Страница 2 из 4
Те низко поклонились и схватились за рукояти, пытаясь приподнять мое кресло. Они что, на закорках его собрались тащить?
– Погодите! – остановил их я, и те послушно встали. – Барат, покажи им, – обратился я на дорча к охраннику.
Вскоре довольные слуги весело покатили коляску, радуясь легкому поручению.
– Теперь можно идти, Олтер? – спросил гигант.
– Можно, Тумма, – кивнул я. – Идем.
Когда мы подошли к распахнутым воротам, стоящие по бокам стражники даже не посмотрели в нашу сторону. Воины, что сидели рядом с караулкой, ни на миг не прекратили свой треп.
«Тарх за такое всем бы шею намылил, – подумал я. – Гость я, может, и почетный, но торжественной встречи не наблюдаю».
Непонятно, зачем я отсылал кресло-каталку? Для чего мучился, топал на своих двоих, для кого наряжался… На кого хотел произвести впечатление? Перед воротами никого, кроме стражников, не было. Никто меня не ждал и не встречал. Хоть раба опять не прислали – и то хлеб…
«А Тумма? – насмешливо спросил я сам себя. – А Тумма – не раб, что ли?»
Впрочем, на Тумму я не обижался. Да и как можно обижаться на своего спасителя? Тумма может что угодно говорить, но без его целительского умения и чудесных навыков я бы не поднялся…
В вот своей собственной персоне я придал слишком большое значение – это точно. Нафантазировал себе, понимаешь, что имею хоть какой-то вес в местных раскладах. А как же: будущий правитель пограничной с Империей горной страны! Ну-ну… А может, такое небрежение – это тонкий расчет? Небольшое испытание?
Поживем – увидим.
– Смотри, Оли, только головой не верти… – Остах зашагал со мной рядом, шепча на дорча. – У ворот разбит фруктовый сад. Видишь? Красиво? Если повернуть налево – выйдешь к имению. У него тоже парадный вход с площади есть, но им редко пользуются. В обычные дни все ходы-выходы – через эти ворота. А если пойти направо – упремся в архив, точнее, в библиотеку.
«Эх, все время забываю, что Остах здесь вместе с дедом Эндиром ранние годы проводил… Дядька же здесь все ходы-выходы знает!.. Как же удачно сложилось у меня с Остахом!»
– Нас же прямо ведут… А там что? – так же шепотом спросил я у наставника.
– Правильно. Сейчас мы сквозь сад пройдем и свернем… – он чуть подождал, и когда сопровождающий нас Тумма повернул на перекрестке садовых дорожек, то уверенно кивнул, – направо. Ух ты, как ели-то вымахали, глянь! По плечо же мне были… Там будет казарма и особенные дома… Для богачей и таких, как ты.
– Казарма? – не понял я.
– А! – махнул рукой Остах. – Так общее жилье для школьников называют, привыкай. Кто-то когда-то сто лет назад ляпнул языком, вот и приклеилось. Теперь уж не отклеишь.
«Общежитие», – догадался я.
Вскоре увидел само то место, ради которого я здесь и оказался. Двухэтажное строение с высокой красной черепичной кровлей, длинной колоннадой с галереей арок вдоль стены, выходящее на широкую ухоженную поляну, производило впечатление строгости и уюта одновременно. Чуть в стороне виднелось уютное небольшое здание с большой, выложенной блестящей брусчаткой площадью перед ней. Вдали, за школой, виднелись еще какие-то однотипные постройки и крытая колоннада, ведущая от них прямо к школе.
Ближе к саду прятались в зелени желтые запыленные домишки для особенных учеников, к которым принадлежал и я. Одноэтажные продолговатые здания с тремя входами в каждый – для трех хозяев-квартирантов. На поляне перед ближним домом топтались знакомые рабы с моей каталкой. Увидев Тумму, один из них побежал к лекарю. Он приблизился и торопливо прошептал что-то, вытянувшись перед гигантом на носочках.
– Дом свободен, – забасил Тумма. – Выбирай комнаты по сердцу и располагайся, Оли.
Великан слегка поклонился.
– Спасибо! – поблагодарил я.
Тумма мне понравился. Бывает такое, когда к малознакомому человеку проникаешься симпатией. Как раз тот случай.
– Отдыхай, Олтер, – вновь поклонился врачеватель. – До вечера отдыхай. На ужине ждут тебя. Отдыхай, Олтер, – повторил он. – Береги силы. Вечером нужны будут.
