Леший шагал чуть впереди, небрежно размахивая любимой дубиной, что задевала корявые жёсткие ветви, иногда преграждающие путь. Я старался отвлечься от своей находки у корней мёртвого дерева. Но когда вам говорят не думать о птице, то вы думаете именно о ней.
– Слушай, леший, а та избушка и правда этому вашему Зайчику принадлежит?
Мой спутник обернулся и остановился, а когда я поравнялся с ним, неуверенно как-то ответил, пряча глаза:
– Ну так это, всё в лесу его… значит, и избушка его.
– И что же, он там бывает? Ночует?
Он почесал грязное пузо и пожал громадными деревянными плечами:
– Заходит иногда. А тебе что за дело? – Вдруг прищурился он.
– Да какое там дело… так, праздный интерес. Не вяжется его «Темнейшество» с таким домом. Слишком там по-человечески, что ли. Чисто, уютно, да и пироги… ха, а кто же стряпал их, кстати говоря? – Я и вправду думал об этом, отвлекшись, наконец, от сокровища в пасти.
Леший поднял довольную морду и улыбнулся жуткой, но искренней улыбкой:
– Дык я стряпал… за избушкой-то приглядываю, вот и содержу в порядке… временно там живу.
Я удивился и усмехнулся – аккуратист нашёлся, ещё и стряпней промышляет. Странная нечисть какая-то получается. И тут снова заметил почерневший ствол тонкой осины, а ведь мы и полмили не прошли. Сославшись на зверский голод, я убежал вперёд и сделал вид, что охочусь на белку, скачущую по ветвям соседнего дерева. Леший смиренно стоял в стороне, ковыряя толстым пальцем в волосатом пупке. Хоть он и не говорил вслух, но по его виду я понял: провожатый слегка обижен, что я не предлагаю участвовать в охоте. В заколдованном лесу царила скука и смертная тоска.
Под осиной ничего не обнаружилось, зато пришлось погонять бедную белку для отвода глаз. Я увлёкся и забрёл в заросли блекло-серого можжевельника. Меж сплетённых ветвей вдруг увидел горящие немигающие глаза.
«Только попробуй кинуться на меня, нечистое отродье!» – мысленно прорычал, уверенный, что это очередной соглядатай костлявого Предводителя, ведь запаха от незваного гостя я не учуял.
Леший уже отправился по моим следам, сердито сопя на весь лес.
– Ну что, ты это, закончил? – пропищал мой провожатый.
Я медленно отступил на несколько шагов и, не оборачиваясь, спросил его: «Что же твой дорогой Зайчик обещания не держит? Очередную свинью подложить мне захотел?». На секунду я отвёл взгляд от кустов, а когда посмотрел вновь – там никого уже не было.
Леший повертел лохматой головой, оглядываясь по сторонам, и поинтересовался:
– Свинью? Не, тут не водятся. Кабаны только дикие, и тех по пальцам пересчитать. Запрет на истребление, во как. А ты где его увидел?
Я усмехнулся.
– Да показалось, что в кустах застрял. Ладно, идём дальше. Скоро там выход-то уже?
– До выхода может и не так далеко, а вот покинуть лес можно только в полночь. Сам понимаешь – охранные заклятья, ведь не зря это Затерянный магический лес.
– И что же, я должен до ночи у вас куковать? Вот тебе и гостеприимство, – наигранно обиделся я, вышагивая на тропинке чуть впереди. Леший тащился следом и пояснял, словно извиняясь:
– Не мной правила придуманы, уж прости, серый. И даже не Зайчиком, он сам теперь как пленник… ой, то есть… ну это, в полночь откроются врата, не переживай. Отдохнёшь напоследок.
А вот это уже интересно. Не Зайчиком придуманы правила, говоришь? Сам он как пленник? Ох, повезло мне с попутчиком, в самом деле… но я поскорее отогнал навязчивые мысли, чтобы их никто не подслушал. Я стал внимательнее всматриваться в каждый куст и дерево, стараясь не полагаться только на нюх – видать, особая магия витала вокруг нечисти, раз я не мог загодя распознать их.
Леший понял, что сболтнул лишнего и больше не поддерживал разговор, шагал быстро и размашисто, словно хотел сбежать.
