Я прекрасно понимал Коха в одержимости строить свои заводы. Я научился всему, за чем наблюдал в клубах, я делал это так, словно занимался этим всю жизнь – но мне было достаточно одного раза, чтобы поставить галочку и перейти к следующей записи в списке.
Ни одна партнерша так и не догадалась, что то, что я делал, было в первый и в последний раз. Мне сразу становилось неинтересно…
Возможно, это были не те партнерши. Возможно, я заранее относился к ним, как к мясу, несмотря на то что я тщательно их выбирал, вел все в слиянии с самого начала и до конца.
Я предполагал, что это уже не кинк, а настоящий фетиш и перверсия, которая с годами только прогрессирует – и если бы секс в моей жизни играл большую роль, я бы давно сошел с ума от невозможности выдрочиться.
Бить людей было чем-то похожим. Смотреть, как кого-то калечат – тоже. Такое же возбуждение, мурашки, пересохшие губы или наоборот слюна, заполняющая рот; когда перехватывает дыхание и когда сердце стучит в желудке, разгоняя кровь.
Но теперь даже это меня не спасает. Лучше я просто сегодня напьюсь – и подрочу дома, если не забуду.
Мысли не путались, даже когда я был в говно. Я смотрел в потолок, я полулежал на диване, запрокинув голову, я не смотрел на сцену. Я не чувствовал тела, я хотел, чтобы так было всегда, и я, наконец, смог отделить сознание от биологической машины, в которое оно заключено.
У меня была эрекция, мне было почему-то смешно, я ждал, когда диджей сменит микс, я знал заранее все его паттерны и все треки, из которых он собирает музыку за пультом.
В кармане пиджака завибрировал телефон. В руке был рокс с виски, я вдруг подумал, что было бы забавно пролить виски себе на костюм, но я лишь залпом выпил все, что оставалось в стакане.
Глаза защипало.
– Слушаю.
Я поставил рокс на стол, потянулся за шлангом кальяна, я закашлялся, но не от дыма.
Предчувствие ударило по пояснице – по почкам – фантомной болью.
– Надо встретиться, срочно, – сказал голос в трубке. – У нас тут проблема.
– Мертвая или живая?
Голос я узнал, голос был моего человека, который вел долю нелегального оборота фармацевтической продукции всего города. Мы познакомились чуть меньше десяти лет назад – когда нам нужно было помещение под Бер-и-Кох, на окраине Берлина, и мы арендовали подвал в промзоне Лихтенберга.
– Зависит от того, насколько быстро ты приедешь.
Я поморщился.
– Как же я тебя ненавижу, – ответил я и положил трубку.
Победить черный рынок нельзя, можно только сделать часть его видимой – и ограничить рост. Я не носил розовых очков, я прекрасно понимал, что придется влезть в канаву с дерьмом – и от меня лишь зависело, насколько прочные и удобные на мне резиновые сапоги и перчатки.
Если новости плохие, то я сегодня кого-нибудь обязательно подвешу – на промышленном крюке в ангаре.
12. Блеф
[Германия, Берлин, Руммельсбург]
То, что за мной был хвост, я понял, еще когда отъезжал от подземной парковки, где я оставлял запасной автомобиль. На этот раз машина преследователя была уже другая – но паттерн то появляющихся, то исчезающих позади фар я за годы выучил хорошо.
Мне везло, что чаще это оказывались частные детективы – которые копали не под меня, а под тех, с кем я пересекался – по работе и по личным делам, которые на самом деле тоже были работой.
На границе Лихтенберга хвост отстал, к промзоне я подъезжал уже в одиночестве. В небе была полная луна, заглядывающая в слепые окна темного комплекса, я громко хлопнул дверью, и эхо разнеслось по площадке, отражаясь от забора и ворот.
Машину я решил оставить снаружи. Калитка была незаперта – меня ждали.
Сторожевая собака в будке – огромная овчарка – нервно затопталась на месте, цепь зазвенела. Какой смысл сажать сторожевую собаку на цепь, если вторженец просто пройдет мимо?
