Как же, вспомнит он… Дети были мне незнакомы, это не были мои одноклассники. По виду – средняя школа, класс седьмой. Мальчик был низкого роста, коренастый, в больших очках.
Он набрал воздуха в грудь.
– …И дрожит мир в лихорадке, и борьба кипит, и дивный возникает лад. И хором Вселенная творцу хвалу поет…
– Достаточно, спасибо, садись пять.
Его не нужно было просить дважды, он недоумевал, но вернулся на место, за первую парту. Я продолжил:
– У меня идея. Выходите парами – и читайте парами. Не спорьте, тем, кто выйдет, уже зачту.
Алхимики творят парами… Напарника – партнера – они называют партроном. У них общая система символов, общий язык, они понимают друг друга с полуслова, без слов, на расстоянии, сквозь время и пространство.
Какая глупость… Когда я вообразил однажды, что могу общаться с Рэем Брэдбери, мне стало еще тоскливей – от понимания, что если это правда, то тоскливо было и ему – когда он писал, например, свои визионерские «Марсианские хроники».
Дети читали и читали «По поводу одной токкаты Баха», я пытался вслушаться в слова, но они сливались в белый шум отрывистых звуков, без смыслов, без возможности восстановить потерянную информацию. Может, это пытка какая-то? Что я должен услышать, что я должен еще понять?
Голос девочки был другим, он отличался от предыдущих, он был знакомым. Я не смотрел на учеников, я не скрывал скуки, хмурился, кривлялся, когда они спотыкались – но тут повернул голову, чтобы разглядеть тех, кто стоял у доски.
Каштановый хвост, вздернутый нос, длинные ресницы и бледное лицо. Она стояла в профиль, она не смотрела на меня, она смотрела на портрет Рублева.
Потом она посмотрела на напарника – высокого, сутулого мальчишку с заячьей губой. Я таращился на них – потому что, увы, не мог таращиться на голос…
– …И тянется опять к отцу творенье, – говорила она, и голос был вовсе не детский, она говорила так, будто знала, о чем говорит, – и к божеству и духу рвется снова, и этой тяги полон мир всегда…
– …Она и боль, и радость, и беда, и счастье, и борьба, и вдохновенье, и храм, и песня, и любовь, и слово, – закончил за нее мальчик бубнящим баритоном.
Прозвенел звонок. Я проснулся от будильника.
8. Контракт
[Германия, Берлин, Митте][Германия, Берлин, Фридрихсвердер][Германия, Берлин, Сименсштадт]
Я отвез Норберту все свои пиджаки и образцы срезов ножниц. Я чувствовал себя полным идиотом, пытающимся собрать компромат на себя же самого – а не чтобы исключить лишние улики.
На одном из бумажных квадратов были частицы ткани кармана оставленного мной пиджака. Я думал, Норберт шутит… Я был уверен, что в кармане листок никогда не бывал без пакета.
Я жалел, что не пометил каждый – и теперь не было никакого представления, чем один квадрат отличается от другого, в какой очередности они появлялись.
На обратном пути – уже ближе к одиннадцати вечера – я, будто бы случайно, пошел ужинать в стейк-хаус неподалеку от Министерства иностранных дел, чтобы, будто бы случайно, заметить за соседним столиком двух дипломатов.
Томас Науман, начальник юридического отдела, уничтожал двойную порцию картофеля фри и усмехался, слушая Маркуса Штойбера, руководителя отдела переводов. Тот, откинувшись назад, положив локоть на спинку соседнего стула, рассказывал, как они с женой отдыхали на Ибице, щеки у него были с красными пятнами румянца от вина.
– Герр Бер! – окликнул Штойбер меня. – Тебе не скучно ужинать в одиночестве?
В одиночестве мне никогда не было скучно.
– Если вы будете говорить о работе, я отсяду подальше от вас, – ответил я.
Но я уже поднимался с места и кивнул официанту, подавая знак, что я присоединюсь к другому столику.
– Даже зубоскальство это работа, – отозвался Науман.
Я сел с торца стола – чтобы видеть их рожи и чтобы мешать официанту проходить мимо меня.
