Ольга едва заметно кивнула в ответ. Она тщательно планировала маршрут и выбирала интересные места для ночлега. В этом старинном доме в исторической части Альби была студия с отдельным входом, которую хозяева сдавали туристам. С любовью декорированная комната, терраса с садовой мебелью, эффектный вид на каменный Старый мост – сегодня вся эта красота ее совершенно не радовала.
Страдания жены казались Никите надуманными. Из последних сил он старался вести себя деликатно.
– Не придирайся к Шарлотте! Порадуйся лучше за Алекса, – Никита двусмысленно ухмыльнулся. – В его возрасте у парня должна быть кипучая личная жизнь. Пускай наживает опыт!
– Что мы все наживем, так это проблемы, – очнулась Ольга. – Эта девица что-то скрывает.
– Оль, это просто смешно! Подумай сама, что ей может быть нужно от Алекса кроме самого Алекса?! Что с него взять?
Никита пожал плечами и резко встал.
Свежесть реки и ароматы нагретой зелени наплывали попеременно.
В обычной жизни его жена была ироничной и одновременно покладистой – редкое сочетание в эпоху эмансипации. Но когда речь заходила о девушке сына, Никита переставал ее узнавать.
– Давай еще по бокалу, – примирительно предложил он, – и пойдем ужинать. Я голодный, а ты? Что хочешь на ужин? Золотую рыбку на гриле, кассуле из волшебных бобов или Жар-Птицу с печеными молодильными яблочками? Для Царевны-Несмеяны – все, что угодно!
– Пытаешься сменить тему?
За двадцать лет Ольга изучила его приемы, но даже она поддавалась на отвлекающие маневры Никиты. Его оружием была безоговорочная вера в себя. Он не притворялся и не использовал штампы, а всегда напропалую импровизировал. Правда, в этот раз увести разговор в сторону не удалось даже ему.
– Сама не понимаю, в чем проблема, – продолжила Ольга, не отреагировав на блестящую шутку про молодильные яблочки. – Ты прав, никакой корысти в отношении Алекса у нее быть не может. Но почему она ничего не рассказывает о себе? Они знакомы уже два года, последнее время общаются почти ежедневно, но Алекс ничего не знает о ее семье. Разве не странно?
– Странно, – с легкостью согласился Никита. – Но не настолько, чтобы паниковать. Всему можно найти логичное объяснение. Может, она из простой семьи или у нее родители-алкоголики, или еще что-нибудь в этом роде, и девочка просто стесняется. Признайся, проблема в другом! Ты ее невзлюбила еще до того, как с ней познакомилась.
На улицах вечернего Альби и над арками Старого моста зажглись фонари. Неровные желтые дорожки от них легли на поверхность воды.
Рациональных аргументов у Ольги не было.
– Ну, где твои молодильные яблочки? – сказала она, вставая. – Действительно, пора ужинать. Пойду одеваться.
«Оценила все-таки шутку», – ухмыльнулся Никита и повторил, как мантру:
– Все будет хорошо, любимая. Все будет хо-ро-шо.
Эдвард тоже готовился к ужину. Старик переложил на блюдо готовый ростбиф, тщательно накрыл фольгой, крупно нарубил овощи для салата и перелил в декантер бутылку вина.
– Пора накрывать на стол, молодой человек! – скомандовал он своему альтер эго и снова закружился по кухне, звеня приборами, тарелками и стеклом.
Первую скрипку в сервировке Деда играл лиможский фарфор – одна из немногих ценностей, переживших его вынужденный отъезд из Лантерн.
– Уезжая в Англию, я отдал свой фарфор хозяину бара на главной площади, Пьеру. Везти с собой сервиз на двадцать четыре персоны было безумием, – затуманив взор, начал в очередной раз рассказывать он. – Пьер замечательный человек! Он всегда был так добр ко мне, что, без всяких сомнений, заслуживал благодарности. Но Пьер отказался принять подарок и сказал, что сохранит сервиз для меня. Он был абсолютно уверен, что когда-нибудь я вернусь.
В этом месте в глазах старика обычно вскипали слезы.
– И он оказался прав! Я вернулся! Когда Пьер услышал, что я снова поселился в своем старом доме, он привез сервиз и оставил коробки на улице у двери. Он слушать ничего не хотел о подарке и лишь повторял: «Я сохранил его, Эдвард. Это самое малое, что я мог для тебя сделать!»
Вместе с сервизом Дед всегда ставил на стол фаянсовую корзинку для хлеба, украшенную яркими розочками. Ольга много раз хотела выбросить этот ужас, но не могла – по никому не известной причине корзинка была очень дорога старику.
– Что-то Чарли задерживается!
Алекс не сразу понял, что Дед обращался к нему. Он и сам думал о том, что Шарлотты нет слишком долго. Наконец наверху хлопнула дверь и стали слышны шаги по ступеням старинной лестницы. В нетерпении он выскочил в коридор, чтобы встретить Шарлотту, да так и застыл.