Впрочем, при желании собака оторвет цепь или побежит за мной вслед, волоча за собой будку.
Проверять я не стану – только если на ком-то.
Я шел по полуосвещенным коридорам почти вслепую, я уже был трезв, пусть и вонял виски и кальяном, я миновал два цеха, сократил путь через мостик над помещением, где трудились – точь-в-точь как на нашем производстве – работники ночной смены фармацевтического предприятия, – спустился в подвалы, настоящий подземный городок.
В промзоне по-прежнему можно было снять помещение – под склад, репетиционную базу, подпольную лабораторию или мастерскую по пошиву одежды, – однако в большую часть подвалов доступа посторонним не было, граффити, некогда украшавшие стены, замазали серой краской. Для непосвященных цех теперь считался заброшенным.
Раньше все было проще.
– Что у вас случилось? – без приветствия бросил я.
Из-за поворота вышел Дитрих Фогель. В носу у него был ватный тампон.
– Я у тебя хотел спросить, – так же недовольно отозвался он.
Фогель засунул руку за пазуху, достал оттуда конверт и отдал его мне. Когда я доставал бумагу, в пояснице вновь заныло – от того, что вдалеке, фантомным эхом, сквозь множество стен и переходов, раздался отголосок собачьего лая.
Список контрагентов – заверенный нотариусом документ, составленный в трех экземплярах, с пометкой, что одна копия должна быть направлена в прокуратуру в случае смерти составителя.
– Дай зажигалку, – сказал я.
Пока я засовывал документ обратно в конверт, Фогель рылся в карманах.
– Ты больной, – скривился он.
– У него ничего нет.
– Бек убьет нас.
– Как и Бюхнер. Это блеф.
– Может, ты тоже с ним в сговоре.
– Закрой пасть.
Я отобрал у него зажигалку и щелкнул затвором. Бумага не сразу загорелась, бумага была плотной, запах гари и дыма был неприятным… Жечь что-то в подвале без хорошей вентиляции – плохая идея.
– А если…
– Не если, – оборвал его я. – Кто еще видел письмо?
– Бюхнер. И Бек. И Краус. И…
– Ясно.
– Чего тебе ясно?
Конверт уже полыхал в моей руке, пальцам было горячо, пламя было вертикальное, какое-то неправдоподобно яростное, оно поглощало весь кислород подземного коридора. Голова будто уже начала кружиться – от асфиксии. Фогель таращился на горящую бумагу как завороженный.
Я вдруг захотел поджечь этот несчастный ангар вместе со всеми, кто внутри.
– Ты ничего не видел, они тоже ничего не видели, – заявил я. – Всего три имени – включая прокурора. Не заставляй меня тебе объяснять.
– Ты больной, – повторил он.
– Сколько времени прошло?
Фогель замялся. Если он солжет, я засуну остаток конверта – от которого у меня точно уже останется ожог – ему в глотку.
– Три дня.
– Три дня?!
Мой голос был похож на гром, Фогель вздрогнул и поморщился. Клочок бумаги выпал из руки и с шипением задымился на каменном полу.
– Три, сука, дня?!
– Не ори!
Я сделал шаг навстречу, Фогель продолжал стоять на месте. Я слышал приближение шагов, я не мог собрать картину воедино, пазл распадался – но решение нужно было принимать незамедлительно.
– Мы пробивали каждого, – начал он, – мы проверяли…
– Я помню каждого в лицо! Что тут проверять?! Каждого за все эти гребаные шесть лет! Я помню их домашние адреса и имена детей! Три дня – можно было с каждого собрать по расписке, каждого запугать, что мы сожжем их гребаные магазины! Поставщики и продавцы! Что я теперь сделаю, если вы упустили три дня?!
Зачем в документе поставлена сегодняшняя – вчерашняя – дата? Что за уловки? Я надеялся, прошло всего несколько часов…
Шантаж для меня был не страшен – была страшна реакция, непредсказуемая в своей предсказуемости, представителей рода человеческого. Они начинали метаться, они делали глупости, они тянули до последнего – а потом ждали, что я приду и решу их проблемы как по волшебству.