«Это намек? Предупреждение? – подумал я. Тумма иной раз странно говорил по-имперски: начав предложение, терял по ходу приготовленные слова. – Значит, выход в свет все же состоится. Вечером».
Тумма еще раз коротко поклонился и зашагал назад. Устало вздохнув, я уселся обратно в кресло-каталку. И стоило слуг гонять туда-сюда? Только сейчас я почувствовал, как дрожат мышцы ног. Темнокожий гигант определенно прав, отдохнуть нужно обязательно!
– Где жить будем, наследник? – спросил Остах.
Я посмотрел на дом перед нами. Выстроен из пористого желтого песчаника, как и многое в Атариане. Простой, с односкатной черепичной кровлей. Три отдельных входа, каждый из которых огорожен и разграничен высокой сплошной стеной вечнозеленого кустарника. У входной двери один оконный проем слева и два справа. Никакого отличия между тремя жилыми частями единого здания я не увидел.
Мы первые жители – выбирай любой!
– Мне все равно, – пожал плечами я. – Моя охрана – твоя забота, так что решай.
Мои спутники переглянулись, и дядька решительно двинулся к ближайшему входу. Любопытные братья потянулись следом. А я откинулся назад на спинку каталки. Эх, солнышко светит – благодать!.. Все-таки с точки зрения пользователя – удачная получилась модель! Еще бы подушку под зад помягче… Надо бы непременно заглянуть в гости к колеснику, обязательно! Есть у меня пара мыслей, как нам продолжить сотрудничество.
– Эй, мальчик!.. – послышался шепот сзади, едва мои сопровождающие скрылись в дверном проеме.
Нарочно поджидали, не иначе. Я повернул голову. Из высокого раскидистого куста отцветшей сирени выглядывала девчонка моих лет. Или чуть постарше. Темные глазенки, блестящие от предвкушения и азарта. Едва заметные веснушки на загорелом лице. Волосы до плеч, заправленные в хвост. Непослушная прядь выбилась из тесьмы, метя в глаз. Лесная фея привычным жестом откинула локон. Одета в обычный для местных горожан короткий хитон, не скрывающий ободранную коленку.
Я скосил глаза на слуг – те застыли истуканами, слепыми и глухими одновременно. Даже дышать боятся… И чего занервничали так, бедолаги?
– А ты что, совсем не можешь ходить, да? Бедняжка… – протянула она. – Как это тебя угораздило? А тебя как зовут? – зачастила девчонка, не покидая, впрочем, своего убежища.
– И вовсе я не бедняжка! – сам от себя не ожидая, возмутился я. – И все я умею! – запальчиво возразил ей и в доказательство поднялся с кресла.
– Ой! Я про тебя слышала: тебя Тумма лечит, правда? Так это он тебя на ноги поставил? – затараторила собеседница.
– Тумма сказал, я сам себя вылечил, а он только помог, – с гордостью ответил я. – Храбрая кровь прогнала плохую кровь!
– Ну да, Тумма так мог сказать, – кивнула девочка, отчего непослушная прядь тотчас вновь закачалась у нее перед глазами, а ямочки на щеках заиграли. – Так как тебя зовут?
– Олтер, – ответил я, не смея противостоять этим блестящим глазам и милым ямочкам на щеках. Да и вдруг что нового и полезного узнаю?
– А меня Наула. Я тут прячусь… – успела прошептать местная амазонка.
Вдруг раздался отдаленный гомон, затрещали ветки, и Наула затихла, поворачиваясь в сторону шума. Потом она посмотрела мне прямо в глаза и прижала палец к губам. Затем присела, сделала пару шагов назад и исчезла в густом кустарнике. А я остался стоять на месте и крутить головой.
Вскоре на поляну вывалилась целая компания. Все – мальчишки моего возраста. Ну, на первый взгляд – плюс-минус пара лет. Возглавлял их плотный краснощекий парень с рыжеватой кучерявой шевелюрой.
– Эй! – повелительно крикнул он слугам. – Наулу здесь не видали?
Истуканы ожили. Слуги замотали головами и невнятно забормотали себе под нос. Схватив мое кресло, они резво покатили его вперед, подальше от властных малолеток.
– А ты кто такой? – спросил второй рыжеволосый, такой же толстенький и крепко сбитый, как и предводитель. Судя по внешнему виду, брат первого.
Они походили на маленьких кудрявых бычков. Все остальные, шедшие позади, встали за их спинами. И если большая часть мальчишек привычно заняла свое место за плечами рыжих, то четверо пареньков неловко сгрудились наособицу, чуть в стороне. Чем-то эта четверка отличалась от остальных.