В онлайн общении и при редких встречах, а их было всего три за два года знакомства, Алекс привык видеть Шарлотту в джинсах, футболке и кедах.
Этим вечером она впервые выбрала женственный образ – легкое платье чуть выше колен и босоножки из перекрученных ремешков. Восхищенный взгляд Алекса метнулся от пальцев ног к загорелым ключицам.
– О! Какая красивая юная леди! – Дед тоже вышел из кухни навстречу Шарлотте. – Ты вовремя, Чарли! Пора садиться за стол.
– Эдвард говорит, что ты очень красивая. – Алекс обрел дар речи. – И я с ним согласен.
– Шик франсэ! – блеснул Эдвард. – Я немного говорю по-французски, все-таки живу во Франции много лет! Правда, французы меня обычно не понимают, – добавил он.
Церемонным жестом Дед пригласил Шарлотту в гостиную. Он зажег свечи в рогатом подсвечнике и разлил по бокалам вино из декантера.
С этого момента говорить Шарлотте с Алексом было не обязательно. Хватив одним духом целый бокал, Эдвард начал болтать, не заботясь о том, все ли понимают его английский.
– Прекрасное вино! Мы с твоим отцом, Алекс, купили два ящика на прошлой неделе по очень хорошей цене. Когда мы только познакомились, Никита швырялся деньгами, зато теперь стал следить за скидками в нашем супермаркете и старается делать выгодные покупки, когда подворачивается возможность. Положи салат своей девушке, Алекс, а то она так и будет грызть корочку хлеба.
– Я положу тебе салат, Шарлиз?
– Мерси.
– Ну вот, так-то лучше! Очень сладкие помидоры и латисс свежий, правда? Французы все время едят эти листья, наверное, в них есть какой-то смысл. Хотя любой миске зелени я предпочитаю кусок мяса. О-о-о! Сегодня вы узнаете, что такое великолепный английский ростбиф! Когда я жил в Англии, мне не приходилось готовить. Моя мать и тетя Агата, у которой я жил, когда учился в университете, сами вели хозяйство. У нас было не принято, чтобы мужчины дома подходили к плите. Моя бывшая жена тоже готовила, а я занимался бизнесом, очень много работал. Моя жена захотела большой дом, хотя в тот момент он был мне еще не по карману. Я купил запущенную фермерскую усадьбу, отремонтировал ее и завел домашних животных. Дочки росли на природе, жена была довольна, но мне это прибавляло хлопот. Приходилось очень далеко ездить в офис каждый день туда и обратно. Кроме того, хозяйством надо было управлять. Будь добр, принеси еще вина, Алекс.
Отработанным движением Эдвард откупорил бутылку и тут же наполнил бокалы, небрежно отодвинув декантер на свободную половину стола.
– Чи-из! – Старик наклонил голову в сторону Шарлотты и сделал пару хороших глотков. – Отличное вино! О чем я говорил? Ах да, ростбиф! Я научился готовить, когда оказался во Франции. У меня появилось свободное время, рестораны осточертели – достаточный стимул для экспериментов на кухне! Когда ко мне приезжали старшие дочери, я старался приготовить для них что-нибудь вкусное, все время пробовал новые рецепты. Потом дочери перестали меня навещать, но у меня появились друзья. Их было не слишком много, но тем выше я ценил отношения с каждым из них. Мне нравилось приглашать гостей на обед и вкусно угощать. И моей девушке тоже очень нравилось, как я готовил.
Старик опрокинул еще полбокала вина и победоносно оглядел притихшую аудиторию.
– Вы думаете, что у такого старика, как я, не может быть девушки? Молодежь! Во-первых, должен признаться, что в то время мне было на несколько лет меньше, чем теперь, а во-вторых, я и сейчас не такой уж старый. Я остался совсем один тогда, знаете ли. Жена меня предала, старшие дочери тоже, а любовь своей жизни я потерял по своей вине.
С глубоким вздохом Эдвард покачал головой, подлил еще и сделал новый глоток.
– Больше десяти лет я своими руками ремонтировал этот дом. Сам спроектировал коммуникации – я ведь отличный инженер, если хотите знать! Мне хотелось сделать интерьер французским, подходящим для средневекового дома, поэтому я просиживал целые дни в местной библиотеке.
Старик загрустил.
– Временами одиночество становилось невыносимым. Тяжелее всего было на Рождество, когда все нормальные семьи собираются вместе. Я старался позвать к себе в гости какого-нибудь одинокого бедолагу, но это не всегда получалось. Тогда мне приходилось самому класть подарки в рождественский чулок, а потом одному коротать вечер перед камином.
Шарлотта и Алекс озадаченно переглядывались через стол над пустыми тарелками. Эдвард шмыгнул носом и вдруг ворчливо спросил:
– Что вы сидите с такими скучными лицами?