– Кто знает? – уже тихо и угрожающе спросил я. – Это важно.
– Я, ты, Бюхнер, Бек, Краус, Шульман.
– Еще?
– Больше никто.
– Я не понимаю.
Я сказал это сам себе. Голова уже раскалывалась, это было и похмелье, и кислородное голодание, и злость, толкающаяся болью изнутри черепной коробки в виски.
Проклятые мелкие интриги подпольного мира!
– Кто получил конверт?
– Я, – ответил Фогель.
– Беги.
Фогель меня не понял. Он возмущенно засопел.
– Беги, придурок, прямо сейчас. Это была ловушка.
Я надеялся, больше я его не увижу – потому что если увижу, он будет убит не теми, кто решил шантажировать его предприятие, а мной.
Фогель попятился, до него, наконец, дошло. Я с сожалением понял, что опять вляпался в дерьмо – и стою в нем уже по колено, доверившись недальновидным, трусливым людям, которые по какой-то неведомой причине решают судьбы, носят оружие и живут безнаказанно.
Мы побежали оба – когда услышали приближающийся топот ног.
Если его поймают, он меня сдаст. Если понадобится, я убью его сам – но другим отдавать не собираюсь.
Иногда я совсем дурак – и откуда-то просыпается что-то среднее между альтруизмом и прагматизмом. Он был полезен, он может быть полезен – если выживет – как символ того, что я умею держать дела в порядке.
Если его убьют, я буду думать, что я криворукий неумеха, который не разглядел у себя под носом кучу дерьма – и дал своему человеку в нее наступить.
Я толкнул Фогеля в коридорный поворот, к решетке лифта, сам побежал дальше, намеренно громко пытаясь открыть дверь очередного пролета подземного лабиринта.
Лестница, дверь, несколько секунд ожидания – чтобы дать преследователям приблизиться и упустить Фогеля. Потом я уже снова бегу, натыкаюсь на двоих незнакомцев, резко сворачиваю в цех, благодарю философского бога за то, что они догадались не стрелять по мне и по канистрам, выстроенным в ряд длинного помещения с полками и тележками паллет.
Интересно, они думают, что я это Фогель?
Их шестеро – нет, еще больше… Если их так много, значит, они не только за Фогелем? Но я уже не думал, я был зверем, которого преследуют охотники в лесной чаще. Облава, западня, обидная случайность тупика, в которой от пути отступления меня отделяла троица наемников.
Убивать нельзя, калечить – можно. Обезвреженный, но оставленный в живых наемник – свидетельство того, что его хозяин проиграл – и получил ответ на свой глупый поступок.
Более того, в промзоне ангара нельзя оставлять трупы, за собой придется прибирать – а это неблагодарный труд. Оставленные после себя улики или недоразумения в виде тел я считал непрофессионализмом.
Я убивал только врагов – ключевых фигур, тех, кто играет на поле принятия решений. Избавляться от их трупов было приятным ритуалом – пусть и удовлетворение после исчезало моментально.
Падать на пол под весом чужого грузного тела было больно, пропускать удары было обидно – но, увы, неизбежно. Замах, наклон, переворот, локоть, колено, слева, справа, в челюсть снизу.
Два тела хрипят и стонут, еще двое танцуют по очереди нелепый танец, отсрочивающий их проигрыш. Я не понимал, я зол или мне насрать – потому что меня тошнило, из носа текла кровь – но не потому что он был сломан.
Я удерживал кашляющую, извивающуюся тушу в захвате со спины, мне очень хотелось сжать его горло так, чтобы внутри не только булькало, но и хрустнуло.
Я обернулся на шум – потому что будто контрапунктом к нашей уже завершившейся драке в противоположном конце коридора кто-то со всей дури влетел в стену, а кому-то вывернули руку так, что хруст кости был бы слышен даже нечуткому уху.
Я стоял, открыв рот, позабыв, что руки по-прежнему с силой сжимают и душат противника. Я разнял руки, тело упало на пол.