– Я как раз рассказывал, как моя жена достала всех своими ядовитыми шутками так, что даже массажистка от нее сбежала. Я завидую тебе, Мориц, ты не женат, тебе никто дома не мозолит глаза.
Чаще меня спрашивают, как я живу, если меня дома никто не ждет, а я отвечаю, что когда этого захочу, я заведу собаку.
– У тебя огромный дом с пятнадцатью комнатами, – возразил я.
– Семнадцатью.
– Тебе есть куда спрятаться.
– Все проще, – хмыкнул Науман. – Есть вторая квартира.
– В которой ты тоже не бываешь, – покачал головой я. – Не нойте, у вас есть на кого оформлять имущество и бизнесы.
– Я для этого заставил жену родить ребенка. Инвестиции в будущее.
– Сколько ему?
– Семь… восемь… или десять, – Штойбер расхохотался. – Я не помню, сколько мне лет, а ты такие вопросы задаешь.
Штойберу было сорок восемь, его сыну было десять. Я помнил все и обо всех.
– Моему пятнадцать, и он не собирается поступать в университет после окончания школы. Ведет какой-то блог и жалуется, как его права ущемляют.
– Пусть самовыражается, – пожал плечами я.
– Он тупой. Я все время жду, когда он вляпается в какую-нибудь историю.
– Весь в тебя.
– Весь в мать.
– Ты один никогда не жалуешься, – Штойбер повернулся ко мне. – Счастливчик?
– Мне просто нечего рассказывать.
– У него все по контракту, – Науман отпил пива из бокала и вытер рот салфеткой. – За закрытыми дверями.
– Ты даже никого публично не выгуливаешь, – добавил Штойбер.
Я усмехнулся.
– Я же не дипломат.
– Выкрутился.
– Я не та особь, которая должна гнездиться и плодиться.
Пока официант подавал бутылку шпетбургундера, министерские дипломаты наблюдали, как презентуют, откупоривают и наливают в бокал вино – на пробу.
В компаниях, подобных им, никто всерьез не высмеивал чужие пристрастия – потому что у каждого были специфические способы снять напряжение. Я не делился подробностями личной жизни, потому что у меня ее уже много лет не было, а когда была, она укладывалась в рамки договоренностей. Сессия, сценарий, два человека, которые понимают, что они делают – за закрытыми дверями.
От того, что у меня не было партнерши, я вовсе не переживал – и тем более не планировал никого выгуливать для вида.
Я пробовал – правда, давно. Я ходил на свидания, это было забавно – но на это нужно выделять время и ко всему подходить вдумчиво. Люди не привыкли думать…
Когда Штойбер и Науман выпили всю бутылку, а я уже заканчивал с блюдом, в кармане коротким сигналом ожил телефон.
В сообщении Норберт утверждал, что все квадраты побывали в моих пиджаках – которые я для удобства пронумеровал – и были отрезаны канцелярскими ножницами с моего рабочего стола в кабинете.
Выглядело так, словно я каждый день отрезал кусок бумаги, засовывал в карман рабочего костюма, потом клал себе на стол на видное место.
После ужина я поехал не домой, а в офис – чтобы перерыть все в кабинете и найти бумагу, если она там есть… Я был настолько взбудоражен, что не мог дождаться утра.
Офис был безжизненной декорацией фильма ужасов или видеоигры-квеста, где из-под стола может вылезти зомби, а красные диоды пожарной сигнализации в коридорах похожи на красные светящиеся в темноте глаза.
Я вытаскивал каждый ящик и лез в каждый шкаф; урны проверять было бесполезно, но я на всякий случай даже заглянул под стол, надеясь найти обрезки бумаги, ускользнувшие от пылесоса. Если бы я не был таким уставшим, я бы разбросал вещи и устроил беспорядок – потому что от досады мне хотелось расшвырять все и перевернуть кабинет вверх дном.
Я спятил. Я не мог сделать это сам и не мог забыть об этом. Я спятил. Если я поверю в это, я точно спятил.
Я уснул прямо за столом уже на рассвете, уткнувшись лицом в сложенные на столешнице руки, меня разбудила уборщица и звук включаемого в розетку пылесоса.