– А ты кто такой? – в свою очередь не стал затягивать я. Чего тянуть? И так понятно, к чему все идет.
– О! Смотри-ка ты!.. – удивился первый из рыжих, что постарше. – Он и по-человечески разговаривать умеет! А я-то думал, только на своем быр-тыр-быр может!
Свита за спиной послушно заржала. Весело!
«Да уж, а вот и долгожданная почетная встреча. Ждал торжественный прием?.. – вздохнул я. – И ведь не смолчишь. Мужской коллектив, первое впечатление. Не поймут. И где сейчас братья с Остахом? То как репей прицепятся, а когда нужны…»
– Смеяться над чужим языком глупо. Хотя бы потому, что я знаю два языка. А ты сколько?
Смех приутих, и свита опасливо посмотрела на своих рыжих вожаков. Видимо, я попал в точку – умниками ни один, ни второй не выглядели.
– Я ваш козопасовский язык учить не собираюсь! – набычился старший из братьев и сжал кулаки. Младший повторил его движения. – Ты там с баранами в своих горах по-бараньи, наверное, разговариваешь?
Компания за спиной опять заржала. Все, кроме примеченных мною четверых. И что в них не так?
– С баранами я сейчас разговариваю. Только таких рыжих давно не встречал, – спокойно ответил я. Глотать оскорбления я не собирался.
Свита потрясенно замолчала, не веря своим ушам. Братья, разойдясь, направились ко мне. Я поднял кулаки к вискам и прижал локти к туловищу, встав в стойку. Не к месту зашлась дрожью мышца в левой ноге.
«Только не сейчас!» – взмолился я, и нога послушно перестала дрожать. Хорошо хоть не опорная!
Старший из братьев подбежал первым, замахиваясь из-за плеча, и первым получил короткий прямой в лицо. Удар вышел смазанным, и меня качнуло назад. Этим воспользовался второй нападающий и достал меня по уху. Ох! В голове тут же зазвенело, но я уже сгруппировался и отступил, не дав возможности схватить себя или толкнуть. А отступая, быстренько отоварил и второго братца. И этот удар тоже получился так себе – ни корпус не довернул, ни кулак. Так, ткнул, и все. Удар совсем не поставлен и не отработан. Мозг вроде и посылает сигналы, как действовать, а тело нетренированное и не умеет толком ничего.
«Заниматься, заниматься и еще раз заниматься!» – подумал я, глядя на то, как свора прихлебателей шагнула вперед. Поближе ко мне. Собираются навалиться всем скопом на обидчика своих драгоценных покровителей… Эх, ну что ты будешь делать!? Придется ножичек доставать, а то затопчут, паскудники малолетние…
– Назад! – громко раздалось над ухом.
Я невольно присел и мигом признал голос Остаха. И горазд же наставник поорать! Как на тренировке, когда мы с братом забудемся в поединке… За шумом схватки я и не расслышал, как он подошел. Но это и неудивительно – в голове до сих пор звенело от пропущенного удара, а ухо горело. Хорошо приложился мелкий рыжий уродец!
– Я тебя велю выпороть на конюшне, козопас! – крикнул старший из братьев, прижимая руку к лицу. Под левым глазом у него наливался красным будущий фингал, грозящий вскоре расцвести ярким цветом.
Знай наших!
– Ты как был дураком, так и остался, Гвинд! – раздался вдруг девичий голос. Моя собеседница торжествовала. – Перед тобой, дубина, – гость моего отца, Олтер, сын Рокона, наследник дана Дорчариан!
Я повернулся и увидел девчонку, которая показалась из своего потайного убежища. Ее обвиняющий указательный палец уставился на братьев. Я прижал руки к груди и с признательностью ей поклонился. В свите насмешливо фыркнули. Лесная фея с удивлением и интересом оглядела меня с ног до головы, словно впервые увидев.
Остах, уперев руки в бока, покачивался с пятки на носок. Его внешний вид не обещал ничего доброго. Причем не моим противникам, а мне. Пальцем он, как Наула, в меня не тыкал, но смотрел этак… со значением. Йолташ и Барат, выскочив вслед за учителем из дома, стояли на крыльце, растерянные. А что им прикажешь делать? Не бросаться же в детскую свару!
Переведя в очередной раз взгляд с меня на противников, Остах громко произнес на дорча:
– Драка! В первый же день! Даже вещи не успели перенести! – Он повернулся, махнув рукой. – Идем в дом, наследничек!