День выдался длинным, до заката было далеко, по пути я больше не видел тех горящих глаз, как и деревьев с почерневшими стволами. Удача махнула хвостом и скрылась в неизвестном направлении. Прошагав несколько миль, мы остановились на привал у крохотной узкой речки с ледяной водой. Мне пришлось потревожить лесных жителей и пообедать: с тех пор, как я стал всё помнить и контролировать в теле волка, каждая трапеза давалась с трудом. Я испытывал отвращение, совершая вынужденное убийство птиц и мелких зверей, жрал вместе со шкурой и потрохами, набивая бездонный звериный желудок, пытаясь заглушить проступающую «человеческую» тошноту.
Леший поглядывал на меня с лёгким презрением, обжаривая на прутике крупную крысу. И когда он успел развести костёр?..
– Так ты меня до полуночи караулить будешь или как? – В лоб спросил я, устраиваясь поближе к огню. Брюхо благодарно заурчало, глаза стали закрываться сами собой.
Раз мы никуда не спешим, почему бы не вздремнуть?
Путник перекидывал из огромных рук горячий прутик и облизывал запечённый деликатес.
– Ну чего вдруг караулить? – Обиделся он. – Я же по-дружески, за компанию, чтобы ты не заблудился…
– Ага, как же. Ладно, ты пока поохраняй меня, смотри там, мух отгоняй, бухти что-нибудь…
Леший отчего-то обрадовался, кивнул, оглянулся на лес, и, забыв про крысу, стал рассказывать про деревья: странная тема, но мне было всё равно.
– Когда-то давно, а кажись лет семьдесят назад, появились заросли осины в нашем лесу. Взяли и вылезли на окраине, чудно так. А я в ту пору следил за деревцами-то, изучал. Вот путник однажды забрёл туда, в самый край, и ну ломать тонкие ветви. Я налетел, отругал, хотел даже натравить волков за безобразие, а путник-то оказался перекинувшимся вурдалаком! Он-де прознал про свежие осинки и решил уничтожить, пока в силу магическую они не вошли… всем же известно, что осиновая стружка да колья из созревшей породы вредят мертвякам-кровопийцам… да не только им, конечно. Вот ведьмы черные любят деревце сие, ежели не против них действует: заклятья насылают на сонного человека, ветками осиновыми бьют в грудь, а потом силы высасывают… а вообще, против нежити хороша она, осинка-то. Сколько я их выхаживал, сколько рассаживал! Но не только осиной занимался ж я: вот, к примеру, кусты можжевельника…
Я сам не заметил, как уснул от неторопливых рассказов толстого, обросшего деревянными коростами лешего. Торчащая из уха зелёная ветка добавляла странности его облику: будто случайно застряла много лет назад, да так и осталась внутри.
Мне приснилась Лина. Из кромешной тьмы, будто откуда-то издалека, вынырнула её тонкая маленькая фигурка. Обернувшись ко мне на секунду и, приложив палец к губам, жестом пригласила следовать за ней. Я не разглядел её лицо, но почудилось, что глаза были закрыты. Не заставляя себя ждать, двинулся следом.
Лунный свет дотягивался до узкой тропинки среди корявых облетевших деревьев и колючих кустов. Из тьмы на нас смотрели тысячи пар глаз, принадлежащие далеко не ночным животным. Лина остановилась и показала на одно мёртвое, чёрное дерево справа. Ствол загорелся тёплым мерцающим светом лишь на мгновенье, но я запомнил его и даже будто учуял запах, как бы странно это не казалось. Девушка продолжила путь, ускоряя шаг. Я так хотел остановиться и прижаться к ней, пусть в шкуре волка, но почувствовать тепло любимого тела, ощутить её прикосновения… кажется, даже поскулил едва слышно. Но она резко остановилась, обернулась и крикнула так, что едва перепонки не лопнули:
– Проснись!!!
Я подскочил, ещё не очухавшись ото сна, и зарычал, озираясь в сумраке. Последнее, что я запомнил, были закрытые глаза Лины на бледном лице. Из них текла кровь.
Глава 5
Капитан навис над Линой и добрых три минуты разглядывал бледное лицо. Он хмурил брови, чесал бороду, но к девушке не прикасался. Потеряв терпение, Малика злобно прошипела, отодвигая его в сторону:
– Своих матросов вы тоже так осматриваете?