– Мне очень интересно, Эдвард! – ответил Алекс. – Ты никогда раньше не рассказывал свою историю. А вот Шарлотта, боюсь, не все поняла. Я не успеваю переводить.
Старик вздохнул.
– Пожалуй, пора подавать мясо.
Сочный ростбиф удался на славу. Нарезая тонкие ломтики, Эдвард не скупился на похвалы.
– Великолепное мясо! Что скажешь, Алекс? Видишь, какого оно прекрасного цвета? Ростбиф должен быть именно таким, розовым внутри с тонкой корочкой. Вот отличный кусок специально для Чарли!
Старик сделал минутную паузу, давая место для комплиментов. И заодно отхлебнул вина.
– Очень вкусно! – от всей души похвалил Алекс, который моментально разделался с первой порцией. – Тебе нравится? – заботливо спросил он Шарлотту.
– Да, вкусно, – ответила та. – Добавь мне, пожалуйста, овощей.
– Практика – залог совершенства! – снова выступил Эдвард. – Мой первый ростбиф оказался совершенно сырым. Когда я попытался довести его до готовности, он обуглился снаружи, а внутри стал жестким, как кожаная подошва. После первой неудачи я долго не решался повторить попытку – было жалко переводить мясо на эксперименты, ведь для ростбифа каждый раз нужен хороший кусок, вы понимаете. Однажды я был в гостях у своего друга Дэна. О! Дэн отличный повар, шеф высокого класса! В то время он держал ресторан неподалеку от Ниццы. Я отдыхал на Лазурном Берегу и заехал в гости к Дэну и его жене Пат. Они всегда были рады встрече! Дэн приготовил на ужин отличный ростбиф, и я, конечно же, захотел узнать, как это ему удалось.
Алекс махнул рукой на перевод с английского на французский. Шарлотта разглядывала рисунки и гравюры на стенах. Вид у нее был отсутствующий, но Алексу показалось, что она прислушивалась к болтовне старика.
– Дэн не хотел делиться секретом, – продолжил Эдвард. – Но я был настойчив, а Дэн хорошо ко мне относился, поэтому я вернулся домой с рекомендациями по выбору мяса и подробным рецептом. Оказалось, что найти подходящую говядину здесь не так-то просто, но зато мой следующий опыт дал неплохой результат. Постепенно я отработал процесс, и ростбиф стал моим коронным блюдом. Особенно восторгались друзья-англичане, ведь ростбиф – один из символов британской кухни! Вы знаете, здесь, на юго-западе Франции немало англичан. Мои друзья Дэн и Пат тоже англичане. Кстати, вы очень скоро познакомитесь с ними, когда мы поедем в Каркассон. Твоя мама, Алекс, забронировала для нас комнаты в их маленьком пансионе.
– Знаю, – рассеянно ответил Алекс, не отводя глаз от Шарлотты.
– Каркассон?
Девушка отвлеклась от гравюры и в изумлении повернулась к Алексу.
– Кто едет в Каркассон?
В наши дни Каркассон является одним из самых посещаемых туристических объектов Франции и входит в перечень Всемирного наследия ЮНЕСКО.
Еще в XIX веке эта огромная средневековая крепость лежала в руинах. Решение о ее реконструкции было принято благодаря усилиям деятелей науки и искусства, включая писателя Проспера Мериме, который в то время был главным инспектором исторических памятников Франции.
Восстановлением Каркассона занялся основоположник направления архитектурной реставрации, французский архитектор Эжен-Эммануэль Виоле-ле-Дюк. Не имея исторических документов, позволявших достоверно воссоздать облик крепости, он вложил в проект свои представления о том, как могло выглядеть в прошлом это грандиозное сооружение с 52 башнями и двойным кольцом стен длиной около 3 километров.
Никто не знает, насколько точно «новая» крепость соответствует своему историческому прототипу. Тем не менее, Каркассон и другие, подобно ему восстановленные объекты, позволяют современному человеку почувствовать атмосферу Средневековья и подогревают интерес к этой чрезвычайно интересной эпохе.
– Мы втроем, ты, я и Эдвард, завтра уезжаем в Каркассон. Родители были там в прошлом году без меня. Мама говорит, что хотя бы один раз посмотреть стоит. Я просто не успел тебе рассказать про наш план, – радостно ответил Алекс, но его улыбка моментально стерлась, потому что в глазах Шарлотты сверкнула молния.
– Я не хочу в Каркассон! – резко сказала она. – И не собираюсь все делать так, как решит твоя мама. Я думала, мы поживем здесь, пока твои родители путешествуют. Если тебе скучно со мной, я могу вернуться в Тулузу.
– Скучно с тобой?! – изумился Алекс. – Я думал, нам будет весело путешествовать вместе. И потом, мы уедем всего на два дня, во вторник уже вернемся.
Он был не в силах предугадать ее реакцию. Раз за разом поведение подруги приводило его в замешательство.
