– Как раз мое! Я твой отец, Ален, и изволь меня слушать!
Их спор стал привлекать внимания окружающих и что бы не стоять посреди улицы, Шмюльц повел свою дочь вперед. Они шли в магазин стройматериалов выбирать кафельную плитку для ванной комнаты. Изначально Шмюльц планировал пойти в магазин со свой супругой Маргаритой, но в последний момент ей кто-то неожиданно позвонил и она ушла, сославшись на важную встречу. Тогда с отцом пошла шестнадцатилетняя дочь. Она сказала: «С тобой надо кому-нибудь идти, потому что ты выберешь какие-нибудь дебильные цветочки! И оттенки, с твоим дальтонизмом ты ни фига не разбираешься в оттенках». Петр Шмюльц даже и не помышлял брать цветочки, он хотел что-то монотонно-бежевое (этот цвет он хотя бы различал), но дочь с собой взял за компанию. Он и так с ней редко куда ходил.
– Почему я должна тебя слушать, – возмущалась Алена. – Я уже совершеннолетняя! Чего хочу, то и делаю! И перестань держать меня за руку, я тебе не маленькая!
– Замолчи, Ален.
– А не замолчу! Не затыкай мне рот!
– Ален, хватит орать! Если пошла со мной, то веди себя нормально!
– Лучше дай мне денег, – буркнула Алена будто себе под нос.
– Сколько?
– Не много… Как всегда… Пятикаточку.
– Зачем?
– Не твое дело!
Петр Шмюльц набрал побольше воздуха, закрыл глаза и медленно выдохнул. Он остановился.
– Ты каждый день требуешь от меня денег и при этом грубишь! Когда это закончиться, Ален?
– Дай пятикатку, жалко что-ль?
– Скажи зачем.
– На прокладки.
– Не ври! Это тебе покупает мать. А тебе деньги нужны на спиртное! – Алена попыталась вырваться и уйти от отца, но Шмюльц вовремя сжал ее запястье. – Ален, сколько можно! Как хочешь, а сегодня ты будешь помогать мне класть плитку и никуда не пойдешь. В конце концов в ванной мы все моемся! И ты тоже. И не какой пятикаточки я тебе не дам! Если дам, ты опять придешь домой пьяной! А тебе всего шестнадцать!
– Мне УЖЕ шестнадцать!
– А знаешь, почему тебе продают твое пиво? Продают и даже не спрашивают паспорта? – Шмюльц пронзал дочь острым взглядом. – Потому что ты выглядишь на восемнадцать! Потому что ты рано начала стареть, Алена!
– Не учи меня жить!
– Буду учить, Ален! Я твой отец, у меня обязанность такая – учить свою дочь!
Тут Алена вскрикнула и Шмюльц ослабил хватку, испугавшись, что сделал своей дочери больно. В тот же момент она вырвалась и побежала в обратном направлении. Шмюльц было бросился за ней, но она бежала слишком быстро и он знал, что не догонит ее. В глубине души он хотел крикнуть ей вдогонку что-нибудь злое, но не стал этого делать. Отношения между дочерью и отцом были слишком сложными и колебались на грани между терпением и ненавистью. Он не хотел окончательно портить их.
Тяжкий глубокий вздох был вместо крика… А может быть тем лучше? Денег у нее все равно нет, поэтому сегодня она должна остаться трезвой. Зато Шмюльц выберет кафельную плитку на свой вкус. Потому что с Аленой они все равно не договорились бы, она принципиально спорила с отцом по всем вопросам, даже если он был прав. Наверняка в магазине она бы остановила свой выбор именно на той плитке, какая Шмюльцу совершенно не нравилась, да еще и какого-нибудь зеленого цвета, зная, что что ее отец из-за врожденного дальтонизма вообще не знает как на самом деле выглядят оттенки зеленого. А вот его супруга Маргарита – вот та бы выбрала ненавистные Аленой цветочки. В их семье, состоящей из трех человек, никогда не было компромисса, каждый гнул свою линию и ежедневные рутинные дела напоминали басню Ивана Крылова «Лебедь, рак и щука».
«Великолепно! – подумал Шмюльц. – Не хотите – как хотите! Без вас даже лучше!»
Время у него было, деньги у него были, погода была теплой и солнечной, поэтому Шмюльц расслабился. По пути он купил себе две пары новых носок и батарейки к настенным часам, молока, зачем-то заглянул в магазин сувениров. Гуляя, он присел на лавочке и по привычке достал смартфон. Загрузил новости звезд. Итак: ага, кое-кто у нас залетел! Актер театра и кино разводиться с третьей супругой, пара из тик-ток-поколения объявила себя парой и выкладывает видосы с тропического отдыха. Телеведущий умирает в коматозном состоянии. Еще один артист сорвал выступление из-за алкогольного опьянения, а накаченная ботексом ютьюберша призналась в многочисленных любовниках. Продюсер продает виллу, а хип-хоп исполнитель разрывает контракт с известным лейблом.
Ясно, о чем была эта пресса? Петр Степанович Шмюльц другого и не читал.
Начитавшись сегодняшних новостей из мира шоу-бизнеса полупрогулочным шагом он вышел сначала к Центральному рынку, а потом на улицу Урицкого. На перекрестке Урицкого-Суворова он остановился, ожидая красного сигнала светофора. В этой точке города как всегда было многолюдно и многомашинно. Очень часто тут возникает пробка, которая может протягиваться до самого Бакунинского моста и уходить чуть ли не в район Маяка. Другие ветви пробки распространялись на центр города.