Ворожея присела на узкую кровать, обмакнула платок в чашу с водой и нежно оттёрла новые капли крови, что успели скатиться из глаз.
Лина вновь крепко спала.
– Раньше такого не было, говорите? – Тихо уточнил Сидорх, чувствуя себя глупым и бесполезным в этой ситуации.
Малика посмотрела на него исподлобья, не ответив. Подруга издала громкий стон, дёрнула рукой, но не проснулась. Она выглядела несчастной и беспомощной, сжавшейся, словно засохший цветочный бутон.
Капитан попятился, ему стало дурно: это напомнило тот злосчастный день, из-за которого он вынужден теперь служить заморскому Повелителю под присмотром услужливого пса – баталера. Но свои мысли он тотчас отогнал: ни к чему лишние расспросы привлекательной дамы, и так уже опозорился.
Кашлянув, Сидорх продолжил озвучивать очевидное:
– Сударыня, а может, это зараза такая? Ну, у слепых же, кто его знает, как там…
Ворожея отложила платочек и медленно поднялась. Она сделала шаг вперёд и упёрлась в капитана бюстом. Тот побледнел, не зная, куда деть руки от волнения. Лицо дамы выражало едва сдерживаемый гнев. Мужчина не мог оторвать взгляда – невольно залюбовался её пугающей решительностью в тот миг.
– Что вы можете знать о слепоте?! Как вы смеете говорить такое? Вы невежда и глупец!
Малика выговаривала в лицо капитана фразы, что разрывали её сердце на части. Она слишком долго была сдержанной и понимающей. Всю жизнь, полагаясь лишь на себя и свой дар, ворожея никому не позволяла даже намёком оскорблять таких же, как она – людей с недугами.
Зарождающийся интерес к Сидорху испарился, Малика смотрела в бегающие голубые глаза, не находя в них больше живого блеска и задора. Капитан попытался промямлить что-то в своё оправдание, но ворожея жестом заставила его замолчать. Она придвинулась ближе: её дыхание словно обжигало его ухо, и проговорила тихо, но доходчиво:
– Спасибо за помощь, капитан. А теперь пойдите вон…
***
Лина вынырнула из небытия, сознание захлестнуло волной новых воспоминаний, словно она только что вернулась из того странного леса. Её била дрожь. Не зная, день сейчас или ночь, девушка тихо позвала ворожею:
– Малика… ты здесь?
Подруга тотчас взяла её за руку и с выдохом проговорила:
– О, Слава Небесам, ты снова со мной.
– Да, я… мы же на корабле, верно? Сколько уже в пути?
Малика погладила бархатную щёку девушки, едва сдерживая эмоции, слёзы, старалась говорить бодро, чтобы не пугать и не расстраивать подругу. Почти сутки она провела у её постели, отказываясь от еды, трижды прогоняя капитана и других молчаливых матросов. Во сне Лина стонала, бормотала что-то неразборчивое, дёргала руками, терла закрытые глаза и несколько раз отчётливо произносила: «Маркус».
Ворожея догадывалась, что именно этот Тёмный каким-то образом устанавливает с ней связь. Но к добру ли это? Быть может, это не он вовсе, а кто-то другой пытается заманить спутанный разум в ловушку? Малика злилась на себя – дар провидения отчего-то молчал, не желая показывать будущего, пускай и самого незначительного. Без привычных сил она ощущала себя беспомощным ребёнком на распутье дорог судьбы.
– Второй день, Линок. И ты слишком долго спала, напугала меня. Ну рассказывай скорее, что происходит.
Лина внезапно вспомнила о своих кровоточащих глазах, коснулась их – на пальцах не почувствовала влаги. Малика заметила этот жест и пояснила:
– Всё в порядке, это прошло. Но объяснений пока нет, прости, дорогая. Так что ты узнала, что?
Девушка улыбнулась, но ворожее эта улыбка не понравилась.