Шарлотта не на шутку взбесилась. Она со стуком поставила бокал, встала из-за стола и произнесла вибрирующим от ярости голосом:
– Мерси, Эдвард. Ростбиф был очень вкусный. Я иду спать. Спокойной ночи.
Эдвард и Алекс сидели молча, слушая, как на лестнице звучали шаги, как наверху хлопнула дверь и щелкнул замок.
– Да, иногда девушек невозможно понять, – философски заметил Эдвард, нетрезво моргая. – Я много раз убеждался в этом.
– И что теперь делать?
Вопрос Алекса был адресован, скорее, себе. Он не рассчитывал на отеческое наставление, но Эдвард, казалось, начал готовиться к разговору.
– Принеси еще вина, пожалуйста, – сказал он, взглянув на огонь свечи сквозь пустую бутылку. – Шарлиз ушла спать, но у нас-то с тобой впереди еще долгий вечер.
– Эдвард, пожалуйста, не надо больше вина! – просительно сказал Алекс, не понимая, на какой тонкий лед наступает. – Нам обоим уже достаточно.
– Почему каждый считает своим долгом указывать, что мне делать?! – оскорбился старик. – Я не пьян! Если я хочу выпить еще пару бокалов, никто мне не запретит! Попробовал бы ты сказать что-то подобное моему дяде Джону в пятницу вечером!
Услышав про дядю Джона, Алекс понял, что дело плохо. Теперь прервать излияния старика мог только сон.
– Твоя подруга – красотка, – внезапно переключился Эдвард. – Ты, конечно, думаешь только о том, как бы оказаться сейчас в ее комнате. Зажечь свечи и все такое… Еще бы! Но тебе лучше оставить ее в покое сегодня. Она что-то скрывает, это точно, у девушек всегда есть секреты. Поверь, я большой специалист – у меня три дочери! Дай ей время, она все расскажет.
– А если не расскажет?
– Если не расскажет, выяснишь сам, – отмахнулся Дед. – Или оставишь все, как есть. Или пошлешь ее куда подальше. Какая разница? Мне надо выпить.
Он встал, чтобы пойти на кухню за новой бутылкой, но потерял равновесие, покачнулся и снова сел, чудом удержавшись на стуле.
– Что-то я устал, – смущенно пробормотал он. – Пойду, прилягу. Не убирай со стола, сам все сделаю утром.
Старик осторожно двинулся к выходу из гостиной, для страховки придерживаясь за мебель и стены.
Алекс постоял на балконе, глядя на месяц, который висел напротив него. Черепичные крыши и деревья ниже по склону холма, сады и виноградники в долине, тянувшейся до черного горизонта, были едва различимы. Только редкие фонари и свет в окнах напоминали о том, что темнота вокруг обитаема. В других обстоятельствах Алекс, возможно, задумался бы, какими красками написать этот пейзаж. Или искал бы знакомые созвездия в темном небе. Или бездумно смотрел на месяц, постепенно впадая в сладкую дрему. Однако этим вечером его мысли занимала только девушка в комнате наверху. «Оставь ее в покое сегодня». Легко сказать!
Поднимаясь по стертым ступеням, Алекс вглядывался в темный проем, где до самой крыши закручивались пролеты и галереи старинной лестницы.
«Неужели она действительно спит?»
Вот пустая спальня родителей. За следующей дверью похрапывал Эдвард. Лестничный марш. Еще один. Пол перед дверью Шарлотты подленько скрипнул. Алекс остановился, взявшись за круглую дверную ручку. Повернул. Дверь была заперта изнутри.
«Эх!.. Ну и ладно!»
Не глядя отбросив в сторону футболку и шорты, Алекс вытянулся в кровати и подложил руки под голову. Наглый месяц перебрался повыше и теперь смотрел на него через иллюминатор окна.
– Чего тебе? – с вызовом спросил Алекс. – Не волнуйся, все будет нормально.
Разочарование все еще неприятно копошилось внутри. Он отвернулся к стене и начал по-детски ковырять пальцем камень под слоем полупрозрачной краски. За этим занятием его и застал пришедший без приглашения сон.
Месяц по-прежнему смотрел в окно, но что-то с ним было не так. Алекс не успел разобраться, что именно, поскольку другие, куда более странные обстоятельства захватили его внимание.
Рядом на кровати под одной с ним простыней лежала незнакомая девушка. Ее глаза были закрыты, поза расслаблена, дыхание спокойно. Осторожно, стараясь не потревожить невесть откуда взявшуюся соседку, Алекс отодвинулся как можно дальше к стене и огляделся.
Его комната со скошенным потолком выглядела иначе, чем днем. На месте встроенного шкафа стоял сундук с обитыми металлом углами. Поверх простого деревянного стула навален ворох чужой одежды. Рядом с кроватью висело зеркало, под ним – круглый столик с пузатым кувшином, а под столиком – небольшой таз. Все эти вещи Алекс видел впервые. Лишь два круглых окна и дубовая балка на потолке с характерной продольной трещиной были ему знакомы.
