
Уилл издал страдальческий, нечленораздельный возглас.
Она бросилась к нему, она гладила его по плечам и голове, он смотрел будто сквозь нее, и только гавканье собак вернуло его в сознание.
– Бастер! – наконец выдавил он с облегчением, с радостью и надрывом, после которого оставалось только разрыдаться. – Бастер!
Он чуть не свалился на пол, вставая на колени, обнимая тянущегося к нему Бастера, а Алекс придержала Гатти за плечи – на всякий случай.
– У вас что, это семейное? – стараясь скрыть беспокойство, нервно рассмеялась она. – Ночью в грязи валяться?
Гатти часто дышал, закрыв лицо руками, дрожь не проходила. Рубашка и джинсы, ледяные и мокрые, прилипли к телу, Алекс привлекла его к себе, и он вцепился пальцами в ее толстовку, приникая так, словно старался укрыться от страшной напасти.
– Ты искал Бастера? – спрашивала Алекс, прижимаясь губами к его макушке. – Ты ушел искать Бастера и долго не мог найти?
Уилл кивал, еще крепче прижимаясь к ней, ощущая дыхание у виска, тепло тела, не соображая уже ничего, едва сдерживаясь, чтобы не начать выть от усталости и перенапряжения.
– Теперь все хорошо. Он вернулся, ты вернулся, вы дома. Все хорошо.
Несколько минут они сидели на полу, Алекс ждала, пока он успокоится, по-прежнему обвив ее руками, уткнувшись носом в шею. Когда он поднял голову и посмотрел на нее, она погладила его по спутавшимся волосам.
Уилл моргнул.
– Пойдем в душ. Потом спать. Больше никаких приключений, – сказала она.
Вместо ответа Уилл притронулся к ее щеке, пытаясь вытереть грязь. Его пальцы были черными, он будто удивился, убрал руку, брови удивленно взметнулись вверх, ресницы трепетали.
– Уильям, мыться.
Губы его слегка дрогнули в вымученной улыбке, Алекс взяла его за плечи и потянула на себя, призывая встать. Он поднялся с трудом, под ободряющий лай трех собак.
Мылся он не на веранде, а в ванной, под душем. В голове не было никаких мыслей, одна пустота, горячая вода обжигала кожу, колени дрожали, мелкие порезы начали саднить, синяки ныли… Он будто выбрался с того света – побывав в диких болотах в поисках убежавшего после ужина Бастера.