Петр Шмюльц встал на перекрестке и, отвернувшись от ослепляющего солнца, напоролся взглядом на блистающий полумесяц на шпиле стоящей неподалеку мечети. Луч солнца, отразившись от стального полумесяца ослепил Шмюльца еще больше и он опять повернулся в другую сторону.
Светофор моргал желтым и Петр Степанович приготовился переходить улицу. Кто-то толкнул его в спину и Шмюльц сделал шаг вперед на проезжую часть… В тот же момент его уши заложило от пронзительного сигнала автомобильного клаксона. Он, перепугавшись, сделал шаг назад. Но сзади его опять подтолкнули. Сразу две маршрутки и грузовик с кондитерскими изделиями пронеслись прямо перед его носом. На прощание грузовик пустил облако ядовитого угарного газа от чего Шмюльц поперхнулся и изошелся кашлем. Какая-то девчонка рядом взвизгнула и Шмюльц опять растерялся. Подавляя кашель, он взглянул на светофор. Светофор моргал желтым и тут Шмюльц сообразил, что он не работает.
Его опять кто-то подтолкнул в спину.
Да что же это в самом деле-то! Гребанный перекресток!
То тут то там раздавались клаксонный гудки, фырканье глушителей, урчание двигателей. Их перекрывала человеческая ругань, кашель, мелодии мобильных телефонов и собачий лай. Автомобили не желая торчать в пробке, старались быстрее проехать этот сложный участок, тем самым не пропуская пешеходов. А пешеходы тоже не горели пылкой страстью вечно топтаться на перекрестке и норовили перебежать улицу прямо перед бампером приостановившегося на секунду автомобиля. Шмюльц хотел влиться в поток переходящих, но такового не создавалось. Его опять подтолкнули и, он, улучив момент, шагнул вперед. Перед ним резко затормозила белая иномарка. За Шмюльцем пошли и другие пешеходы, закрывая собой автомобильное течение как дамбой.
Кто-то кого-то материл вдалеке.
И вдруг!
Совсем рядом раздался глухой звук удара, через мгновение звук падающего тела. Эти звуки случились в непосредственно близости от Шмюльца, поэтому он в то же мгновение остановился и замер на месте. Сразу повернулся на звук…
Внезапно прямо на него повалилось чье-то тело. Шмюльц потерял равновесие и тоже упал бы, если бы не люди, стоявшие за его спиной. Кто-то удержал его. Упавшая на него девушка чуть ухватилась за его плечо, но Петр Степанович отдернул руку, боясь самому потерять равновесие. Он успел увидеть ее лицо – юная симпатичная девчонка с затянутыми в хвост светлыми волосами. Чуть накрашенные губы и чуть притемненные ресницы. Светлые брови над голубыми глазами. Они смотрели друг на друга долю секунды, Шмюльц увидел в ее глазах испуг и просьбу о помощи. Глаза передали эту просьбу быстрее полураскрытого рта с двумя рядами очень белых и ровных зубов. Но Шмюльц не успел среагировать, чтобы не упасть самому ему пришлось отдернуть ее руку.
Девушка упала.
Это была молодая девушка в белых обтягивающих джинсах. В падении на дорогу она воскликнула и тут же ее крик оборвался. Прямо на глазах у толпы, прямо на глазах у Петра Шмюльца и на глазах у пролетающих голубей, маленький салатовый автомобильчик «Дэу Матиз» с наклеенными ресницами на фарах проехал по голове девушки. На какой-то момент автомобильчик приподнялся на одно колесо и вдруг резко осел. Голова девушки лопнула и забрызгала всех рядом кровью и чем-то, похожим на блевотину.
Автомобильчик остановился, проехав еще около полуметра и оставив после себя кровавый след узорчатого протектора.
Ноги девушки судорожно конвульсировали. Ее оплющенная голова утопала в растекающейся кровавой луже.
Потом, когда Шмюльц будет вспоминать эти секунды, он не сможет вспомнить что произошло раньше – нестерпимые вопли окружающих или щелканье встроенных в мобильники фотокамер.
– Вот! – воскликнул Шмюльц и остервенело ткнул в телевизор указательным пальцем. – Вот! Сейчас будет!
Маргарита и Алена, приблизились к телевизору, а Шмюльц все кричал и кричал.
– Вот! Вот, сейчас! Смотрите!
Телеведущая новостей говорила про трагедию на перекрестке, а в левом верхнем углу изображения уже показывали кадры с места происшествия. Стали показывать сюжет. Показали салатовый «Дэу Матиз» с наклеенными ресницами на фарах, показали женщину-водителя, которая явно находилась в состоянии сильнейшего шока и не могла произнести ни одной внятного фразы, показали весь перекресток и сломанный светофор. Комментатор объяснял телезрителям, как и что произошло.
– Вот! – продолжал тыкать пальцем в телевизор Шмюльц. – Сейчас!
Показали, как журналист пытался взять несколько слов у женщины-водителя из автомобильчика, но та только отворачивалась и закрывалась руками. Сотрудники ГИБДД усадили ее в свой автомобиль. На заднем фоне стояла «Скорая», суетились люди в белых халатах. Тело погибшей девушки, накрытое простыней, куда-то уносили. Материя сразу пропиталась кровью и на месте головы виднелось только блестящее на солнце алое пятно. Какой-то дяденька аккуратно нес за носилками белые туфельки.
Слышался горький плачь.
Комментатор сказал еще несколько слов и тут показали то, чего с таким нетерпением ждал Петр Шмюльц.