Дороти Мэллори стояла и смотрела на меня с противоположной стороны коридора, она была контрастной фигурой, оказавшейся явно в чужой пьесе, не в своих декорациях…
Черная тень уже успела приблизиться к ней со спины. Черной тени достался один отточенный удар в солнечное сплетение. Один смертельный удар.
Я понял, что у меня эрекция, только когда наклонился, чтобы пнуть протянувшую ко мне руки тушу под ногами.
Я побежал – но не прочь, а навстречу.
Оркестр из семи сломанных, но живых тел – и один труп неудачливого придурка.
13. Дрессура
[Германия, Берлин, Руммельсбург][Германия, Берлин, Панков]
Я не запомнил, что именно я орал. Скорее всего, я орал, что так нельзя, и что она настоящая дура.
Она таращилась на меня издалека в офисе все эти дни – а я, как идиот, думал, что она всего лишь ждет, когда я – или Кох – похвалим – или уволим – ее за отчет.
Я схватил ее за локоть и потащил прочь. Она могла бы ударить и меня – но она лишь бежала со мной в ногу, на той же скорости, с тем же ритмом.
На подбородке ссадина, на обеих руках разбитые костяшки. Она бьет одновременно хорошо обеими руками…
На висках и шее у нее блестит пот, пот не едкий и смешанный с запахом чистой одежды… У нее особенного цвета глаза, желтые, как у уробороса, с ярким лимбическим кольцом и темнеющим к центру ореолом пигмента радужки.
В лунном свете все казалось ненастоящим. Меня снова начало тошнить, я злился на неуместную дурноту, я продолжал бежать к калитке, волоча за собой Мэллори.
Я отпустил ее, понял, что точно на ее предплечье останутся синяки, даже не извинился – потому что в тот момент считал, что это уместно.
Кожу руки жгло – и я сперва подумал, что от прикосновения – но это было лишь ожогом от конверта.
Калитка была заперта, пес на нас никак не отреагировал, он сидел и смотрел, склонив голову набок.
Я полез через высокий забор – из металлических пластин. Мэллори перелезла быстрее – и ловко спрыгнула так, словно делает это каждый день вместо утренней зарядки.
Я порвал костюм, пока перелезал, я приземлился на ноги, пружинисто, но ощущение было, что земля перевернулась и сделала сальто.
Машина стояла на месте; на земле – следы протектора от автомобиля Фогеля, который он ставил на территории. Я надеялся, он, все же, сбежал – иначе все это было напрасно.
– В машину, – скомандовал я.
Я не сказал ей сесть за руль, только потому что мне нужно было все проконтролировать. Если сейчас что-то еще случится, я тоже кого-нибудь убью.
Я тронулся с места прежде, чем она пристегнулась. Мы миновали два автомобиля в дорожном кармане в пятистах метрах от промзоны, я смотрел на дорогу и усиленно соображал.
Мне придется вернуться – но так, чтобы наемники уже уехали. Мне придется избавиться от трупа – потому что они труп с собой не заберут, их задача – убежать, так же как и у нас.
Мне нужно отвезти Мэллори – но куда?
– Адрес.
Это звучало, как команда «голос». Она назвала адрес, она не смотрела на меня, она так же смотрела на дорогу и дышала со мной – прерывисто – в такт.
Панков, у районного парка с памятником Юлиусу Фучику… Ехать чуть более четверти часа – если ехать быстро.
– Кто тебя послал?
– Никто. Я была одна. Герр Бер, я все объясню.
– У тебя пятнадцать минут.
Она следила за мной – от клуба точно. Если она чей-то агент, то какой-то странный – потому что так изображать небезразличие, стараясь изобразить безразличие, просто невозможно.
– У вас кровь из носа течет.
– Фрау Мэллори.
Я повернул голову в ее сторону, я улыбнулся – насколько позволяло лицо. Мне нельзя, чтобы лицо было побито, лицом я торгую…
Кровь шла, потому что воздух в помещении был сухой, а давление высокое… Мне не двадцать лет. Иногда я об этом забываю.