9. Отчет
[Германия, Берлин, Сименсштадт][Германия, Берлин, Шарлоттенбург]
Когда я уходил из офиса, навстречу мне попалась Герда – которая приходила всегда за четверть часа до начала рабочего дня. Я уже успел умыться и пригладить волосы, но вид у меня был такой, словно я всю ночь провел в клубе и теперь от похмелья не могу прийти в себя.
Я вызвал такси и поехал домой. Со стороны было похоже, что я просто отдыхаю, развалившись на заднем сиденье и уставившись в потолок – но я продолжал усиленно соображать.
Я ничего не понимал.
Я проверил даже накладные со склада с канцелярией на цветную бумагу – и две пачки, в которых могли быть черные листы, оказались новыми и не вскрывались. Я спрошу Герду о бумаге – но надо привести себя в порядок, иначе все начнут думать, что у меня едет крыша.
Нога в такси сама начинала отстукивать шестнадцатые, а когда я тянулся к двери в квартиру, чтобы засунуть ключ в замочную скважину, руки дрожали.
Еще эта дурацкая съемка вечером! Второе германское телевидение, Циммерманн и ток-шоу, где мне по сценарию нужно сперва отвечать на вопросы и разыгрывать комедию о том, какой я очаровательный, а затем подраться с плюшевым медведем – в которого нарядится какой-нибудь несчастный стажер.
Медведь скажет, что это он Мориц Бер, а я самозванец… Я не стану отрывать ему башку – потому что это не по сценарию, – а лишь поваляю его по полу. С чувством юмора у этих телевизионщиков не очень.
Я успокаивал себя тем, что ничего не происходит – и все происходит как обычно. Это чья-то офисная дурацкая шутка, мне не стоит уделять этому внимание и уж тем более не стоит вовлекать в это своих людей.
Норберт обычно мне сам никогда ничего не пишет, я с ним связывался только лично – когда посещал его в его берлоге… На этот раз он счел обстоятельства важными – потому что я до этого чересчур сильно отреагировал на нестыковки и странности.
Пиджаки я оставил у него. Три костюма – и еще один сейчас на мне… Еще нужно во что-то переодеться и взять на съемку. У меня не так много одежды, она вся одинаковая, я готов поспорить, что никто не отличит один серый костюм от другого, одну белую рубашку от другой, один узкий галстук от другого… Я отличал их не только по оттенку, но и по фактуре и по рисунку плетения ткани, по пуговицам.
Но я привык, что люди невнимательные – и злился, когда вдруг находил опровержение этому – потому что так я мог сам себя подставить своей самонадеянностью.
Я вернулся на работу посвежевшим, я даже успел позавтракать по пути, захватив в кафе навынос кофе и сэндвич. Костюм на смену в чехле я оставил в машине – потому что все равно водитель за него отвечает головой.
В середине дня я, наконец, созвонился с Вогтом – который организовывал вечеринку для Деннерляйн и партнеров в выставочном центре офиса на Потсдамской площади. У него свои цели, у меня свои – и если там будут новые лица, мне это на руку.
Я пообещал Вогту, что шепну кому надо о предстоящем мероприятии – и к нему придут те, кто предложат свою помощь и содействие – потому что в числе гостей и логотипов спонсоров будут имена конкурентов.
Я подозревал, что подобный трюк проделывали и со мной – но всегда есть риски, а выбирать приходится меньшее из зол. Приятельские отношения с конкурентами – в состязательном спорте – позволяют заметить отклонения от курса и подглядеть полезные приемчики.
Когда-то мне все было интересно… Сейчас мне было тошно от скуки.
Впрочем, тошно мне от голода и от третьей подряд порции американо из офисной кофемашины. Я намеренно не поднимал взгляда на сотрудников от бумаг, когда читал что-то на ходу, уткнув нос в кружку.
Я пытался занять мысли работой, я хотел переделать все, что я откладывал за неделю, бегая как белка в колесе по цирковым аренам и показываясь на глаза, где нужно быть на виду.
Иногда день пролетал мимо так, что я не успевал оглянуться – потому что мне, помимо всей этой клоунады, нужно было регулярно отвечать в соцсетях, что-то комментировать и не забывать выкладывать что-нибудь умное – или не очень.