– Я видела Маркуса. Я была с ним. Но не знаю, откуда я там взялась. Он был волком: тёмно-серый мех так странно переливался в лунном свете, глаза блестели, помню тоску… он хотел… Но постой-ка, откуда я могу знать всё это? Я ведь не вижу… И по его поведению я поняла, что он был удивлён не меньше, увидев меня. Значит, это не он «призвал» меня…
Малика прикусила губу. Так всё и начинается. Сначала ты видишь словно во сне, отрывками, не понимая половины происходящего. Затем сон забывается и остаётся лишь чувство недосказанности, лёгкой тревоги в голове. В другой раз ты видишь точнее, пытаешься разобраться. Спустя время привыкаешь к таким «снам», учишься их понимать и вдруг ловишь себя на мысли, что давно уже не спишь.
– Ты становишься Ворожеей, Провидицей, – коротко ответила она и сглотнула горький комок в горле.
***
Отогнав наваждение сна, я принюхался и огляделся: наш костёр не горел, лешего рядом не оказалось, зато шкурой чувствовал на себе чей-то взгляд. Осторожно ступая мягкими лапами, я обошёл ближайшие кусты, но никого не обнаружил. И словно вспышкой молнии меня озарила мысль: «Лина! Моя малышка была рядом, она показывала путь и то светящееся дерево…»
Но стоит ли верить тому, что видел в колдовском лесу? Однажды меня уже провела мавка. Сжав пасть до скрежета, помчался вперёд, оставляя реку и поляну далеко позади. Странно, но где же назойливый провожатый? Не думать, не вспоминать. Чувствуешь, каким запахом повеяло? Это морозец ударил, ветки и выпирающие буграми корни покрылись инеем. Сумрачный вечер слишком быстро оборачивался непроглядной ночью. Что-то нужно было сделать в полночь… откуда эта мысль? Пустой живот заурчал, появился азарт охоты.
Белка? Заяц? Мелькнула впереди серая шёрстка и пропала. Но я найду. Разорву и сожру, наполняя брюхо сытым теплом. Кровь. Без запаха. Так не бывает. Капля за каплей, иду по следу и вот уже проваливаюсь в черноту проклятой ночи.
Где желтобокая дрянь, где моя сестра, подруга? Где мачеха моя, мой приговор, судьба?
Деревья сцепились ветвями, окружили меня. Терновый куст подкрался сбоку и воткнул острые когти в тело, прямо сквозь толстенную шкуру. Смех раздался противный, будто приправленный эхом со всех сторон. Я метался, скакал по кругу, стараясь сбросить иглы куста, но добился лишь бестолкового удара о столетнее дерево. Будто разглядев через тьму, увидел чёрный ствол, и тот самый запах защекотал ноздри. Вот оно. Только не помню, зачем искал. Мне ведь нужно лишь охотиться. Ты волк. Я – волк. Всего-навсего. Может, я ещё кто-то? Какое-то имя вертится на языке. Но у волков нет имен. Есть запах.
Лина. Кто это?..
***
Малика вышла на палубу – ночной холодный воздух обжигал и заставлял думать яснее. Девушка чувствовала голод, но из упрямства и гордости отказалась от еды, накормив лишь Лину. «Глупая, – подумала она про себя. – Перед кем кривишься?» Но тут же улыбнулась, вспомнив растерянный и виноватый вид капитана.
Пока подруга пребывала в глубоком сне, ворожея не раз выслушивала сбивчивые извинения Сидорха, что бормотал рядом с каютой. Несколько раз заглядывал неприятный тип – этот высокий худой мужчина, которого капитан звал баталером. Но вскоре стало понятно, что вовсе не командующий судном посылал его. Помощник сдержанно справлялся о нуждах и уходил прочь, оставляя за порогом то поднос с кувшином воды и полотенцами, то миску с жидким супом, а ещё – крохотную вазочку с засушенными цветами. Малика переживала и злилась, не желала никого видеть и слышать.
Теперь же, когда Лина пришла в себя, и глаза подруги перестали кровоточить, открылась причина её состояния. Малике нужно было всё обдумать. Подумать о себе за эти сутки, наконец. Она не слышала, как подкрался юнец, что подглядывал за девушками в первые минуты путешествия.
Волны беспечно перекатывали шхуну из стороны в сторону, будто горошину в мешке, отчего палубу качало, заставляя людей держаться крепче. Моряки, привычные к своеволию моря, словно не реагировали на «волнения», а Малике пришлось вцепиться в борт, разглядывая тёмные неспокойные воды.