В поисках объяснений он снова взглянул на месяц. Тот стал заметно полнее с момента их предыдущей встречи, а его острые рожки теперь смотрели в противоположную сторону. «Как буква «С», значит, старый месяц, убывающий. А только что был растущий, как буква «Р»» – автоматически отметил он.
В доме стояла гулкая тишина, зато снаружи шумели кроны деревьев и заходился лаем одинокий пес.
Девушка зашевелилась и приоткрыла глаза.
– Почему ты не спишь, Николя? – спросила она, улыбнувшись. – Опять кашель?
Алекс пожал плечами. Во-первых, его полное имя было Александр. Во-вторых, он и не думал кашлять. Хотя в одном девушка была права – сна не было ни в одном глазу.
– Ложись ко мне поближе, любимый, засыпай, – прошептала незнакомка, протянув к нему руку.
От этого движения простыня соскользнула с ее плеча. От неожиданности Алекс на секунду зажмурил глаза – на девушке не было ни лоскутка одежды. Однако она была молода и красива, и ее предложение звучало весьма соблазнительно. Алекс несмело протянул руку для объятия и обомлел. Его пальцы наткнулись на теплый, не оставлявший никаких сомнений, округлый живот – незнакомка была беременна.
Она улыбнулась в лунном свете.
– Малыш подрос. Скоро я уже не смогу надеть свое платье. Но ничего, новое почти готово, я буду носить его до самых родов. Надо будет только постепенно выпускать немного ткани в боках. Не убирай руку. Малышу нравится, когда ты его гладишь.
«Малыш?! Роды?!» Алекса бросило в пот. «Это все не может быть правдой! Глюки у меня, что ли?! Или, может быть, это сон?» Он вытер ладонью лоб.
– Тебе снова нехорошо, Николя? – забеспокоилась девушка. – Прости! Доктор каждый раз напоминает, что тебе нужен покой.
Она поцеловала его в плечо и отодвинулась.
– Ложись, как тебе удобно. Не можешь заснуть?
Алекс замотал головой. Какой тут сон?!
– Давай я буду тебе что-нибудь рассказывать, и ты уснешь. Ты говорил, что мой голос тебя убаюкивает. Хочешь лечь повыше? Я дам вторую подушку.
Незнакомка проворно вскочила с кровати, отбросив в сторону простыню. На цыпочках подошла к сундуку, по крышке которого были в беспорядке разбросаны банки с краской, листы бумаги, разной толщины кисти и коробки с рисовальным углем. Девушка переложила на пол творческий хлам и достала подушку из сундука. Пользуясь моментом, Алекс рассматривал ее прекрасное тело. Стройные ноги, длинная шея и красивый изгиб спины выдавали фигуру, достойную кисти художника. Она с улыбкой повернулась к Алексу, одной рукой прижимая к боку подушку, а второй обнимая аккуратный, пока еще небольшой живот.
Он впервые в жизни видел беременную женщину обнаженной и должен был признать, что интересное положение ее совершенно не портило. Удивительным было то, как незнакомка относилась к своей наготе. Она вела себя так естественно, будто ее тело никогда не знало одежды.
Подложив подушку под голову Алекса, девушка забралась на кровать и легла рядом, подперев рукой голову.
– Помнишь, как мы с тобой познакомились? – спросила она негромко и, не дожидаясь ответа, продолжила. – Я позировала русскому художнику – уж и не помню, как его звали – а ты зашел к нему в гости. Это было перед Рождеством. Шла война с Пруссией, Париж был в осаде. В город уже несколько месяцев не привозили продукты. На улицах нельзя было встретить ни кошку, ни собаку, их всех давно съели. Деревья на бульварах срубили на дрова. Ты выглядел таким замерзшим и голодным! Мы все тогда голодали и мерзли ужасно.
Предпосылки Франко-прусской войны 1870–1871 годов крылись в растущей силе Северогерманского союза, который, благодаря политическому гению и твердой руке канцлера Отто фон Бисмарка, последовательно объединял под собой германские земли. Усиление Пруссии, ставшей центром и вдохновителем союза германских государств, противоречило интересам Франции, стремившейся любыми способами ослабить воинственного соседа.
Вопреки умеренной позиции французского императора Наполеона III и прусского кайзера Вильгельма I, их правительства искали малейший повод, чтобы развязать войну и, конечно, нашли его – в политической борьбе вокруг временно вакантного престола Испании.
К началу войны, в августе 1870 года Германия располагала отлично организованной и самой мощной в Европе армией, а также современной дальнобойной артиллерией, которую производили заводы Круппа. Французы имели серьезное превосходство в легком вооружении, но в их армии царил хаос, а планы их генералитета были бесконечно далеки от реальности.