Я не писал контент-план и не продумывал заранее – потому что на это тоже бы требовалось время. Я просто в определенный момент ловил мгновение тишины и выдавал то, что актуально – случайный факт про фармацевтику, совет про бизнес или воспоминание.
– Ты тупой?! – возмущался Кох в диалоге с кем-то по телефону. – Не будет быстро! Не может быть быстро! Сложность – эн в кубе! В кубе!
Он ненадолго замолчал, но затем вновь завопил:
– Не я сказал, математика так сказала! Оценка сложности так сказала! Представь, что тебе надо покрасить пол, потолок и стены у комнаты метр на метр на метр! Мне плевать, что таких комнат не бывает – представь!..
Примеры Коха всегда были оторванными от реальности – но мне было жаль, что его никто не понимает, кроме меня. Если ширина, длина и высота комнаты будет не метр на метр на метр, а десять на десять на десять, красить придется очень долго…
– Герр Бер!
Я уже шел по коридору к лифтам, направляясь на выход, но меня окликнули. То, что голос незнакомый, я просто принял к сведению – потому что мыслями я был уже не в офисе.
Я обернулся, и на моей физиономии по обыкновению была дежурная улыбка.
Девушка, с короткой стрижкой, широкими плечами, как у пловцов или баскетболисток, с узкой талией и бедрами. Рукава рубашки плотно облегают рельеф мышц, деловой стиль одежды на ней смотрелся гротескно.
– Извините, что отвлекаю, – начала она. – Мне сказали обратиться напрямую к вам, потому что вы разбираетесь лучше.
Я молчал и смотрел на нее. В руках папка, на шее – лента ланъярда с бейджем, но имя с расстояния, разделявшего нас, я прочесть не мог. За нами украдкой наблюдал местный террариум – они подослали ее ко мне специально?
Она кто-то из новых сотрудников – анкеты с отзывами о первых рабочих днях которых я так и не прочел.
– Я разбираюсь лучше – в чем?
– Оптимизационный метод доктора Коха.
– Доктор Кох у себя в кабинете, он не злой, он просто умный. Спросите у него.
– У меня нет вопросов, я… Я все описала в отчете. Он работает быстро на проде… на производстве потому что его реализовали неверно. То есть верно – но эвристика оказалась не та…
Я уже пятился и поджимал губы в грустной улыбке, она шагала за мной.
– …то есть та, но немного измененная – потому что генератор псевдослучайных чисел генерирует всего лишь псевдослучайные числа, а не настоящие случайные, и…
– Давайте.
Я оборвал ее на полуслове, протянул руку – и папка легла мне в ладонь.
– Я отправлю вам копии на почту, – продолжала девушка. – Если нужно. Я не отправляла, потому что по иерархии все должно решаться на уровне верхнего звена подсистемы, а то, что я обратилась к вам нарушает регламент – и поток информации будет…
– Я прочту. Как вас зовут?
– Дороти… – она спохватилась. – Дороти Мэллори. Системный аналитик.
– Спасибо, фрау Мэллори.
Я успел нажать на кнопку лифта, и кабина тотчас отворилась. Я отвернулся и зашел в лифт, я ощущал на себе взгляд, но я об этом уже не думал – потому что мой оптимизационный алгоритм определил, что про отчет следует на время забыть.
Кох не ошибается, а вот разработчики или инженеры могут. Но Кох все перепроверяет за всеми – и в производство запустить метод с ошибкой они не могли. Козни офисного планктона меня вовсе не касаются, ей – желавшей отличиться и выслужиться – позволили проявить инициативу и отправили мимо руководителя аналитиков ко мне – потому что думали, я над ней посмеюсь и отправлю обратно – с ее отчетом и инициативой.
Я оставил папку на заднем сиденье автомобиля и даже не открыл.
10. Система
[Германия, Берлин, Сименсштадт]
– Фрау Мэллори.
Дороти Мэллори обернулась, только когда я окликнул ее – пусть и прекрасно поняла по реакции коллег, что я зашел в часть опенспейса системных аналитиков не просто так.