Показали его!
Он стоял в окружении народа и давал интервью журналисту.
– Ну я переходил улицу, – говорил Шмюльц на камеру. – Переходил вот здесь. Вот так шел… Вон оттуда. Да, светофор не работал. Не работал, это точно! Я переходи и вдруг – раз! – Шмюльц сделал резкий, но неопределенный жест рукой. – Удар! Девушка падает! Я не успел ее поймать! Она упала неожиданно и прямо на асфальт. Она еще живая была, я хотел ей помочь, нагнулся, протянул руку. Но мне помешали. Толпа мне мешала, все толкали… – Шмюльц возбужденно проглотил слюну и продолжал, взбудоражено жестикулирую и, поднимая брови: – Я хотел помочь! Но вот эта машина! Вот эта! – он гневно показал на салатовый автомобильчик. – Она прямо наехала на девушку. Проехала прямо по голове! Даже не пыталась притормозить! Посмотрите на водительницу! Вы посмотрите на нее! Да она же не в себе! Убивать надо таких водителей! Расстреливать без суда и следствия! А я ведь хотел помочь! Сам чуть не погиб! В шаге от смерти был!
Чей-то плач становился сильнее… Кто-то попросил нашатыря…
На этом сюжет закончился.
Маргарита и Алена посмотрели на главу семейства.
Петр Степанович Шмюльц чувствовал себя героем. Суперменом. Звездой!
– Бать, дай пятикатку! – спросила Алена.
– Какую пятикатку? – ответил Шмюльц, гордый от самого себя. – Ну что ты, Аленушка! Сейчас мы все будем пить шампанское! Я купил. Все за стол!
– А по какому поводу празднуем? – с подозрением спросила Маргарита.
– Как по какому? Вашего батю показали по ящику!
– Газированная моча! – заявила Алена. – Лучше дай деньгами! Дашь пятикатку или нет?
– Перестань, Алена! Пошли вместе пить шампанское!
– Сдается мне, что кто-то уже изрядно выпил! – недовольно произнесла Маргарита и посмотрела на своего супруга так, как Шмюльц смотрел на свою дочь, когда она просила у него дать ей деньги на пиво. – Петь, у тебя брюки в чужих мозгах, а у нас кончился стиральный порошок. Мог бы купить, когда в городе был. Лично я твои штаны отстирывать не буду!
На следующий день вечером Петр Шмюльц встретился в подъезде со своим соседом Аркадием Переходовым. Переходов спускался по лестнице, как обычно застегивая пуговицы на рукавах у ветровки. У него была такая привычка – застегивать пуговицы на рукавах только тогда, когда он выходил из квартиры. Это был не особо выразительный мужчина, хотя и имел определенный успех у женщин. Внимательные синие глаза глядели на мир с любопытством и ожиданием чего-то интересного.
– Здорово, Петро! – Переходов пожал Шмюльцу руку. – Я вчера видел пензенские новости! Хотел позвонить, да времени… Ну… не было времени…
Шмюльц кивнул.
– Ну молодец, Петро! Молодец! – Переходов говорил очень быстро. Очень быстро и отрывисто. – А я бы там прямо грохнулся в обморок на месте! А ты! Не страшно было?
Шмюльц пожал плечами.
– Петро, что-то ты не разговорчив.
– Да че то как-то так… – неопределенно ответил Шмюльц.
– Может отметим твое геройство, а? Все-таки, чуть девчонку не спас! – от сказанного и сам Переходов осекся, но отступать было поздно. – Я сегодня вечером свободен. Возьму коньячку, осетринки… А?
– Да нет, я уже отметил вчера…
– Ясно, – кивнул сосед. – А сегодня головка бо-бо. Ясно. Ну как хочешь… А то приходи, я сегодня вечером свободен.
И с этими словами Переходов вышел из подъезда и сел в свою дорогую «Вольву». Из окна подъезда Шмюльц видел, как Переходов с пол пинка завел автомобиль и бесшумно уехал. Шмюльц медленно поднимался до своей квартиры, ругая молодежь, которая опять усеяла лестницы сигаретными окурками.
Вообще-то раньше Шмюльц и Переходов считались друзьями, помогали другу другу, одалживали деньги, сахар, сверла, лампочки, табуретки и попивали совместно пивко и водочку, рыбачили на Сурском водохранилище. Часто Шмюльц приглашал Аркашку на свою дачу, пожевать собственных резиновеньких шашлычков, а Переходов, владея сетью магазинов секонд-хенда всегда предлагал Петру качественный новый товар с наценкой не в триста, а всего лишь в двести процентов.
Но в последние года два дела у Аркадия Олеговича Переходова резко пошли в гору. Раньше у него были долги, но со временем он их погасил и теперь только подсчитывал чистую прибыль. Сеть его магазинов расширилась до пяти, проникает в соседние Сердобск, Иссу и даже в Самару и приносит весьма неплохой доход. Доход достаточный для того что бы Переходов смог капитально отремонтировать квартиру и даже приобрести современную мебель. Свою надоевшую до чертиков «Приору» он поменял на «Вольву», купил робота-пылесоса и отдельный гараж.
За это же время Петр Степанович Шмюльц сдвинулся по социальной лестнице совсем на чуть-чуть. Он купил полосатый диван-кровать, новый компьютер (ну как «новый»… ну пятилеточку, он уже успел прослужить у одного студента), переклеил обои в спальне и запланировал ремонт в ванной.