Одерживая победу за победой, уже в середине сентября прусская армия осадила Париж. Ни одна из попыток французов прорвать блокаду изнутри и снаружи не увенчалась успехом. В конце января 1871 года Париж капитулировал, в начале марта между воюющими сторонами было заключено перемирие, а в мае во Франкфурте был подписан мирный договор. Ценой мира для Франции стала потеря Эльзаса и Лотарингии, а также громадная контрибуция в размере пяти миллиардов франков.
Франко-прусская война имела чрезвычайно серьезные последствия для Европы. В сентябре 1870 года был смещен с престола последний французский монарх Наполеон III и создана Третья французская республика, просуществовавшая до 1940 года, а в январе 1871 года Отто фон Бисмарк и кайзер Вильгельм I провозгласили создание Германского рейха – государства, развязавшего в XX веке две мировые войны.
– Даже после окончания войны я до самого лета не работала обнаженной, – продолжала незнакомка, поежившись, – потому что ни в одной мастерской на Монмартре не было ни дров, ни угля. А ты жил в маленькой каморке, на собственное ателье денег не было, и тот художник предложил тебе работать вместе. Помнишь?
Алекс неопределенно кивнул. «Значит, она принимает меня за русского художника, с которым познакомилась в Париже, – понял он. – Интересно…»
Еле заметного движения головы оказалось достаточно, чтобы ее подбодрить.
– Вы были сумасшедшими! Вокруг творился кромешный ад, а вы писали свои картины. Когда ты ушел, русский рассказал о тебе немного – что ты получил пенсион от вашей Академии художеств, потому что был лучшим студентом и заслужил Большую золотую медаль. И что на эти деньги ты решил продолжить образование в Париже и приехал как раз накануне войны.
В ее голосе звучала гордость.
– Я позировала многим художникам, в том числе русским. Ты знаешь, в Париже большая русская колония, очень много студентов и людей искусства. Но тогда я впервые увидела человека, который получил Большую золотую медаль.
Она тихонько рассмеялась.
– Я понятия не имела, что это значит! Мне представлялась огромная медаль из чистого золота, и я не могла понять, как человек, который обладает таким богатством, может быть таким бедным. Теперь-то я знаю, что ваш пенсион – гроши, прожить на которые в Париже было практически невозможно, а ведь вам еще нужны были холсты и краски. Даже местные художники тогда редко продавали свои работы, что уж говорить о вас, иностранцах, которых никто не знал! Как же звали русского, который нас познакомил? Ты правда не помнишь? Странно, вы были друзьями! Он сказал мне: «Жозефина, малышка, запомни имя этого парня – Николя Воронецкий. Он обязательно станет знаменитым!»
Благодаря ее последней фразе они оба обрели имена. «Значит, ее зовут Жозефина, а меня она принимает за Николая Воронецкого. Не помню такого русского художника. Видимо, знаменитым он так и не стал, – подумал Алекс – Ладно, посмотрим, что будет дальше».
– Я постоянно думала о тебе. Какой ты, наверное, талантливый и умный, раз тебе дали Большую золотую медаль. И хорошо воспитанный. Ты разговаривал со мной так, будто я не восемнадцатилетняя девушка, которая приехала в Париж на заработки, а знатная дама – графиня или герцогиня! После первой встречи я еще несколько раз позировала тебе и твоему другу. Всегда бесплатно, только чтобы снова с тобою встретиться.
Алекс лежал на спине, изучая знакомую трещину в потолочной балке – так легче было воспринимать происходящее. Он не мог решиться не только заговорить, но даже встретиться с Жозефиной взглядом. И смотреть на ее обнаженную грудь ему по-прежнему было неловко. Он чувствовал тепло ее тела рядом, слушал тихий голос и не понимал, что делать. Не было ничего невозможного в том, чтобы обнаружить себя в постели с девушкой. Подумаешь! Но с беременной женщиной?!
«Еще чего!»
В нем бурлило негодование, однако фантастическая история совместного прошлого, которую рассказывала Жозефина, захватывала его все больше.
– Потом правительство подписало мир с Пруссией, зима закончилась. Мы с тобой встречались тайком от всех. Ты не хотел портить мою репутацию! Забавно! По правде говоря, никому не было дела до моей репутации. Помнишь, как мы пробирались в твою мансарду?
Она счастливо засмеялась, уткнувшись лбом в плечо Алекса.
– Мы с тобой специально возвращались поздно, уже в темноте, чтобы никого не встретить. Ты стучал в дверь железным кольцом, которое висело на ручке, и кричал «Откройте, пожалуйста!» Месье Густав, швейцар, дергал за шнур, который тянулся от дверной щеколды в его комнату – ему было лень вставать с кровати каждый раз, когда кто-нибудь возвращался. Ты на ощупь находил свечку, которую утром оставлял у входа, зажигал ее и мы пробирались к тебе по лестницам и коридорам. Они были такие узкие, что жильцы с трудом могли разойтись вдвоем.