Я качнул подбородком в сторону коридора, она поднялась с места – быстро, бесшумно, без типичного скрежета ножек офисного стула по ковролину.
В руках у меня была папка. Я прочел ее на следующий день – лишь потому что чуть не сел на нее в машине. Я сперва посмотрел внутрь лишь из любопытства – и от скуки – и сперва не поверил своим глазам.
– Кто-то еще, кроме вас, видел отчет?
– Удо Мюллер и Лени Гротеволь. Гротеволь видела частично. Откуда я брала данные, я указала, другие…
Мюллер – руководитель группы аналитиков, Гротеволь – коллега Мэллори. Источники – техническая документация, референсы и инструкции самого Коха, который все дотошно пишет и выкладывает в базу знаний, а также экспертиза инженеров и технологов; с первого взгляда картина непротиворечивая – но показатели поплыли в лучшую сторону не из-за нашего успеха, и Мэллори это доказала.
– Я понял. Что Мюллер сказал?
– Сказал, что… что это бред.
– Если этот бред правда, – я сделал движение папкой вверх-вниз на уровне груди, а девушка следила взглядом за моей рукой, – то доктор Кох поседеет.
– На последней странице предло…
– Я видел. Предложения по исправлению. Игры. С природой.
Я говорил тихо – так, чтобы слышала только она. Она смотрела на меня, не отводя глаз, я переводил взгляд с нее на фикус за ее спиной и обратно – потому что мотал головой и изображал недоумение.
Я и впрямь был в недоумении – и негодовал, как такое могло произойти. Если она права, то уволить нужно всех, кто с ней не соглашался.
Проблема была в том, что она, судя по всему, та еще зануда – и просто так не отстанет. Если я не стану афишировать отчет и замну дело, она вытрахает всем мозги.
К сожалению, я не мог гарантировать, что она не такая наивная и прекрасно понимает, как на самом деле делаются дела.
Об успехе говорят всем, о неудаче молчат.
– Для того чтобы исправить последствия того, что указано в отчете, – говорил я, – нужно будет остановить непрерывный процесс производства. На переезд на новый метод ушло время – столько же понадобится, чтобы откатиться – но еще больше на подготовку к откату. В текущем положении вещей…
У нее на лице все написано. Вот теперь она все прекрасно поняла. Сейчас я ей объясню, что ее отчет – это гипотеза, а процедура проверки ее гипотезы затратна, поэтому нужно проводить комиссию и оценку, и никому это не понравится, следовательно, лучше бы она этот отчет не приносила и занималась своими прямыми обязанностями.
– Чтобы привести в движение всю систему, нужно воздействовать на каждый элемент системы. Подобранные простые числа в алгоритме определяют каждое звено цепочки, алгоритм угадывания и эвристика работают – то есть выполняют свою функцию по составлению априорного знания…
Я могу быть убедительным, когда хочу. Сейчас я не очень хотел – потому что я злился – на себя самого, на Кохову тупость, на мое слепое доверие к отлаженным процессам.
Я открыл папку на случайной странице, папка была лишь реквизитом, я продолжал что-то говорить – а Мэллори слушала меня, как завороженная.
Из папки выпал белый квадратный листок.
Белый.
У меня под рубашкой на руках волосы встали дыбом. Меня не выдало только самообладание – и приклеенная на лицо улыбка.
Мэллори наклонилась и подняла листок. Потом она протянула его мне.
– Что это? – спросил я.
– Я думала, это ваше.
– Да, конечно, – я забрал квадрат из ее пальцев и сунул между листами папки. – Закладка.
Я был готов поклясться, белого листка внутри папки не было – потому что я пересмотрел каждый лист и каждую чертову строчку.
Я вдруг понял, что забыл, на чем остановился. Мысли путались. Проклятый белый квадрат!
Почему белый?!
Нет, это просто бумага для заметок, никакое это не послание с предупреждением для инопланетянина…
– Какое же иногда проклятье быть дотошным занудой, – вздохнул я. – Если на всем острове пропадет свет, виноваты будем мы с вами. Я отдам Коху папку. Вы отчет никому не показываете.