Суровый тон меня не обманул. Я успел увидеть мелькнувшее в глазах дядьки веселье и радость, тщательно им скрываемые. Или все-таки показалось?
Где-то в горах рядом с Ойдеттой
Хоар
На душе у Хоара было тревожно. Он ехал верхом, пустив шагом умного коня рядом с поскрипывающей повозкой, щурился на солнце и думал. Щуриться на солнце и пребывать в размышлениях было обычном делом для Хоара после свершившегося Суда.
После завершения тяжбы и непременного пира Хранителя со спутниками вновь ожидала дорога. Так было всегда. Обычно Хродвиг с Хоаром ехали молча, думая каждый о своем, – старик в повозке, а Хоар в седле. Этой негласной традиции было много лет. Но сегодня все выходило иначе, хоть и выглядело как обычно.
Когда старик рухнул в злосчастный овраг, Хоар перепугался. Решил, что свершилось. Думал – пришел конец главе Хранителей. Вроде бы не раз и не два они обсуждали, что нужно делать, если Хранитель не проснется. Обычно старик сам и заводил такие разговоры. И Хоару казалось – он был готов. Но после падения в овраг Хродвиг своими словами все переиначил. Произнесенное им все переворачивало вверх дном: прежние договоренности, прежние планы, прежние мечты.
«Сбереги мальчишку, Хоар! Горы трещат. Сбереги… Сбереги наследника… О том не думай… Об имперском не думай…»
Хорошо, что хрипел старик бессвязно. Хорошо, что его никто не расслышал. Разве что мальчишка. Но он не понял и не поймет. О том, что старик сказал после, Хоар запретил себе даже думать. Хватит с него и того, что горы трещат…
Хоар поднял глаза к небу и посмотрел вдаль. За плечами белоснежных пиков на фоне неба клубился черный дым. Хоар не помнил, когда это началось, но вдруг, после очередного поворота дороги, он увидел эту зловещую тучу, и на душе стало муторно. Зря старик завел речь про Черную Смерть! Неужели зловредная Йотль подслушала Хранителя? Хоар вновь вспомнил рассказы старика про чуму и сожженный Декурион и тяжело вздохнул.
Все должно быть по-другому! И Хродвиг – пошли ему сил Мать Предков! – пришел в себя, и пастухи нашлись… Сейчас они с Хранителем возвращались прежней дорогой в Ойдетту, где их обязательно ждал пир. Толстяк староста все-таки вернулся на поляну и, увидев односельчан, даже принялся командовать, пока не попался под горячую руку Хранителя. Хродвиг мигом укоротил его, отправив домой за телегами для раненых. Даже те из пропавших, кто не был ранен, так ослабели, что не одолели бы путь домой. Так что скоро к Гремучей поляне, – так местные прозвали потаенное место, поднимется караван. Как бы половина села ни прибежала с родней да домочадцами – встречать кормильцев, которых и не чаяли уже увидеть живыми.
Впрочем, это Хоара не касается. Дело закончено. Суд свершился. Почти. Старик явно что-то задумал по поводу этого имперского чудака, Аскода Гворфа. Задумал, но молчит. Молчание Хродвига – это родное… Все, как обычно… Велел инженеру выбрать лучшее из своих водяных колес, снять его и уложить в арбу. Лишний день провозились, пока все сладили. Ученый вдобавок пристроил и глиняные ульи на повозку. И сам на козлы сел, потому как боялся доверить своих «драгоценных подружек» постороннему. Как будто кто-то другой в здравом уме сел бы к этим пчелам! Они же злющие!
Хоар оглянулся. Аскод отпустил вожжи – мул размеренно передвигал ноги – и наигрывал простенькую мелодию на своей свирели. Вот у кого все хорошо и кого ничего не беспокоит! Удивительный человек! За спиной ученого странной грудой возвышались водяное колесо и детали механизмов к нему. Замыкали дорогу Второй и Пятый. Эти не дремали – встретились глазами с Хоаром и слегка поклонились. «Все тихо, все спокойно». Парням Хоар доверял, недаром столько палок обломал в свое время об их хребты. Но Хродвиг… Что же у старика на уме?
Колесо повозки тихонько скрипнуло и перевалилось через ухаб. Немой недовольно закряхтел. В голове всплыл безобидный детский стишок, который так любили кричать детишки всех горских сел вслед Главе Хранителей:
Скрип-скрип!