«Ну ничего, – думал про себя Шмюльц, – проходя мимо квартиры Переходова, – вот поднимут мне зарплату и я себе ремонт отгрохаю!» Только так он думал уже около года, но почему-то зарплату ему не поднимали. Соответственно и ремонт в его квартире пока не производился. Шмюльцу хотелось хотя бы положить кафельную плитку в ванной комнате или сделать звукоизоляцию на стенах, потому что стены в его доме пропускали практически все звуки. Шмюльца всегда бесило, что соседи по одну стену постоянно слушали «Песню Года» или «Новые Песни о Главном» до одиннадцати часов вечера, а у соседей по другую сторону полшестого утра врубался отвратительный будильник.
«У Переходова нет звукоизоляции и ни у кого в подъезде ее нет, – думал Шмюльц. – А у меня будет!» И плитку выложу в ванной! Вот куплю и выложу!
Мысли о Переходове вновь омрачили настроение Шмюльца. Да… Ведь они были друзьями… Аркашка даже однажды в драку влез, помогая своему товарищу справиться с какими-то татарами. Тогда татары набили морды и Шмюльцу, а заодно и Переходову… А теперь друзья-соседи стали отдаляться друг от друга. Переходов стал обеспеченным человеком и все меньше обращался с просьбами к Петру Степановичу, а Шмюльц считал выше своего достоинства все время о чем-то просить Переходова. Все меньше и меньше праздников они встречали за одним столом, все меньше распивали пивко и водочку, перестали одалживать друг у друга деньги и делиться своими радостями и бедами. Переходов даже перестал переживать по поводу алкоголизма дочери Шмюльца.
Вот, например, сейчас Аркадий Переходов предложил Петру Шмюльцу немного выпить вечером, сам предлагал коньячок и осетринку, а Шмюльц отказался. Потому что ему Переходов стал неинтересен. А почему? Да потому что сосед просто тупо стал богаче вот и все! Шмюльцу было обидно и в глубине души он бесился и завидовал.
Отношения между ними достигали той границы, за которой начиналось отсутствие каких-либо отношений. Если будет продолжаться в том же духе, то из разряда товарищей они перейдут в разряд просто знакомых и даже за руку перестанут здороваться.
Шмюльц нажал на кнопку звонка собственной квартиры, но ему никто не открыл. Опять Маргарита пропадает на своей работе, а дочь вообще черт знает где!
Москва
Кристина Веерская вошла в зал итальянского ресторана «VIA INTERNAZIONALE» плавной элегантной походкой, слегка виляя бедрами. Окинув чуть прищуренным от важности взглядом пафосный зал, она нашла единственный занятый столик и, не торопясь, направилась к нему. Человек, увидевший ее, моментально встал и приятно улыбнулся ей. Если бы это был другой человек, она бы конечно улыбнулась в ответ, но это был Виктор Владимирович Юдин.
Он взял ее ладонь и оставил на ней горячий поцелуй. Она села, он пододвинул ее стул ближе к столу и сел сам. Официанта не надо было призывать, он сам подошел и протянул Веерской и Юдину два меню. Кристина положила меню перед собой и откинулась на спинку стула. Юдин принялся листать страницы, внимательно сопоставляя названия итальянских блюд и их цену.
– Вить, ты давно меня ждешь? – спросила она.
– Минут двадцать, – ответил Юдин, не отрываясь от меню.
– А что, у тебя сегодня свободный день?
– Да, сегодня есть время.
– Хорошо… Только вот у меня сегодня съемки…
– Да, я знаю, ты же говорила, – Юдин оторвался от меню и дернул рукой. Веерская подумала, что он уже выбрал блюда и позвал официанта, но оказалось, что он просто взглянул на наручные часы. На мгновение на его запястье мелькнул крупный циферблат и браслет из белого золота. – У нас есть еще почти час. Потом я тебя довезу до студии.
Веерская безо всякого выражения смотрела как Юдин захлопнул свое меню и, позвав официанта, начал ему что-то объяснять. Только тут он заметил, что девушка все это время даже не притрагивалась к меню и оно по-прежнему лежало закрытым.
– Кристин, что ты будешь заказывать?
– Горсть винограда и минеральную воду, если можно.
Виктор Владимирович не без удивления поднял на нее взгляд и кивнул официанту. Тот записал закал в блокнотик.
– Могу предложить мороженное… – вежливо сказал официант, но Кристина отрицательно покачала головой.
– Кристин, что-то ты мало ешь, – сказал Юдин.
– Ты же знаешь, Вить, что в это время я не ем вообще. У меня все строго по графику.
После того как принесли заказ и Виктор Владимирович принялся кушать пасту с соусом и морепродукты, Веерская с равнодушием взглянула на свои часики. Еще сорок пять минут придется потратить на эту ресторанную канитель.
Что-ж… Ну если просто думать о чем-нибудь приятном или мысленно напевать какие-нибудь песенки, то время пролетит быстрее.
А Виктор Владимирович Юдин кушал пасту с соусом. Этот мужчина был уже не молод и уже не строен. К шестидесяти шести годам он обзавелся крупным животом, седыми висками и вторым подбородком. На подъем он был тяжел и всегда почему-то быстро уставал. Он не признавался, но Веерская догадывалась, что у него часто скачет давление и, видимо, какие-то проблемы с сахаром в крови. Она видела на фото каким он был раньше и она видит каким он стал сейчас. Если бы он был вдвое моложе, он бы мог ее привлечь, но сейчас…
– Сейчас у меня была беседа с подрядчиками, – говорил Юдин, запивая пасту глотком розового вина. – Похоже, мой последний проект заморозят.
– Какой проект?
– Офисное здание на проспекте Вернадского, – Юдин на секунду сделал недовольное лицо, но выдохнул и сунул в рот вилку с пастой. Пережевал и проглотил. – Хороший проект! Я над ним долго работал, а они замораживают.
– Почему? – спросила Веерская совсем не прикасаясь к винограду.
– Они говорят, что инвестор столкнулся с временными финансовыми проблемами! – огрызнулся Юдин. – Черт побери! Я так и знал! Говорили мне, что бы не давал проект этой фирме, а я не послушал! Надо было мне выполнять заказ «Сибнефти». Надо было!
Виктор Владимирович Юдин был известным архитектором, по чьим проектам в Москве, Петербурге и ряде других городов (в том числе в Финляндии, Литве и даже Сирии) вот уже лет тридцать строились различные сооружения.
Около года назадгосподин Юдин познакомился с Веерской и принялся за ней отчаянно ухаживать, видимо надеясь, что она выйдет за него замуж. Поначалу Кристина Веерская отвечала на его ухаживания, но очень быстро он ей разонравился и наскучил. Только, занятый своими извечными проектами Виктор Владимирович Юдин не понимал или не хотел понимать очевидного факта.
Пенза
Восемь утра, а воздух уже разогрелся как в разгар лета. Птички заливались пением и юрко перелетали с ветки на ветку. Листья деревьев активно зеленели, молодая травка задорно топорщилась из земли, просыпались вездесущие одуванчики. Этой ночью Шмюльц спал мало. Только прикорнет где-нибудь на стеллажах с готовой продукцией, как его сотовый начинал трезвонить. Это упаковщик со второй линии зван его на помощь, Шмюльц открывал глаза, произносил несколько бранных слов в адрес приготовителя смеси, слезал со стеллажей и плелся на линию. На второй линии полночи шел брак. Шла неровность на полотне, а Шмюльц никак не мог настроить давление и температуру. Вроде бы настроит все чин-чинарем, пойдет ляжет отдыхать, а упаковщик опять звонит: «Петро, иди сюда, опять неровность!» Шмюльц приходил, опять настраивал, но опять шла неровность.
Другой бы на его месте остановил линию, да и он сам бы ее остановил, если бы не срочный заказ на утро. К восьми утра на складе должно быть сто тридцать упаковок «Монако». Так потихонечку набирались недостающие упаковки: пять панелей брак – одна хорошая. В конце концов, уже под утро Шмюльц остановил вторую линию, потому что брак достигал девяносто пяти процентов. Шмюльцу пришлось перенести рулон ламината «Монако» на третью линию и гнать «Монако» уже там, ради чего пришлось пожертвовать «Папирусом», хотя на него тоже был закал из Каменки. «Папирус» пусть делает Гусеницын, который сменит Шмюльца в восемь утра. Вот только Плотник будет немного, мягко выражаясь, нервничать.
– Это все из-за Антоновского! – сказал упаковщик со второй линии Гоша Лаймонайнен и Петр Шмюльц согласно подтвердил это. – Опять намесил говно! Опять мела набухал!
– Как всегда опять в чем-то ошибся! – Шмюльц почесал левую стопу. – Он говорит, что это приказ Плотника, но Плотник знает, что есть большой заказ на утро, он не мог приказать добавлять СТОЛЬКО мела. Это косяк Антоновского. Если Плотник узнает, он его уволит к чертовой матери…
– Да пускай! – Лаймонайнен достал пачку сигарет. – Антоновский рано или поздно все равно уволят. Думаешь Плотник не узнает, что Антоновский каждую ночь обкуривается своей вонючей травой? Рано или поздно все равно уволят.
– Знаю, – Шмюльц теперь почесал правую стопу. – Только мне бы не надо, чтобы Антоновского увольняли. Пусть еще поработает хотя бы недельку. Я ж с ним по утрам в свару режусь, он же обкуренный ни хера не соображает. Я у него за месяц уже три-шестьсот отжал. Еще бы недельку и до четырех подниму, а там пусть уходит. Только бабло пусть отдаст.
– Тогда тебе придеться его отмазывать утром, – сказал Гоша Лаймонайнен. – Возьмешь косяк на себя? Не ссышь?
Если признаться честно, то Шмюльц ссал. Перед Игорем Валентиновичем Плотниковым все ссали. А с другой стороны четыре тысячи от обкуренного Антоновского больше чем пятьсот рублей (или тысяча) штрафа за большое количество бракованного «Монако». Что бы избежать и того и другого Шмюльцу надо только одно – к утру сделать заказ. На третьей линии «Монако» пошло гораздо лучше, третья линии была в лучшем состоянии и могла гнать панели даже из таких безобразных смесях какие делает Антоновский.
Утром же, когда солнышко стало не на шутку припекать, Шмюльц отдал смену Гусеницыну (сделав-таки полный заказ и вернув на третью линию рулон «Папируса»), показался на глаза Серьезному, переоделся и стал ждать Антоновского, заодно попивая чаек со смородиновым ароматизатором. Однако Антоновский задерживался у себя на смесителе, возможно даже сев играть в свару с другим работником и Шмюльц, плюнув, пошел домой. Вся ночная бригада уже разошлась по домам и потому Петр Шмюльц покинул рабочие врата в гордом одиночестве. Он зашел в «Слоненок», купил две бутылки «Короны Лайм» и оприходовал одну по пути от магазина до остановки. Сев в салон маршрутки, он стал прислушиваться к своим ощущениям – пивной напиток растекся по крови и ему стало приятно. Да еще и солнышко светило прямо в глаза, птички чирикали… Хоть и конец апреля, а все ж уже лето, мать его! Скоро он приедет дамой, ополоснется и брякнется на новый полосатый диван отсыпаться. Хорошо!
Около часа ушло на дорогу. Дорога до района Южной Поляны (совсем рядом с Пензенской Кондитерской фабрикой) была с пересадкой, по пути Шмюльц начал трезветь и быстро внедрил в себя вторую бутылочку.
При подходе к своей старой как мир четырехэтажки он подумал чуть-чуть, огляделся по сторонам (нет ли поблизости кого-нибудь знакомого) и достал свой мобильник:
– Аллё, Гульшат, привет, моя лапочка, – замурлыкал он в трубку, – Че делаешь? Ничего? Телек смотришь? Сериальчик про твоих любимых врачей? А про кого? Про шпионов? Ясно. Ну че… Это самое… Ну ты днем свободна будешь? Я приду? Ага, хорошо, тогда я сейчас покемарю немножко и к обеду к тебе. Да. Чего взять по дороге? Чего? Какого сыра? Да… Ну и винца какого-нибудь, да? Ну хорошо, жди!
Еще не закончив говорить по телефону, Шмюльц обратил внимания, что у его подъезда, к которому он подходил стоит незнакомая девушка. Он подошел к подъезду, когда сотовый был уже убран в карман.
– Здравствуйте, господин Шмюльц, – поприветствовала девушка.
– Здравствуйте.
– Я звонила вам домой вчера вечером, но мне никто не ответил и мне пришлось дожидаться вас сейчас.
– Почему вам никто не ответил? – спросил Шмюльц. – Моя супруга должна была быть дома.
– Но я так и не дозвонилась. Простите, я не представилась, – девушка быстро достала из своей сумочки визитку и протянула ее Шмюльцу. – Меня зовут Майя Козочка, я радиоведущая и журналист интернет-издания «Жизнь в Пензе».
– Да? – очумел Шмюльц. – Вы журналист…
– Я бы хотела взять у вас небольшое интервью…
– Как? Интервью?
– Да, – Майя Козочка бойко кивнула. – Я могу вам задать несколько вопросов по поводу того случая на перекрестке, когда вы стали свидетелем трагедии на перекрестке?
Интервью…
Интервью!
ИНТЕРВЬЮ!!!
Петр Степанович Шмюльц не верил своим ушам! У НЕГО БЕРУТ ИНТЕРЬВЬЮ!!!
– Да! Конечно! Вы можете взять у меня интервью! Конечно! Я готов ответить на все вопросы!
Майя Козочка улыбнулась еще милее и достала из сумочки блокнотик и ручку. Она стояла так, что Шмюльцу было видно, как на каждой страничке блокнота был написан вопрос, только какой именно он прочесть не мог. Да это и не надо было, Козочка и так задавала их вслух.
– Скажите, Петр Степанович, что вы чувствовали, когда на ваших глазах погибла Александра Ильина?
В это мгновение Шмюльц узнал имя и фамилию той несчастной погибшей. До этого она значилась в его голове как «та девчонка на дороге».
Ну Шмюльц и рассказал Майе Козочке то, что должен был чувствовать человек в его тогдашней ситуации. Страх, кошмар и при этом ответственность перед погибшей девушкой. Дескать, уж очень он хотел помочь, даже сам чуть не упал под колеса, но все же не удалось ему. Ну не удалось ему, ну не удалось. Но он очень хотел, ведь он же человек, а не железяка какая-нибудь бездушная.
Он с удовольствием поведал Козочке, как шел по перекрестку, как толпа подталкивала его перейти перекресток на красный свет светофора и как он героически не поддавался этому. Высокомерно полуприкрыв глаза, он нравоучительно поругал народ за то, что все вокруг стали жестокосердечными и бездуховными. Майя Козочка с любопытством приподняв левую бровь, строчила в своем блокнотике. Она обладала техникой скорописания и вполне успевала за Петром Степановичем.
Перевернув страницу, она задала очередной вопрос:
– Скажите, а у вас есть автомобиль?
– Нет.
– Почему?
– Э… – вот тут Шмюльц замялся.
Всю жизнь он мечтал о том, что когда-нибудь сядет за руль, но он так и не получил заветные по молодости лет права. И проблема состояла даже не в том, что у него была дейтераномалия, то-есть разновидность дальтонизма, при которой отсутствовало восприятие цветов в красном и зелёном диапазоне. То, что ему все цвета спектра представляются только оттенками коричневого, жёлтого и синего знали только жена, дочь, отчим, два окулиста и главврач призывной комиссии. До сорока лет он был уверен, что у людей с таким отклонением как у него есть ограничения в получении водительских прав и по-этому, скрипя зубами, мог только мечтать о том, как обмануть медкомиссию. В восемнадцать лет призывная комиссия военкамата отдала ему военный билет именно по этой причине, и Шмюльц думал, что и с получением водительских прав возникнет подобная история, но с точностью до наоборот. То-есть водительские права ему не светят. Из-за этого у него никогда не было автомобиля. Но несколько лет назад он познакомился с мужчиной с этим же диагнозом и при этом всю жизнь управляющим собственной «Волгой». Оказалось, что дальтоники с таким видом дальтонизма, как у Шмюльца вполне можно иметь водительские права. Обрадованный Петр Степанович за месяц проштудировал учебник, выучил дорожные знаки, разметку, все что надо и побежал в водительскую школу. И встретился там с группой молодых людей, самому старшему из которых едва исполнилось четверть века. Шмюльца захлестнула облако стеснения и робости, быть здоровым дядькой среди стайки узкогрудой молодёжи ему было стыдно и он понуро ушел домой.
Больше о водительских правах он не думал. Многое, что Петр Степанович успел выучить по учебнику постепенно выветрилось из его памяти. Прожил без машины всю жизнь, привык к этому, приспособился и решил оставить все как есть, тем более что денег на приличный автомобиль у него не было, а на развалюхе он ездить не хотел и побаивался. Вообще-то у Шмюльца было много тайн личного характера, однако дейтеранопия была чуть ли не главная, это был большой комплекс от которого он не мог избавиться. Про свое отклонение он не собирался вообще никому говорить, тем более выставлять это напоказ всем читателям интернет-издания.
– Я… Видите ли… У меня нет вдительских прав… Потому что я… Просто я не нуждаюсь в автомобиле. На дороге столько отморозков, что страшно садиться за руль и выезжать на оживленную улицу. За себя я не волнуюсь, но у меня есть семья и я опасаюсь, что какой-нибудь пьяный баран размажет меня по асфальту как голубя! Сами видите какие люди ездят по улицам, совсем без башки! Потому я предпочитаю ходить пешком, что и всем советую. Что может быть чудесней пешей прогулки!
Такой исчерпывающий ответ удовлетворил Козочку и она перевернула страничку своего блокнота:
– Вы знаете, что виновницу наезда вероятнее всего отпустят на свободу? – сказала она.
– Да? – теперь уже Шмюльц задал вопрос журналистке: – Почему это? Ведь она виновата, я подтверждал ее вину в полиции. Я был свидетелем!
– Вчера вечером я звонила в полицию, выясняла этот вопрос, – ответила Майя Козочка. – Мне ответили, что это был несчастный случай. Петр Степанович, вы помните какой был свет на светофоре на момент аварии?
– Горел красный свет!
– Вот как? – Козочка как-то запнулась и оторвалась от своего блокнотика. – А в полиции вы утверждали, что мигал желтый. И другие свидетели подтверждали, что светофор был неисправен.
– А… Ну да, мигал желтый. Да, конечно желтый. Да, я вспомнил, светофор, действительно, не работал…
– Так что сотрудники ГИБДД признали женщину-водителя не виновной. По опросам других свидетелей, погибшая девушка сама внезапно вышла перед одним автомобилем, а когда ее ударило, она упала и попала уже под другую машину.
– Я видел только как она падала. Как ее сшибла первая машина, я не видел. Это я уже говорил в полиции.
– Трагедия на перекрестке оказалась несчастным случаем и отвечать за это будет, тот кто отвечает за исправность светофора на данном участке, – сказала Майя Козочка. – Да и то, скорее всего виновника так и не будет, потому, что светофор сломался всего лишь за несколько минут до трагедии и электрики еще не успели его починить, хотя были уже в пути.
– Ну… значит вот так… – неопределенно произнес Шмюльц, просто не зная, что еще сказать на полученную от Козочки информацию. Ничего этого он пока не знал. В полиции сказали, что позвонят ему еще когда это потребуется, но сам он им не звонил и не выяснял этот вопрос. И они тоже не звонили.
– Петр Степанович, на сайте нашей интернет-газеты «Жизнь в Пензе» проводится опрос, касающейся отечественного автопрома. Ответьте, пожалуйста, вот если бы вам бесплатно дали автомобиль отечественного производства, что бы вы с ним сделали? Вы бы стали на нем ездить, либо вы продали бы его и купили бы что-то иное? Например, другой автомобиль, – Майя Козочка приготовилась выслушать ответ.
– Я бы, пожалуй, все-таки продал, – признался Шмюльц. Козочка кивнула и зафиксировала его ответ обычной галочкой. Однако Петру Степановичу этого показалось мало и он решил показать свой кругозор и добавил: – Я полагаю, что отечественный автопром существует по принципу который сформулировал еще Генри Форд: делать такие автомобили, что бы потом гораздо больше зарабатывать на продаже запчастей. Я ни знаю ни одного известного человека, который бы владел отечественным автомобилем. Все звезды ездят только на иномарках!
– Да? – Козочка опять с интересом взглянула на собеседника. – А что, вы это точно знаете? Ну, наверное, все же не все…
– Все.
– Вы так уверены?
– Уверен! Я слежу за жизнью звезд…
Шмюльц осекся…
Зачем он в этом признался? Петр Степанович пожалел о том, что сказал это. На фига?
Петр Степанович Шмюльц в эти минуты еще и не представлял, что этой фразой он круто меняет всю свою жизнь. Всю свою судьбу. И судьбы и жизни тех, кто его окружает! Хотя если бы ему об этом сказали (например, если бы ему нагадала цыганка на вокзале), он бы все равно не поверил и послал бы предсказателя в баню.
Ой, если бы он только знал, что представляют последующие события, чем они обернуться…
– Вы следите за жизнью звезд? – переспросила Майя Козочка.
– Ну да… Так… Интересуюсь… – Шмюльц понимал, что не стоит этого говорить, что он болтает лишнего, но его как будто кто-то тянул за язык. Ведь Козочка не настаивала на таких ответах, она вообще пришла сюда по другому вопросу. Шмюльц захлопнул рот, словно его кто-то ущипнул за задницу. Козочка дописала его ответ в блокнот, кивнула и уже как будто собиралась распрощаться, но вдруг сам от себя не ожидая, Шмюльц взял, да и ляпнул: – Я вообще считаю, что у публичных людей не должно быть никаких секретов от народа!