Я проверил: задачи на отчет и исследование на нее не заводилось. То, что идет в обход должностных обязанностей, не только не фиксируется, но и не поощряется – даже если трудоголики или привыкшие выслуживаться карьеристы готовы работать за десятерых.
Я не в счет, я даже не человек…
Дороти Мэллори просияла. Я хотел сделать вид, что ничего не обещаю – но она отреагировала так, словно я уже отладил производство, случилось чудо, наступил мир во всем мире – и для этого даже не понадобилась тележка с мороженым.
Я ушел в кабинет – чтобы сперва вынуть листок и положить его в пакет – и только потом засунуть в карман пиджака. Образцы отпечатков Мэллори я отдам с обложки папки – и так Норберт исключит их.
Если водитель трогал папку, я возьму и его отпечатки… Кофейный стаканчик подойдет.
Я еще успею заехать к Норберту и отвезти ему новые улики – чтобы потом поехать на матч чемпионата Буденслиги в Олимпийский стадион на западе Берлина, состязание Герты и Боруссии – и обязательно выложить с трибуны селфи с кем-нибудь из известных болельщиков Герты.
Ходить на футбольные матчи я терпеть не мог и предпочитал игры другого порядка – но меня об этом никто не спрашивал.
Я поймал себя на сожалении, что не смогу остаться на драку фанатов, если таковая произойдет – потому что мне очень хотелось кого-нибудь искалечить.
11. Завод
[Германия, Берлин, Сименсштадт][Германия, Берлин, Кройцберг]
Кох был своевольным упрямцем, но он не был идиотом.
Однако у него, к сожалению, отсутствовали предпринимательские навыки, а чувство научной справедливости, наоборот, было очень сильно развито.
Я даже пожалел, что отдал ему отчет Мэллори, предварительно перешитый в другую папку.
Папка теперь была красная, Кох размахивал ей, даже один раз намеревался кинуть в меня.
– Ненавижу людей! – ворчал он, топчась на месте в своем кабинете. – Люблю роботов! Хорошо, что Винер не дожил до наших дней и не видит этот позор!
Отец кибернетики стал кумиром Ульриха Коха – как и Дональд Кнут с его многотомником алгоритмов, признанным одной из лучших монографий XX столетия. Химия – как теоретическая, так и прикладная – ему уже, видимо, неинтересна.
– Система функционирует на уровне своего самого слабого звена!
– Тупые бараны, – поддакивал я ему. – Предлагаю ничего не делать.
– С ума сошел!
– Ты это совету директоров скажи. И менеджеру, который ведет проект. И пиарщикам, которые всем рассказывают про чудесный эвристический алгоритм доктора Коха.
– И скажу.
– Сколько уйдет времени на исправление? Месяц? Два?
– Неделя. Ну, может, две.
– Проектная документация, согласование, тестирование, мониторинг…
– Я все сделаю! – возразил Кох. – Сам. Без посторонних.
– Строитель заводов! Ты уже скоро перестанешь различать день и ночь, меня от компьютера не отличишь. У тебя одна жизнь, один мозг, пусть и гениальный, ты за эти полгода постарел лет на пять!
С кем я спорю… Осел. Кох, и правда, уже, кажется, есть перестал нормально – а спал он и до этого не очень. Он сделает все за две недели – без чьей-то помощи – я не сомневался в нем, но меня настораживал сам факт.
Люди – и паранойя, что если люди несовершенны и совершают ошибки, то они непременно все испортят…
Как назло сегодня было совещание с верхушкой Глокнер, как назло Кох не избежал необходимости присутствия – потому что он все равно лучше меня бы все рассказал. Им не нужно понимать детали, им нужно знать, что все настолько сложно, что популяризаторы это по-прежнему донести не могут.
– Не вздумай его увольнять, – сказал Кох, потряхивая папкой.
Он имел в виду аналитика.
– Учту твои пожелания.
– Уйди с глаз моих.
– Встреча через пятнадцать минут.
– Уйди, Бер.
Я ушел, потому что знал, что с ним спорить бесполезно. Как будто я виноват, в самом деле! Если он не явится на совещание с Глокнер – которое проходило в нашем офисе на берегу Берлинско-Шпандауского судоходного канала, – мне придется рассказывать небылицы и всех развлекать.
Кажется, я заразился от Коха этой раздражительностью, меня в последнее время все вокруг начало злить. Еще и кошмары какие-то снятся, с черными кляксами, стекающими по стенам, с черными лужами, и лицо у меня будто бы измазано в этой черной жиже и сползает вниз, оставляя вместо себя голый череп.
Норберт сказал, что не нашел следов ни одного из прежних костюмов на белом листе – зато тот костюм, который провисел в чехле в машине, в котором я был на съемке на телевидении, совпал.
И кто еще из нас сошел с ума…
Кох пришел на встречу, пусть и зашел в переговорную последним. Он был уже спокоен – и почти час сидел молча, уставившись в одну точку или скучающе водя взглядом по потолку – как будто видел летающую туда-сюда муху.
Когда он заговорил, я закрыл лицо рукой, облокотившись на стол. Я поймал себя на мысли, что я хочу, чтобы все это пропало пропадом, провалилось в преисподнюю, в разверзшуюся землю прямо к дьяволу – и плевать, что ни дьявола, ни бога не существует, и их, как и все на свете, выдумали несовершенные люди.
В ночном клубе Унтертаге было людно, запахи и звуки смешались в один коктейль, я пускал кальянный дым и пил торфяной виски. Я не мог расслабиться, я не мог даже возбудиться как следует – потому что мысли постоянно возвращались к одной нерешенной проблеме.
Математики ищут доказательство Великой теореме Ферма, я ищу того, кто подсовывает мне квадраты бумаги…
Я был не из тех, кто ищет приключений или саботирует себя, чтобы жилось неспокойно. Я выстраивал системы, настраивал механизмы; рычаги, шестеренки и лопасти вращались по моей команде, меня возбуждал порядок, который не разрушить даже хаосом, недетерминированными флуктуациями, карманами информации в стремящейся к информационной смерти высокоэнтропийной вселенной.
Люди, машины, мои системы – временное отклонение от курса, мы лишь случайность, длящаяся не более мгновения – и потому неустойчивы и конечны. Упорядочивание хаоса – вопреки определению – всего лишь жалкие попытки играть против природы, самого вечного и мудрого игрока, еще больший хаос и отклонение от нормы.
Природа не дьявол, природа не изменит своих намерений и не скрывает тактики, если видит, что игрок начинает узнавать больше – если природа вообще может видеть… Природа слепа – и ей нет дела до наших личностей, до наших мыслей и чувств, для природы мы лишь набор вероятностных характеристик, распределенных по закономерности, которая такая же вечная, как и движение к тепловой смерти.
Когда я видел представление на сцене, я невольно представлял себя на месте артиста – подвешенного на тросах, с карабинами под кожей, раскачивающегося, отстраненного, в тот момент находящегося на другой планете, там, где нет ни шума, ни дыма, ни боли, ни страха.
Я впервые попал в андеграунд клубной жизни Берлина, когда мне было тридцать – почти сразу после переезда. Я не видел подобного раньше, меня переклинило мгновенно, окончательно и бесповоротно. Все, что я знал о контроле, было ничем по сравнению с этим… БДСМ и гротеск сценического искусства представления боли в ее естественной красоте.
Смотреть, как кого-то порют или поливают горячим воском, мне было скучно; мне нравилось подвешивание, шибари, плей-пирсинг и что-то, где можно было испытать эти мурашки от эмпатийного переживания боли, быть отдающей стороной, быть тем, кто причиняет боль, но лишь столько, сколько того требуется.
Я сперва только наблюдал. Я не называл это трусостью, я никак это не называл, я рассуждал, что если мне не нужно заходить в это полностью, становиться частью культуры БДСМ, частью темы, то пусть будет так.
Потом я понял, что наблюдать мне уже недостаточно. Дрочить на то, как кому-то причиняют боль… То, чего мне хотелось, было на порядок выше физиологической разрядки, ощущения контроля и власти.
Я хотел весь мир. Мне было мало… Спортивный интерес, любопытство и русло, куда направить свой гнев и неудовлетворенные желания, ремесло, в котором можно развить мастерство.