Дом на колесах скрипит,
Слышишь?
Хоар подъехал чуть ближе и взглянул в открытое окно повозки. Старик о чем-то тихо говорил. Наследник уставился в открытое окно невидящим взглядом и завороженно внимал Хранителю, покусывая нижнюю губу. Деревенский дурачок опять забился в угол повозки.
Скрип-скрип!
Правосудие не за горами!
Столько дорог, столько селений и деревушек, одиноких хуторов и пещер; столько споров, дрязг, обвинений, поединков… Уже не единожды Хоар сам подхватывал и вел дела Хранителя. Старик сам научил его, молчаливо поддерживая, пристукивая посохом в нужный момент. За годы, что Хоар провел подле Хродвига, он научился думать и судить как Хранитель.
Когда кто-либо призывал Суд Хранителей, а Хродвиг начинал дело – Хоар уже понимал, как и куда повернуть нить разговора, кого спросить, о чем умолчать. За годы жизни бок о бок со старейшим жителем гор он узнал о родословных даипов, о хитросплетениях горских интриг, о тяжбах между соседями, тянущихся поколениями. Узнал тайны рождений и смертей, узнал много того, чего знать не стоило – слишком опасно. Уж в чем в чем, а в тайнах и крови Хоар теперь разбирался отлично.
Хоар еще раз посмотрел на мальчика. Ули открыто встретил его взгляд и улыбнулся.
«Слишком он маленький для этих гор. Слишком маленький для этих гор и камней, для холода, ветра и слез. Для этих тайн и крови».
Ултер что-то увидел в глазах Хоара, отвернулся и насупился.
«Впрочем, кровь данов – не тайна ли сама по себе? Сколько может весить эта тайна, раз маленький мальчик так просто и незаметно несет ее? Может, и я справлюсь?»
Хоар вновь против воли подумал о запретном – и оттолкнул от себя опасную мысль прочь, как можно дальше. Он подъехал еще ближе к повозке и вслушался в слова Хродвига.
– …откуда пришла эта девушка, никто не помнил. Но красоты она была удивительной! Никто от нее глаз не мог отвести. Молодые люди бились за право обладать ею, мужья отказывались от жен, мечтая ввести ее в семью. Уже погибло немало славных воинов, а решить, кто же будет обладать красавицей, не могли. А та только куталась в свой яркий платок и смеялась. Как серебряный колокольчик звенел. И ни одного слова никто от нее не услышал! Но горцу от красавицы ведь не слова нужны, верно? – заухал Хродвиг, довольный своей шуткой, и закашлялся.
Хоар пустил коня совсем рядом. Эту историю от старика он еще не слышал. Хранитель откашлялся и продолжил, по-прежнему не открывая глаз:
– И вот уже третий день продолжался бой, а все не могли определить, кто же самый достойный. И тогда огляделись воины вокруг, увидели, сколько славных мужей погибло, – и ужаснулись. А красавица все смеялась своим серебряным смехом.
И обратились тогда мужчины к старейшинам, чьи головы были седы, как вершины гор. Но когда старцы увидели красавицу и услышали ее смех, и в них вскипела кровь и взыграло ретивое.
Тогда женщины племени решили убить красавицу. Ночью, когда утомленные воины спали, они вооружились ножами и отправились в дом, где жила красивая путница. Но та ждала их на площади у колодца, кутаясь в свой платок.
«Зачем же в руках своих держите вы ножи?» – спросила девушка.
Голос ее гремел, как гремит обвал весной в горах. Сверкнула молния, ударив в дерево за спиной девушки. Дерево вспыхнуло, как факел, и стало светло, как днем. Все мужчины проснулись и выбежали на улицу.
«Вот как вы решили поступить! Убить меня!» – Голос ее был таким страшным и пронзительным, что женщины побросали в пыль свои ножи и прижали к ушам ладони.
– Это была Йотль?.. – прошептал Ули.
– Эта была Йотль, – кивнул Хродвиг. – Решила она так испытать жителей этого села, но те не прошли ее испытания. И она наказала их.
– Убила всех?
– Нет. Плюнула себе под ноги и исчезла. Жители вздохнули с облегчением, решив, что беды их позади. Но не тут-то было. Сами они с той ночи онемели, а земля перестала принимать мертвых, когда они начали хоронить своих павших в усобице воинов.
– Как это «перестала принимать»? – удивился Ултер.
Хродвиг раздраженно стукнул посохом в днище повозки.