Майя Козочка и Петр Шмюльц смотрели друг на друга и он, ругая сам себя за длинный язык, ждал когда молодая журналистка спросит у него: «Ну и для чего вы мне это сказали? Мы же дискуссируем совершенно об ином!» Но молодая журналистка моргнула, прищурилась и чуть склонила голову на бок.
– Вы так считаете? – переспросила она.
– Да, это мое мнение, – ответил Шмюльц, думая, что на этом интервью и закончиться.
Но прищуренное выражение глаз Майи Козочки говорило: «Так, так, так… Ну-ка, ну-ка, ну-ка…» Она перевернула свой блокнот другой стороной и открыла последнюю страничку. Что-то сразу быстренько записала.
– То-есть, вы полагаете, что жизнь публичных людей должна быть полностью открыта для всех? – переспросила она.
– Совершенно верно. Именно так. Вся их личная жизнь должна быть публичной! – подтвердил Шмюльц.
– Да? – Козочка строчила в блокноте. – А как же запрет на вторжение в личную жизнь?
– А есть такой запрет?
– Есть, Петр Степанович. Есть такая статья в конституции.
– Ерунда! Конституция и так нарушается направо и налево. В России невозможно прожить ничего не нарушая.
– Вы что же, одобряете нарушение конституции Российской Федерации?
– Ну зачем же нарушать… – замялся Шмюльц, приглаживая усы. – Нарушать, конечно, не надо… Это нехорошо… Но я предлагаю отменить эту статью, вот и все! Она не нужна!
– Вы думаете? – журналистка была заинтересована.
– Я уверен! – откуда-то у Шмюльца появлялся энтузиазм. Козочка сама того не ожидая, подтолкнула его к такой теме, от которой у него теплела кровь. Сейчас он становился похож на революционера, борющегося за права обездоленных и нищих. Теплый солнечный май, две бутылки пивного лимонного напитка и неожиданное интервью миниатюрной журналистки с привлекательным лицом и фигурой придали его душе и телу то-ли адреналина, то-ли тестостерона. – Да, я уверен, что в конституцию необходимо внести какие-то поправки! Что бы при желании окружающих жизнь человека была афиширована на публику! – Шмюльц и слов-то таких не употреблял: «Афиширована», «Поправки в конституцию». Еще не хватало «Интронизации», «Бивалютной корзины» или «Мирового кризиса банковской ликвидности».
А Козочка продолжала строчить в блокнотик.
– Получается, вы предлагаете узаконить папарацци? – спросила она.
Петр Степанович на мгновение задумался. Что-то в его подсознании запротестовало, не давало продолжать беседу, что-то мешало ему. Реальность застыла на паузе… Странное состояние… Шмюльцу показалось, что сейчас происходит что-то глобальное и от его слов будет зависеть что… Что-то зависеть…
Он ошарашено поморгал глазами. Вот его старый кирпичный дом и вот его родной подъезд, возле которого древняя неудобная лавочка. Вот оттаявший от зимы двор, только на днях ухоженный на субботнике, во дворе соседский мальчик учился кататься на самокате. Вот деревья с молодыми липкими листочками, ель, кустик сирени, урна, ряд вкопанных автомобильных покрышек, покрашенных в радужные цвета. Жена объясняла, что вторая слева покрышка – зеленая, но ему она виделась серо-коричневой.
Перед ним стояла миниатюрная журналисточка, ждала ответа.
– Да! – Шмюльц так сильно кивнув, что у него клацнули зубы, – Я, например, не верю ни на грош, что звездам не нравятся, когда их снимают на видео или фото! На самом-то деле им это очень даже нравиться, они кайфуют от этого, они даже, наверное, испытывают оргазм! Если их снимают, значит они интересны людям! – горячился Шмюльц. – Это же им бесплатная реклама! Они же специально провоцируют журналистов за ними охотиться! Я ведь это прекрасно знаю! Весь шоу-бизнес – это тупая рубка баблосов! Так ведь? Звезды торгуют собой, а реклама – это, как известно, двигатель торговли! Музыкальные клипы, на самом-то деле никакого отношения не имеют ни к искусству, ни к музыке. Это рекламные ролики! Просто рекламные ролики! Только не шампуней и каплей для носа, а артистов! И тот артист популярней и дороже, кто больше проплатил за частоту появления клипов на музыкальных каналах и прокрутку песен на радиостанциях. Это ведь как с товаром. Так вот папарацци – это лучшие рекламщики, да еще и бесплатные!
Майя Козочка не перебивала, она сосредоточена все записывала в блокнот.
Что-то двигало его языком, мысль шла от мозгов к голосовым связкам, проходя через какой-то барьер, оступалась там, притормаживала на мгновение, но Шмюльц проталкивал ее дальше и озвучивал. Что ему мешало? Он не понимал. Какое-то странное состояние, такого он еще не испытывал… Будто его слова меняли саму судьбу, навертывали новую резьбу на болт его жизнь. И на жизни окружающих его.
– По-этому, артисты будут даже рады, если их жизнь станет видна всем на показ! – попытался закончить свою мысль мужчина максимально уверенно и вспомнил, что у него на сегодня запланировано рандеву с Гульшат Геллетдинововй. Пожалуй, сегодня, «работая» с Гульшат, он визуально представит, что потрахивает не свою старую любовницу, а вот эту миловидную сочную журналисточку Майю Козочку.