– Я хотела помочь. Я не интересуюсь вашими делами, я просто заметила, что у вас проблемы.
– Заметили, – хмыкнул я.
– Я не хотела ничего испортить, мне жаль, я за все отвечу, я все сделаю, как вы скажете. Я шла за вами, потому что я знала, что вас там поджидают.
– Кто?
– Я не знала кто, я видела, что к территории подъехали машины, и туда вошли люди – не ваши люди.
– И ты знаешь, кто мои?
– Я уже выучила, с кем вы общаетесь.
– Как давно ты за мной следишь?
– Я не слежу. Я просто… хожу за вами.
– Это одно и то же.
– Я не собиралась вмешиваться, я не хотела сделать хуже. Я принимала решение в соответствии с обстоятельствами, оценка рисков показала…
– Оценка рисков.
– Что угодно, герр Бер. Я докажу, что я всего лишь хотела помочь. Я хочу быть полезной.
– Если ты следила за мной, то ты знаешь, что означает «что угодно».
– Да, герр Бер.
Я рассмеялся. Глухо, сдавленно, так, что заболело горло. Она просто ненормальная, она делает это из любопытства – потому что может.
Я тоже так делал – но быстро перестал, потому что это неблагодарное дело. Мне важен результат, доказывать себе самому становится все сложнее – потому что радость от достижения выставленной планки обратно пропорционально высоте прыжка.
Машина притормозила на светофоре, дорога была пустая, красный свет бил в лицо, раскрашивал салон, отражался от черного капота внедорожника. Я молчал.
– Пожалуйста, не прогоняйте меня, герр Бер. Я вам еще пригожусь.
Есть русская народная сказка – про Ивана-царевича и серого волка. Волк сожрал у протагониста коня, волк повинился и предложил в качестве коня себя… Волк во всем помогал – непонятно зачем.
– Тебя там не было, ты ничего не видела, сделай себе алиби. Твое счастье, если ты, действительно, не знаешь, что на самом деле происходит. Не вздумай больше ходить за мной, следить за мной, следить за кем-то еще.
Я говорил спокойно, но твердо и угрожающе. Я поверил, что она просто сумасшедшая девчонка, решившая, что играть в куклы ей скучно, и потому решила поиграть в игрушки взрослых мужчин.
Если ее убьют, это будет неправильно. Смерть по глупости – несправедливая глупость.
– Теперь скажи.
– Да, герр Бер. Я поняла, герр Бер.
Господи, что за глупая игра?! Настоящая дрессура собаки.
Все, как я люблю.
Чушь… Надо держаться от нее подальше – и отвадить ее от себя. Надо ее уволить – и в то же время надо сделать так, чтобы она была на виду.
Она кивает, она слушается – но кто ее знает, что у нее на уме.
Я не понял, почему у меня язык не повернулся ей угрожать – например, сказать, чтобы она подумала о своей семье и больше в подобные истории не лезла – иначе ее больше никто не увидит, а она больше не увидит своей семьи.
Я не стал дожидаться, пока она войдет в подъезд – я уже покидал двор многоэтажки. В ушах почему-то прозвучал звон трамвая под окнами – который будит по утрам, если окна выходят на линии путей.
Я очень хотел, чтобы сегодняшний труп, который я перевозил в багажнике, был последним.
14. Конфета
[Германия, Берлин, Сименсштадт]
С ней оказалось легко – и я не сразу понял, почему. Прямой взгляд, какая-то нечеловеческая внимательность и неиспорченная выслугой покорность… Она была похожа на солдата – и впервые я не ощущал солдата противопоставлением.
Она тоже была инопланетянином – но с другой планеты, не населенной ни роботами, ни человекоподобными существами. Как будто она воспитывалась волками – и потому была человечнее всех людей.
Она решила быть моим союзником, моим телохранителем – на производстве, в офисе, в клубах? Она настоящая машина для убийства – и, к сожалению, сама это прекрасно знает. Со мной она будет убийцей – потому что еще немного, и она переступит черту, после которой ее сочтут либо слишком любопытной, либо слишком опасной. Я не хочу, чтобы ее убили – чтобы вообще ей кто-либо навредил. Что это – отеческая благосклонность? Откуда такое неравнодушие?
Если бы я не дал ей за мной пойти – следить! – она бы не оказалась там, она бы не привлекла внимание, к ней бы не подошел тот придурок, она бы не обезвредила его так, что он сдох. Я только стоял и смотрел – с раскрытым ртом, с обескураженным неверием. Мгновение – и рядом труп.
Я бы мог солгать ей, что он жив – и надо просто уходить… Я сказал ей правду – и, скорее всего, я был груб и перестарался – потому что я хотел, чтобы она больше никогда в такие истории не вляпывалась.
Она смотрит на меня так, как будто я ей нравлюсь – с одержимостью, как маньяк-сталкер, но прислушивается к каждому вдоху, присматривается к каждому жесту.
Я сказал ей не ходить за мной – она не ходила. Послушная… Но теперь она ходит за этими придурками из Министерства – и это совсем не хорошо.
Она будто бы ждет, что я к ней обращусь – и спрошу, какого дьявола она творит. Она будто бы показывает, что мои секреты останутся секретами – но не потому что я прибрал за ней, и труп одного из преследователей уже в судоходном канале.
Бизнес это кровавое ремесло, но мои делишки в заброшенном цехе на окраине города не касались работы – и она это прекрасно поняла.
– Дороти!
Я уже второй раз оборачиваюсь на зов, будто Дороти зовут меня, а не ее.
Герда зачем-то рассказывает Дороти про фермерский творог, пока та чинит ей офисный стул – а я, будто издеваясь, подхожу к столу своей ассистентки, тянусь через склонившуюся рядом девушку, чтобы взять конфету из коробки рядом с клавиатурой. Я не спрашивал, зачем Герда просит системного аналитика помогать ей с компьютером, с какой-нибудь офисной ерундой, с приложением в смартфоне…
На Дороти реагируют женщины всех возрастов – и почти всегда одинаково. Дороти для них рыцарь – который откроет дверь, подаст руку, подаст плащ, накроет зонтом, перенесет через лужу… Дороти при желании и меня на плечо закинет – и утащит.
Я сперва так и подумал – и перспектива мне не понравилась.
Дороти не поднимала головы, она разбиралась со сломанным винтом в основании сиденья стула. Я жевал конфету, стоял рядом и смотрел на ее рельефные руки, прямую спину, узкую талию и узкие бедра – и все было бы проще, если бы это была какая-нибудь офисная интрижка.
Но я не умею по-человечески. А она, я был уверен, мужскими членами интересуется в последнюю очередь. У нее есть пул задач для интеллектуальной стимуляции и целый офис женского коллектива – который, впрочем, ей тоже не интересен – потому что она почему-то заинтересовалась мной.
Герда опрыскивала из пульверизатора цветок у окна, Дороти все еще сидела под столом.
– Герда, возьми со склада новый стул, – сказал я.
– Зачем новый? Этот сейчас починим.
Я покачал головой.
– Резьба сорвана.
Я по звуку слышал, что винт регулировки уровня проскальзывает при повороте. Вес Герды не выдержит – и будет скрипеть и сползать, медленно, но регулярно.
Дороти замерла, она уже ничего не делала и молча слушала нас.
– Как ты поставила задачу?
Герда обернулась, водяная пыль на мгновение окутала сансевиерию.
– Починить стул.
– Отзови инструкцию.
– Отменить починить стул, – подыграла Герда. – Так?
Дороти посмотрела на меня и прищурилась. Ей следовало кинуть в меня стулом – потому что я еще и ухмылялся.
В кармане ожил телефон. Я даже не старался скрыть, что переменился в лице – потому что новости было две, и от обеих было ощущение, что я съел конфету из дерьма.
Я бросил фантик в урну под пристальным взглядом Дороти, все еще присевшей у стола, и вышел в коридор.
15. Фуга
[Германия, Берлин, Мариендорф][Германия, Берлин, Сименсштадт]