– Выталкивала мертвецов. И тогда стали жители строить дома для мертвых и складывать тела там…
– Так это Город мертвых! – догадался мальчик, подпрыгнув. – И деревня молчальников рядом! Нам Байни про них рассказывала.
Хоар почувствовал вдруг, что во рту совсем пересохло и стало трудно дышать. Он глубоко вздохнул и спросил:
– Хранитель, зачем ты рассказал эту легенду?
Хродвиг, услышав голос Хоара, открыл глаза и повернул к нему бледное лицо. На лбу уродливым росчерком чернела замазанная целебной смолой царапина. Хродвиг долго молчал, уставившись блеклыми глазами на верного помощника. А потом ответил:
– Должен же мальчик знать, куда мы направляемся…
– Но нам же надо ехать в Пайгалу… – заторопился Хоар, боясь, что старик все перепутал. – И твой дом на колесах не пройдет…
– Мой дом уже давно не здесь! – вдруг пронзительно закричал Хродвиг и вновь громко ударил посохом в пол. Мелодия свирели испуганно прервалась. – Мой дом уже давно ждет меня, – устало добавил Хродвиг, успокаиваясь. – Время пришло, Хоар. Время пришло.
– Но как же мальчик? – растерянно спросил Хоар. Беспомощные, глупые слова царапали пересохшее горло.
– А что мальчик? – спросил Хранитель, с усилием разгибаясь. Он протянул руку и слегка потрепал Ултера по голове. – Вот я побывал давным-давно в Городе мертвых, и костлявая с тех пор все не могла меня найти. Кто знает, может, и тебя ждет долгая жизнь, правнучек?
– Я еду в Город мертвых… – прошептал Ултер.
Из-за поворота показалась поляна перед Ойдеттой. Ожидающие их на околице мальчишки и девчонки, подпрыгивая и взмахивая руками, наперегонки бросились к повозке.
Скрип-скрип!
Дом на колесах скрипит, —
танцевали и пели на обочине босоногие сорванцы, тыча пальцами в повозку.
Слышишь?
Скрип-скрип!
Правосудие не за горами! —
понеслась незатейливая детская песенка в голубое небо, где продолжала расти над горами зловещая темная туча.
Атриан
Олтер
Из-за драки дом толком осмотреть так и не успели – гордые горцы надменно повернулись спиной к малолетним невежам и зашли в ту дверь, откуда только что вывалились. Незаметно для окружающих меня настойчиво подталкивали вперед.
Едва вошли в дом и захлопнули дверь, как Барат бросился к окну. Встав в темный угол, он уставился во двор. Я сунулся к нему, но места не нашлось, а показываться в освещаемом проеме не хотелось. Да и Барат цыкнул недовольно.
– Стоят. Рыжие обормоты руками размахивают, а твоя девчонка их отчитывает.
– Она не моя, – буркнул я.
Вот умник! Я тоже хочу посмотреть!..
– О какая! С характером. И ногой притопнула, – восхитился горец.
– Бой-баба! – весело согласился Йолташ. – Кто она?
– А ты что, не слышал? – удивился я.
Йолташ виновато пожал плечами.
– Хотя, конечно, – насмешливо сказал я. – Как вам услышать? Выскочили вдвоем, глаза выпученные, с мечами наперевес – как на лютую сечу. А тут детишки на кулачках…
– Да мы думали, опять покушение… – донеслось со стороны окна от Барата.
Вот я балда! Парни переживают, а я зубоскалю. И курсов бодигардов они не кончали – потому как нет здесь таких курсов. Хотя… надо бы узнать – а вдруг…
– Девчонка решительная, – согласился Остах. – Вся в мать пошла. Матушка у нее та еще…
– И кто ее мать? – спросил Барат.
– Известно кто. Сиятельнейшая Элса Эттик, жена сиятельнейшего Сивена Гриса.
– Так она что – дочка наместника? – присвистнул Барат. – Ловко!
– Что же получается?.. – задумчиво протянул я, дурачась. – Мама – сиятельнейшая, папа – сиятельнейший. Мне ее сиятельнейшей Наулой звать, что ли?
Все представили пигалицу в запачканном хитоне с ободранной коленкой, непослушной челкой на лбу и дружно расхохотались.
– О! – послышалось от Барата у окна. – А вот твоя сиятельнейшая сбила мальчишек гуртом и погнала куда-то.
– Она не моя, – повторил я и огляделся.