Жозефина вздохнула. Она перебирала воспоминания о трудных днях, как любимые драгоценности.
– Очень важно было достаточно громко выкрикнуть свою фамилию, проходя мимо комнаты месье Густава, чтобы он знал, кто вошел! Иначе швейцар с проклятиями выскакивал в коридор и потом долго кричал на весь дом все, что думал о беспутных девицах, которые таскаются по ночам в комнаты к одиноким мужчинам.
Она замолчала. Алекс осторожно повернул голову – положив голову на согнутый локоть, другой рукой Жозефина поглаживала живот. Ее взгляд был обращен будто бы внутрь, к младенцу. В груди Алекса шевельнулось незнакомое чувство. Если он и думал о детях до нынешнего момента, то лишь в том смысле, как уберечься от их появления. Сейчас, вопреки здравому смыслу, вид этой женщины, беззвучно баюкавшей не рожденное еще дитя, пробудил в нем инстинкт, названия которому Алекс пока не знал, но ощущал как теплую, безотчетную радость.
Жозефина улыбнулась.
– Малыш шевелится!
Она снова умолкла, а затем уже совсем другим тоном сказала:
– Надеюсь, войны и революции обойдут наше дитя стороной. Не хочу, чтобы он видел то, что пришлось пережить нам – и во время войны, и в дни Коммуны, и после нее.
Провозглашение Парижской Коммуны произошло на фоне не прекращавшейся во Франции политической борьбы, которая особенно обострилась во время Франко-прусской войны. И все-таки, несмотря на революционный фон, последним толчком к восстанию послужили события чисто экономического характера.
Для обороны Парижа, осажденного прусской армией, осенью 1870 года в городе была создана Национальная гвардия. Жалованье, назначенное гвардейцам, спасало от голода десятки тысяч людей, хотя оно же создавало почву для махинаций – не все получавшие паек, действительно воевали. Чтобы облегчить участь неимущих парижан в период блокады, за государственный счет были выкуплены из ссудных касс заложенные ими личные вещи стоимостью до 15 франков и, что особенно важно, на неопределенный срок приостановлены платежи по векселям и выплата квартплаты.
После заключения временного перемирия с Пруссией в феврале 1871 года прошли выборы в национальное собрание Франции. Своими декретами новое правительство вначале сократило численность Национальной гвардии, а затем в марте 1871 года внезапно отменило отсрочку по векселям, отведя на их погашение только два дня. Тему долгов по квартплате национальное собрание вообще обошло молчанием, предоставив обнищавшим рабочим, которые уже полгода не платили за жилье, самостоятельно разбираться с домовладельцами.
Оказавшиеся в отчаянном положении парижане подняли восстание. Попытка его подавления провалилась – солдаты отказались стрелять в толпу и присоединились к восставшим. Центральный Комитет Национальной гвардии в короткие сроки провел собственные выборы и провозгласил Коммуну. Правда, спустя короткое время стало понятно, что захваченная власть не по плечу революционным лидерам. Разброд в совете Коммуны, провал в управлении городом и фатальные промахи в обороне привели ее к неизбежному краху.
Семьдесят два дня Коммуны дорого обошлись парижанам, а баррикадные бои на последней неделе утопили город в крови – противоборствующие стороны устроили чудовищную резню, взрывали и поджигали здания. Окончательно заняв столицу, правительственные войска расстреляли тысячи революционеров, многих из них – без суда.
Жозефина осторожно приподнялась и села, подложив подушку под поясницу.
– Помнишь невероятный случай с месье Ренуаром? Господь спас его, потому что он человек добрый и благородный. Когда я ему позировала, он всегда вел себя вежливо. Не так галантно, как ты, конечно, но никогда не позволял себе грязных намеков, а это уже немало!
Алекс взглянул на нее с уважением. «Ого! Ты позировала самому Ренуару?» Однако Жозефина по-своему истолковала его взгляд.
– Хочешь, расскажу снова?
Еще бы! От волнения он дважды кивнул.
– Слушай! Месье Ренуар как-то писал с натуры на берегу Сены. Это был апрель, кажется, значит, прошел уже месяц с момента провозглашения Коммуны. На улицах часто стреляли, но для таких бедняков, как мы, жизнь в Париже стала немного легче. Новое правительство приказало бесплатно вернуть из ломбардов самые необходимые вещи. Благодаря этому ты получил пальто, которое заложил в феврале, чтобы купить краски. Помнишь? Зима уже закончилась, но без пальто ты все равно мерз вечерами.
В ответ на вопросительный взгляд Алекса девушка вернула свой рассказ в первоначальное русло.
– Ну да, месье Ренуар! Так вот, он писал пейзаж на берегу Сены и не видел, что происходило вокруг. Солдаты Национальной гвардии приняли его за шпиона и схватили. Они подумали, что он делал зарисовки береговых укреплений. Месье Ренуар рассказывал после, что незнакомая женщина кричала: «В реку! Бросьте его в реку!», но солдаты не стали вершить самосуд, и потащили его в здание мэрии. К счастью для месье Ренуара, там он встретил прокурора Коммуны Рауля Риго. Только представь – оказалось, что за несколько лет до того дня месье Ренуар спас жизнь этому человеку! Рауль Риго скрывался от полиции Луи-Наполеона в лесу Фонтенбло, а месье Ренуар писал там с натуры. Он увидел измученного беглеца и не остался равнодушным. Месье Ренуар отдал Раулю Риго свою блузу художника, загримировал его с помощью красок с палитры, отвел в свой дом и несколько недель прятал.
Жозефина задумчиво покачала головой:
– В жизни все так запутанно… Месье Ренуар тогда помог человеку, который потом стал важным человеком в Коммуне и погубил немало невинных душ, зато спас от неминуемой гибели самого месье Ренуара.
Неизвестно, слышал ли историю чудесного спасения Огюста Ренуара драматург Викторьен Сарду, однако в основу пятиактной драмы «LaTosca», которую он написал для великой Сары Бернар, лег похожий сюжет. Пьеса была впервые представлена публике в 1887 году в Париже. Правда, помимо революционера и его спасителя-художника, в ней есть еще прекрасная женщина и влюбленный в нее коварный начальник полиции. И заканчивается пьеса, как положено драме, смертью главных героев.
Редкий случай – реальная жизнь оказалась более милостивой, чем перо драматурга. После удивительного спасения от революционного террора судьба подарила Огюсту Ренуару еще почти полвека творчества, позволила стать одним из организаторов и участников первой выставки импрессионистов и, в отличие от многих художников своей эпохи, снискать успех и славу при жизни. Пускай и в самом ее конце.
Поистине мировую известность сюжет «LaTosca» приобрел благодаря одноименной опере Джакомо Пуччини, премьера которой состоялась в 1900 году в Риме. Опера «Тоска» сегодня остается одним из самых популярных произведений в репертуарах лучших театров мира.
У Алекса запершило в горле, он несколько раз кашлянул, прикрывая ладонью рот.
Жозефина заволновалась:
– Опять приступ?! Возьми!
Она сунула ему в руку большой полотняный платок. Не желая волновать ее еще больше, Алекс постарался изобразить самую бодрую из улыбок. Видимо, человек, в роли которого он выступал этой ночью, был не слишком крепок здоровьем.
– Ты поправишься, Николя! – убежденно сказала женщина. – Ты непременно поправишься! Когда доктор определил, что климат Парижа губителен для твоих легких, я сразу решила, что надо ехать на юг, к маме. Ты не смотри, что она сердитая. Она хорошая женщина, просто очень волнуется за меня и за малыша. Мама почему-то уверена, что родится девочка.
Жозефина снова с любовью погладила круглый живот.
Странная ситуация затягивала Алекса все глубже. Если ему снился сон, то потрясающе достоверный. На языке вертелось много вопросов, однако он опасался, что звук его голоса развеет иллюзию – Жозефина обнаружит подмену и со скандалом выставит его вон.
– Ты сегодня такой молчаливый, – сказала она, будто угадав его мысли. – Надоела моя болтовня? Будешь спать?
– Нет, не надоела, – осмелился произнести Алекс. – Мне нравится тебя слушать. Расскажи еще что-нибудь.
Полный любви взгляд Жозефины его успокоил – подмена осталась не раскрытой. Девушка снова повернулась на бок и положила ладонь на грудь Алекса.
– Что рассказать?
– Расскажи, как ты стала натурщицей.
– Ты не помнишь? – недоверчиво спросила она.
– Не в этом дело, – уклончиво ответил Алекс. – Ты просто рассказывай, а я буду слушать.
Тепло ее руки, звук голоса, прядь темных волос, щекотавшая шею, – казалось, все так и должно было быть. Даже беременность Жозефины больше его не пугала.
– Когда мне было шестнадцать, один художник снимал комнату в этом доме, у моей матери. Я тогда ничего не знала о живописи, но мне нравилось смотреть, как он работает, нравился запах красок. Он приехал к нам ради пейзажей, уходил куда-то каждое утро, а однажды предложил мне ему позировать.
Вспоминая, Жозефина улыбнулась:
– В нашем маленьком городке все равно не нашлось бы ни одной девушки, кроме меня, которая согласилась бы лежать обнаженной перед мужчиной. Мать дала мне пощечину, когда увидела. Но я показала ей деньги, которые заплатил художник, и она успокоилась. Она только взяла с него слово, что он никому об этом не скажет. Тем летом моя жизнь изменилась. Я уехала в Париж и стала натурщицей. Без работы никогда не сидела, вот только у художников не всегда были деньги, чтобы ее оплатить. Они частенько предлагали вместо денег свои холсты, но я соглашалась редко. Что мне было делать с картинами, которые они и сами продать не могли?