Жилье для богатеев, как я в шутку называл апартаменты, еще не видя их, оказалось так себе. Ничего особенного. Дверь открывается сразу в большую комнату, в которой мы сейчас и находимся. Никаких тебе прихожих и коридоров… Три больших окна дают много света и освещают скудное убранство. Братья успели обосноваться – один бросил накидку на кушетку у входа, а другой застолбил за собой широкую скамью под окном, рядом с массивным каменным столом. Желтые пористые стены из песчаника ничем не задрапированы, что придает комнате аскетичный вид. Простенькие низенькие табуреты с деревянными ножками и сиденьем из переплетенных кожаных ремней и громоздкий ларь в углу подчеркивали первое впечатление. Может быть, местные учителя таким образом исподволь воспитывают богатеньких детишек?
Я откинул тяжелую занавесь, отделявшую дальнюю комнатку от гостиной. Комнатушка оказалась маленькой темной спальней с небольшим окошком наверху, под самой крышей. Место здесь нашлось лишь для двух кроватей, стоящих буквой «Г». Я присел на кровать. Твердо! Где мой любимый тюфяк с пахучими горными травами? В госпитальной гостинице у старого Ллуга? Надо бы поскорее забрать.
– А Ллуга со слугами куда поселим? – спросил я Остаха.
После желтой гостиной, залитой ярким солнечным светом, в спаленке казалось совсем темно, и я видел только профиль Остаха. Тот присел на свободную кровать.
– Ты приляг, приляг, Ули. Устал, поди. И Тумма велел тебе не утруждаться… – сказал дядька. Голос его звучал глухо. Сквозь тяжелую занавесь слышалось, как весело перешучиваются братья за перегородкой.
После слов Остаха желание прилечь стало совсем нестерпимым. Я лег и с удовольствием вытянул ноги, широко зевнув. Остах осторожно стянул с меня сапоги и погладил мои уставшие ноги.
– И поспи перед ужином у наместника. А с Ллугом придумаем что-нибудь. Их, дармоедов, никто надолго оставлять и не собирался.
– Каково это – вновь здесь оказаться, Остах? – прикрыв глаза, спросил я.
– Возвращаться всегда непросто, Оли. – За перегородкой грохнули смехом братья, и дядька горько усмехнулся. – Молодости своей я тут уже не найду. Да и друга моего здесь тоже уже нет.
Что-то совсем раскис мой наставник.
– А когда ты после этой глупой драки меня в дом погнал, чего развеселился? – Я решил сменить тему и увести дядьку от невеселых мыслей. – Или почудилось?
– Ну, глазастый! – заворчал Остах. – Почудилось ему… Все увидит.
Остах помолчал немного, ерзая на кровати. Я уже начал проваливаться в сон, когда он начал свой рассказ:
– Знаешь, в горах как-то мимо проходило, незаметно совсем, мимо глаз… А здесь словно прозрел. Смотрю на тебя – и Эндира вижу… Правда, чуть постарше. И лицо то же, и повадки. Вот и эта история. Твой дед Эндир Законник, не успев толком приехать сюда, в первый же день учинил побоище. Я как фингалы у рыжих увидел – мигом вспомнил. Меня тогда рядом не было, правда, не познакомились мы еще. Но рассказ Эндира я хорошо помню.
Когда Эндир приехал – он по-имперски и не говорил толком. А понимал – с пятое на десятое. И из взрослых никого смышленого рядом не оказалось – с наследником одних слуг отправили. Самых нерадивых. Вот мальчик Эндир проходит через ворота: рот корытом, глаза на лоб. А местная гопота – одноклассники его будущие – мелкого к нему подослали. Тот у Эндира спрашивает – правда, мол, что горцы пальцем задницу вытирают? А Эндир глазами хлопает, понять не может, чего этот малец лопоухий лопочет.
– Как – не может? – не понял я.
– Я же говорю, имперский-то толком не знает. Ну, а как понял, заорал – прихлопну, мол, как муху – и отоварил поганца!
– Понятно. А тут из-за угла местные красавцы и вывалились. Зачем, мол, маленьких обижаешь?
– Ну, не из-за угла… Да они от выговора горского хохотали так, что листья с кустов облетели. А когда отхохотались – тогда да. Чего маленьких обижаешь? – согласился Остах. Тоска ушла из его голоса, появился азарт.
– А потом драка началась, – подытожил я.
– Как бы не так, – мотнул головой Остах. – Это местные думали, что драка начнется. А Эндир-то наш – только с гор спустился. Дикий! За нож взялся – одному в ногу воткнул, а сыну наместника пол-уха отсек.
– Пол-уха!.. – выдохнул я. А я стеснялся, боялся противникам зубы нечаянно выбить!
– Ну, может, не пол-уха. Но кусочек отрезал – точно, – пошел на попятный Остах.
– И чем все кончилось? – зевнув, спросил я.
– Да ничем, – пожал плечами Остах. – С Тьором, которому Эндир ухо повредил, подружились даже. Правда, как Векса свалили, тяжело Эндир с ним разошелся…
Я почти заснул, когда услышал вопрос Остаха:
– А тот малой, которого подослали твоему деду и с которого все началось – знаешь, кто это был?
– Кто?.. – промямлил я.
– Алиас Муха, Алиас Фугг, – успел осознать я услышанное, прежде чем провалился в глубокий сон.
Атриан
Остах
Старею, что ли? Тонкослезый стал – никогда таким не был. Утром глаза открываю, смотрю – Оли сам с кровати ноги скинул и за стеночку рукой взялся. Я аж дышать перестал. А как парень встал и шаг сделал – чуть кулак не сжевал, чтоб в голос не завыть. Радоваться бы надо, а слезы душат! Я же первый шаг его, еще голозадого, помню! Зима лютая была – ужас. В Декурионе сквозняки гуляют, от камня на полу холод – сквозь сапог пробирает. А эти двое, Правый с Левым, ползают, встать норовят. Комнату выбрали потеплей, коврами укутали чуть не в три слоя, шкур натащили – весь пол застелили. Жаровен по углам наставили, сами разлеглись, пива налили, смотрим, как эти двое ползают, угукают да улыбаются. Ну и мы радуемся, кувшин за кувшином опрокидываем.
А потом давай вставать – то один, то второй. Встанут, ножки кривенькие дрожат, руками машут. Потом на попу падают. И так раз за разом. А потом приловчились вроде как, и вот младшенький постоял, потрясся чуток. Поймал равновесие – и пошел. Теп-леп – и дотелепал до Эндира, за бороду его ухватил. Крепко схватил – у дана аж слезы брызнули.
Остах улыбнулся той лютой зиме, мрачному Декуриону, комнатушке, укутанной шкурами…
Но как братья на деда похожи! В горах за делами своими и не замечал. По провинции пронеслись – не замечал. А как здесь очутились, – словно дубиной по затылку огрели. Эндир маленький в школу пошел. Живой!
О чем-то гомонили неуемные братья за перегородкой, а Остах невидящим взглядом уставился на потолочные балки. Против воли перед глазами вставала картина, которую он давным-давно запрятал в самый дальний, самый потаенный уголок своей души.
Умирал Эндир недолго. За два дня кончился. Все распоряжался, с Гимтаром шушукался. Спокойный, властный, уверенный. Словно не умирает, а отъехать собрался. А под вечер второго дня ноги отнялись, и голос пропал.
Изгнал всех из покоев, меня с Гимтаром оставил. И Рокона. Рокон стоит, губы трясутся, глаза что плошки – понять ничего не может. Эндир совсем онемел, хрипит, каркает, пальцем тычет: то в брата, то в сына.
Гимтар всегда умом быстрый был. Кивнул, на колено перед Роконом встал.
– Кинжал! – и руку протягивает.
Рокон только глазами водит туда-сюда, не поймет ничего. Гимтар сам у него кинжал из ножен вытащил, поцеловал лезвие, двумя руками протянул Рокону. Эндир сипит, кошму в кулак смял. Наследник очнулся, принял свой кинжал обратно.
Теперь в меня пальцем тычет. Ну, второй раз проще, как по накатанной. И Рокон понимать кое-что стал. А что тут понимать? Присягаем новому дану.
Как закончили, Рокон кинжал вдел в ножны – Эндир выдохнул. На подушку откинулся. Я уж думал – все, вышла из него жизнь с этим долгим выдохом. Ан нет! Глазами вращает, воздуха набрал, приподнимается… Мы с Гимтаром склонились: он с одной стороны, я с другой. Дан вдруг как схватит меня за ворот. И повис на мне. Я смотрю – а он и Гимтара так же второй рукой держит. И в глаза брату уставился. Требовательно, хрипит только зло, слюна с угла рта капает. Гимтар понял, сгорбился.
– Нет, – говорит. – Не могу, дан.
Эндир сипит, слюна пузырем надувается. Уже не сип раздается, скулеж какой-то. Жилы на висках – с палец, вот-вот лопнут.
И Гимтар сломался. На меня смотрит и орет:
