Говорят, в Сардинии из сыра при помощи личинок сырной мухи готовят какое-то очень специфическое блюдо касу марцу. Наверное, вкусно. Но у нас ребёнка пришлось лечить.
Ничего мы не понимаем в средиземноморской кухне.
Перевод
Коллега мой, Николай Владимирович, работает в одной из столичных больниц врачом-реаниматологом. С начала эпидемии ковида света белого не видит, скафандра не снимает, ест и спит урывками. Дети уверены, что папа стал космонавтом, бабушки у подъезда перешёптываются, что доктора посадили, поэтому давно не показывается. Уже и доплаты не радуют, и заколебался он, но конца и края эпидемии не видно, поэтому работает.
А недавно привозят к нему в отделение очередного пациента. Пожилой гражданин в очень тяжёлом состоянии. Анамнез не радует. К ковиду прилагаются излишний вес, сердечно-сосудистые заболевания. Ковид развивается стремительно, дышит пациент через раз, сознание уже спутанное.
Положили в отделение, ввели в кому, подключили к ИВЛ, начали спасать. Работа рутинная, без эмоций и рассуждений.
А через час главному врачу позвонили и на ломаном русском языке сообщили, что вновь прибывший гражданин – сотрудник представительства ООН в нашей стране. Как у него дела вообще?
Главврач от такого сюрприза малость удивился, но пообещал таким серьёзным людям ответить всю правду. А правда такая, что шансов у пациента мало, велика вероятность, что сотрудник ООН в ближайшем будущем отправится в лучшие миры.
– Понятно, – на ещё более ломаном языке говорит телефон. – Тогда подготовьте, пожалуйста, пациента к переводу. Сейчас из Брюсселя вылетит самолёт, у которого на борту будет всё необходимое оборудование. К вам приедет уполномоченный курьер со всеми надлежащими документами. Не затягивайте, пожалуйста.
Главврач положил трубку и ощутил нереальность происходящего. К нему в больницу за пациентом летел из Брюсселя самолёт. Сейчас приедет представитель ООН с документами. Если бы ему сказали, что пациент рептилоид, а звездолёт с Нибиру уже вылетел, он бы не так сильно удивился. Главврач подавил желание ущипнуть себя за руку и принялся раздавать распоряжения.
Николай Владимирович получил приказ готовить пациента к транспортировке. При заполнении всех необходимых документов столкнулся с непривычной проблемой. В графе «Пациент переведён в…» обычно писали больницу или отделение, в которое его переводили. А сейчас что писать? Пациент переведён в аэропорт?
Кто-то из коллег пошутил:
– Пиши: «Переведён в Брюссельскую ЦРБ».
– Шутнички, – огрызнулся Николай. – Погодите, я знаю наш Минздрав. Мы ещё с этим переводом наплачемся.
Для перевозки важного пациента прибыла машина. Николай спустился к крыльцу, принялся осматривать оборудование. Переключение ковидного с одного аппарата на второй – важнейший процесс. Дышать самостоятельно у пациента уже не получалось.
– Слушайте, а у вас нет другой машины? – наконец спросил реаниматолог. – Старьё же стоит. Мы его сейчас отключим, ехать до аэропорта час, ну минут пятьдесят с мигалками. Он за это время на вашем пылесосе умрёт.
Врачи скорой даже обиделись.
– Другие машины ещё хуже. Скажите спасибо, что эта есть. В городе иногда машину полдня ждут. А вам тут спецзаказ.
– Так не довезёте пациента!
– Довезём. Не в первый раз. Грузите.
Николай Владимирович махнул рукой. В конце концов, что он мог поделать.
Важного пациента молниеносно переключили от аппаратуры больницы к аппаратуре скорой. Николай Владимирович с тревогой прислушивался к первым искусственным вздохам.
– Поехали!
На освободившееся место тут же поместили нового ковидного, и минут через пять Николай в суматохе забыл о важном пациенте.
В понедельник в больницу нагрянула комиссия из Минздрава. Как вы думаете, кто писал гору объяснительных, оправдывался и получал по шапке? Да, да, именно лечащий врач, зав. отделением реанимации и главный врач. Писали, оправдывались и снова писали. Целый час. И всё это в разгар работы.
Основная претензия чиновников: как вы могли такого важного пациента ОТДАТЬ какому-то Брюсселю? С нашим уровнем медицины мы должны были САМИ его спасти. Опозорили страну. Должно быть стыдно, товарищи доктора!
Николаю стыдно не было. Присутствовала уверенность, что врачи городского посёлка Брюссель в грязь лицом не ударят и пациента спасут. Ну или не спасут. Но тогда его смерть не испортит статистики отечественной больницы. А статистика в нашем деле – это самое главное.
Познание истины
Летом 2019 года, когда границы ещё были открыты, а термин «коронавирус» был известен только специалистам-эпидемиологам и студентам медицинских вузов, в отделение моего коллеги, врача-нарколога одной из столичных клиник, попал интересный пациент.
В принципе, образ наркомана – опустившегося человека с безумным взглядом и в рваной одежде – уже давно ушёл в кинематограф и в жизни попадается не так уж часто. Наркоманы стали прилично выглядеть. Среди них много успешных, богатых бизнесменов, «золотой» молодёжи, всевозможных «творческих» людей. Нет, встречаются и оборванцы с безумными глазами, но, если сравнивать, «благополучных» клиентов всё больше.
Поэтому новый пациент клиники никого не удивил. Бизнесмен, владелец заводов-пароходов, хорошая машина, золотые часы известной марки. Синдром отмены, говоря языком улиц – «ломка». «Ломка» в лёгкой форме, пока ещё ничего критичного, но пациент категорически отрицает употребление. Мол, никогда не курил, не колол, вообще к этой гадости не притрагивался.
Впрочем, и это врачей не удивило. Каждый второй попадающий в их отделение наркоман с дорожками на венах – агнец божий, попробовавший в первый раз. Особенно, если где-то недалеко находятся строгие дяди в серой форме.
Бизнесмена пролечили, оказали фармацевтическую и психологическую помощь. В процессе этой самой психологической помощи пациент с врачом подружился, приобрел привычку захаживать к нему на кофе и принялся хвастаться.
– Я, – рассказывал он, развалившись на диване в ординаторской. – Вообще устал от жизни. Даже бросить всё на фиг хотел. Бабки эти, бизнес, машина. Скучно. Согласись?
– Угу, – кивнул врач, прикидывая, где бы ему взять такую кучу денег, чтоб стало скучно.
– И кризис на меня навалился. Депрессия. Ничего не помогало.
– Поэтому и принимать начал?
– Ну я же тебе говорил, – поморщился пациент. – Не прикасался я к этой дряни. Просто по-мужицки запил! Бухал дня три, а потом понял, что не моё это. Чуть не помер. Башка разламывается, с утра ещё хуже, чем с вечера. Не получилось забухать.
– В следующий раз лучше забухай, – предложил нарколог. – Я больше по алкоголикам специализируюсь. А от твоей дряни могли неизвестные последствия быть.
– Я в сотый раз тебе говорю – не наркоман я!
– А никто не говорит, что наркоман. Ну принял раз-другой, с кем не бывает.
– Доктор, что ты колешь меня как мент!
– Не буду, не буду. Рассказывай дальше.
– Депрессия, говорю, навалилась. А тут друзья подсказали, что живёт в одной индийской деревушки гуру.
– Гуру? – встрепенулся врач. – Поподробнее.
– У него там целая деревня. Честное слово. Он там какой-то религиозный вождь и мудрец. Народ толпами стекается не только с округи, но и со всего мира приезжает.
– И ты поехал?
– Отправился познавать истину.
– Познал?
– Вот ты смеёшься, а я познал. Три месяца там жил. Условия, конечно, не пятизвёздочный отель. Барак с соломенной крышей, спали толпой на полу. Кормили из мисок глиняных бурдой из риса и овощей. Сортир с какими-то жабами-пауками. Девки немецкие ходили, одну за это самое место скорпион ухватил. Визгу было! – пациент улыбнулся от приятных воспоминаний.
– Антисанитария полная, – поддакнул врач.
– Зато в голове – пусто-пусто. И ходишь всё время в отличном настроении. С утра встал, позавтракал, пошёл в общий зал. А там гуру вещает. Йога всякая, мантры поют. Ты не смейся, я сам раньше думал, что это чушь полнейшая. Но там все мои чакры открылись. Короче, отлично отдохнул. Летом опять поеду.
– А когда домой приехал, чакры закрылись?
Пациент помрачнел.
– Закрылись. И фигово так стало, что меня к тебе привезли.
– Мне всё ясно, – кивнул врач. – А как деревня-то называлась?
– Да какой-то там Шрипур-Купур, – заюлил пациент, почуяв, что врач у него неспроста подробности выведывает. – Не помню я.
И убежал от доктора.
Пациента, конечно, вылечили и выпустили.
А примерно через месяц попадает в отделение такой же экземпляр. Богатый бизнесмен, который от жизни устал. Тоже синдром отмены.
– Вы в индийскую деревню Шрипур-Купур не ездили? – на всякий случай поинтересовался врач. – К гуру, чакры чистить?
– Откуда вы знаете, доктор? – расплылся в улыбке пациент. – Тоже там бывали? Это Василий Сергеевич мне посоветовал. Он, кстати, и вас мне рекомендовал, когда мне на родине поплохело. А там, в Индии, – настоящий рай! Отличное место, не правда ли?
– Неправда, – вздохнул врач, предчувствуя, что это был не последний в его практике чистильщик чакр.
Как в воду смотрел. За последующий год в его отделение ещё двое попали. А сколько в другие отделения города, доктор, конечно, не считал. И все как клоны. Поехали, почистили чакры, вернулись домой, и здесь им плохо.
Доктор сделал простой вывод. Для того чтобы чакры быстрее чистились, сотрудники гуру подмешивают в пищу или напитки приезжающих какое-то наркотическое вещество. Причём не банальные, родные Индии растительные, экологически чистые продукты. А что-то из синтетической дряни, сродни «спайсам», которые, наверняка, в том регионе на полулегальном положении. Иначе не использовались бы так широко. Впрочем, кто их этих индусов знает, может, им травить беложопых чужаков за радость и поощряется полицией. Этакая месть за годы британского колониализма.
В подтверждение теории о синтетической дряни, наркотик не находился в крови пациентов потому, что тесты эти рассчитаны на классику. И не успевает диагностика за гениальными криминальными химиками и последователями сериала «Во все тяжкие».
Доктор писал заявления в милицию, пытался как-то повлиять на канал из Шрипура-Купура. Но в милиции только руками разводили. Не в их компетенции. Международное дело.
Но наркологу повезло. В Китае какой-то голодный товарищ откушал летучую мышь, через полгода по всему миру позакрывали границы, и последователи гуру из индийской деревушки быстро сошли на нет. Как говорится: «Не было бы счастья, да несчастье помогло».
Разница поколений
Живёшь и думаешь, что тебе девятнадцать. Или максимум двадцать. Вокруг все что-то делают, возятся, женятся, детей растят. А тебе двадцать. И двухтысячный был только вчера. И Калкин такой молодой, и всё у него ещё впереди.
А потом смотришь в зеркало – и внезапно осознаёшь, что тебе, блин, сорок. И стоит рядом молодое поколение, вежливо улыбается в ответ на твои шутки. А шуток этих не понимает. А в один из вечеров, когда ты сидишь и шутишь среди приятелей твоих детей, это молодое поколение прорывает:
– Папа, мы не в теме! Что ты вообще сейчас сказал?
И ты начинаешь долго и нудно, постоянно сбиваясь и отвлекаясь, рассказывать, кто такой Снусмумрик, почему настоящие герои всегда идут в обход, почему Штирлиц должен остаться. И шутка кажется не такой уж и смешной.
И тогда ты понимаешь, что они другие. И смеются над другими шутками. Они – другое поколение. И тебе, блин, сорок лет! А то и пятьдесят. А двадцатилетний парень, который все эти годы сидел внутри тебя, давно куда-то свалил.
Мой приятель Андрей работает в околомедицинской сфере. Начинал с рядового сотрудника, через пару лет стал маленьким начальником, потом руководителем отдела. Наконец пригласили его в одну очень серьёзную корпорацию на должность директора.
Собеседования по скайпу, поездки в региональный офис, в Москву, разговор с каким-то немцем из центрального офиса. Наконец контракт, трудовая книжка и первый рабочий день.
Андрей в эйфории. Первая директорская должность. Звонит всем, хвастается. И мне звонит.
– Прикинь, у меня отдельный кабинет! Первый раз в жизни у меня отдельный кабинет!
– Поздравляю.
– И секретарь! Я прихожу, а мне представляют. Это, говорят, ваш секретарь, её зовут Вера. Прикинь, у меня свой секретарь есть!
Андрей Николаевич смеётся в трубку. А я его отлично понимаю. Это внутри него двадцатилетний Андрюха офигевает от кабинета, секретарши, новой должности. Ещё не привык, ещё радуется.
– Красивая секретарша? – спрашиваю я.
– Ага! – Андрей переходит на громкий шепот. – Длинноногая такая. Я сейчас выглянул, хотел кофе попросить. А она сидит, ноготь пилит. Ну, настоящая секретарша! Я даже постеснялся её от процесса отвлекать.
– Ты поосторожнее с ней. У тебя жена. И дети.
– Да ладно! – беспечно ухмыляется Андрей. – Ей лет двадцать пять, не меньше. Серьёзная дама.
Андрей Николаевич, хочется сказать мне. А тебе-то уже почти полтинник. Ты директор большой конторы. Ты сам уже серьёзный товарищ.
А двадцатилетний Андрей смеётся.
Проходит несколько дней, и встречаемся мы с ним на соревнованиях, куда привезли своих потомков. Пока дети с увлечением лупят друг друга, стоим в стороне, разговариваем. Андрей грустен и задумчив.
– Ну как новая работа? – спрашиваю.
– А-а, – Андрей неопределённо машет рукой.
– Трудности?
– Не в этом дело, – вздыхает. – Трудности я ожидал.
– Так чего кислый такой?
– Да почувствовал вчера себя старым идиотом.
– Ничего себе! Спину прихватило? В аптеке вместо презервативов валидол купил? Носки шерстяные по акции в «ГИППО» прихватил?
Андрей смотрит на меня с возмущением:
– Ну не до такой же степени!
– Так в чём дело?
– Ты помнишь, я тебе про секретаршу рассказывал?
– А, длинноногая такая? С ногтями?
– Точно. Вера её зовут. Верочка.
– А-а, Верочка, вызовите…
– Вот именно! – встрепенулся Андрей. – Ты сразу догадался! Было у меня вчера хорошее настроение, я решил пошутить. Звоню секретарю:
– Верочка, вызовите мне самую светлую голову нашей с вами современности.
А там молчание. Верочка переваривает. Наконец оживает:
– Андрей Николаевич, не поняла, повторите. Кого вызвать?
А я торможу, шутку затягиваю, хотя надо было извиниться и прекратить всё это.
– Верочка, позовите Новосельцева.
– Поняла, – рапортует секретарша и отключается.
Я хотел выйти, объяснить, посмеяться вместе с ней. Но тут, как назло, клиент крупный позвонил, отвлёк. Пока я с ним разговаривал, Вера входит.
– Извините, Андрей Николаевич. Я Новосельцева долго искала. Не работает у нас такой. Может, на складе посмотреть? Это их новый сотрудник?
– Простите, – говорю. – Верочка. Это я неудачно пошутил.
– Ну ладно, – длинноногая секретарша пожимает плечами. И в глазах её читаю, какой же я старый дурак.
– А вы фильм «Служебный роман» не смотрели? – с надеждой спрашиваю я.
– «Служебный роман»? Что-то знакомое, – задумывается Верочка. – А, точно. Не смотрела. Не люблю Ходченкову.
И уходит. А я остаюсь соображать, при чём тут Ходченкова, она же тогда ещё не родилась.
– Догадался? – спрашиваю я.
– Погуглил, – мрачно кивает Андрей. – И понял, что мы с Верочкой – разные поколения.
– Не будешь больше шутить?
– Хватит. Дошутился уже.
И тут подбегает его отпрыск.
– Папа, у меня бой только через пять пар! Пошли в буфет! Успеем чего-нибудь перекусить.
– Ты с нами? – спрашивает у меня Андрей.
– Не, я тут посижу. Отравлюсь ещё в вашем буфете.
Андрей с потомком уходят. На прощание пацан поворачивается ко мне, сдвигает брови и говорит:
– А вас, Штирлиц, я попрошу остаться!
Андрей даже посветлел лицом. Где-то внутри него двадцатилетний Андрюха встрепенулся и решил, что не всё ещё потеряно. Это просто Верочка – дура!
* * *
А недавно я сам осознал, что отстал от времени и устарел слегка. И думаю немного иначе, чем современное поколение.
Племяннику моему исполнялось десять лет. Возраст солидный, серьёзный. Абы что не подаришь, надо к подарку подходить со всей серьёзностью единственного дяди. Тут мне немного повезло. Как раз за месяц до своего дня рождения племянник увлёкся сборными моделями кораблей, самолётов, танков. Что-то постоянно резал, клеил, даже пытался красить. Завалил всю комнату полусобранными образцами, стол его напоминал безумный завод, где «самолёт-этажерка» времён Первой мировой соседствовал с современным танком без гусениц и криво приклеенным стволом. Зато сам.
Вопроса с подарком не возникло. Юный техник как раз накануне посмотрел какой-то исторический фильм и грезил викингами, рогатыми шлемами и драконьими головами на носах кораблей. Прихожу я в детский магазин. А там лежит нужная модель. Драккар викингов, который нужно склеить из сотни мелких деталей. Тишина в комнате племянника как минимум на неделю обеспечена.
Снял с полки последнюю коробку. Была она пыльная, слегка потрёпанная, немного терялась на фоне могучих авианосцев, грозных подводных лодок и каравелл с белоснежными парусами. Ну, ничего, главное же не обёртка, а содержание.
Подхожу к кассе, чтоб выкупить в собственность корабль морских разбойников, а тут в магазин, чуть не сбивая меня с ног, забегает парнишка лет девяти-десяти. И сразу к полке с кораблями. Вытащил крейсер – не то! Потянулся за бригантиной. Тоже не то! Растерянно порыскал по полке и подбежал к кассиру.
– Тётенька, тут модель драккара стояла. Где она?
Равнодушная, как и все продавщицы, кассирша кивнула на мою коробку.
– Вот, купили уже. Опоздал ты. Последняя была.
И вдруг мне так стыдно и совестно стало перед этим пацаном. Вспомнил я, как в детстве, примерно в таком же возрасте, целую неделю копил на понравившуюся модель гидросамолёта. Откладывал со школьных обедов, с маминого разрешения реквизировал мелочь, сдачу из магазина. Собирал чуть ли не по копейке. А когда пришёл в «Детский мир», оказалось, что вожделенный гидросамолёт только что купили. А когда завезут в следующий раз – ну кто его знает. На дворе девяностый год, мальчик. Страна разваливается, а ты про какие-то игрушки.
Я ещё бегал по городу, искал в каких-то маленьких магазинчиках. Но, увы. Если самолёта не было в центральном «Детском мире», значит, его не было нигде. Так и не сбылась моя мечта.
Поэтому стою я, растерянный, смотрю на этого пацана и готов вот прямо сейчас уступить ему корабль. Да что там уступить, возьму и подарю. Что мне стоит. Мелочь, а ему – радость. Уже и рот раскрыл, чтоб отдать.
И тут этот мелкий Кулибин лезет в телефон, что-то там кликает и расплывается в улыбке.
– Ага! В интернет-магазине есть! Ещё и дешевле, чем здесь! И доставка в течение дня!
И убегает, только дверь хлопнула.
Продавщица смотрит на меня с каким-то непонятным чувством разочарования. И кивает на коробку с кораблём.
– Брать будете? Или тоже… в интернете?
– Буду, – отвечаю. – Раз уж присмотрел здесь, то и возьму.
Я бы не взял. Коробка действительно была слегка помятая, а в интернете явно нашлась бы новая, да и подешевле. Но мне было стыдно почему-то уже перед этой продавщицей. Стояла она в старом и пустом магазине. Она ещё помнила, как в восьмидесятые здесь было не протолкнуться от детей, которые радостно охотились за игрушками. А теперь едва ли пару раз за день зайдёт какой-нибудь взрослый динозавр за подарком. Ну или случайно заскочит какой-нибудь покупатель. Всё через интернет.
А ещё мне было почему-то стыдно своего непрошеного благородства. Был я смешон и жалок со своей щедростью. И совершенно не нужен этому радостному пацану с его телефоном.
Зато племянник подарку обрадовался. Собрал палубу, нос с хищным драконом, ряд вёсел. На мачте его энтузиазм утих, и корабль занял своё место среди безумной коллекции полусобранной техники.
Ну хоть два-три дня тихо было.
Смена ролей
Кто-то из именитых психологов (сейчас уже не вспомню кто) писал: «Если вы боитесь кого-то: учителя, директора, начальника, то вам всего лишь стоит представить его не в роли этого самого начальника, а в роли, скажем, заботливого дедушки своих внуков. И страх пропадёт потихоньку». Он ещё приводил пример школьника, который до смерти боялся свою учительницу, а потом встретил её в очереди в магазине. И увидел её в роли покупательницы, которая робеет перед грозной продавщицей, шумной хамоватой очередью. И перестал бояться.
В школе у меня была как раз такая учительница русского языка. Когда она заходила в класс, на учеников накатывала жуткая тоска. Сухие правила грамматики терзали юные умы почище инквизиторов. От Наташи Ростовой тошнило, Пушкин и Куприн вызывали стойкое отвращение, Маяковский пугал своими нескладными рваными ритмами.
Зоя Петровна вызывала во мне мрак и ужас. Я ненавидел русский язык и литературу всей душой. Среда и пятница были испорчены присутствием данных уроков в расписании. Наверное, поэтому я до сих пор пишу с ошибками.
Зоя Петровна входила в притихший класс, садилась за стол, брезгливо поджимала губы, обводя макушки учеников взглядом удава Каа. Огромная выпуклая родинка на её щеке тоже гипнотизировала нас. Эта родинка всех ужасно раздражала. Она словно жила своей жизнью, подрагивала не в такт словам русицы, грозила нам какими-то страшными карами.
Учительница ме-е-едленно открывала журнал.
– Так, кто у нас давно не отвечал?
И даже отчаянный хулиган и троечник Вовка Королёв при этих словах пытался слиться с партой.
Преподавала грозная учительница серо. Примерно минут через пять после начала урока ужас и тоска сменялись безудержной скукой. Мы зевали, глаза закрывались сами собой. И только карающий голос выхватывал нас из забытья.
– Шалаевский, к доске!
Игорёха тянется получать свою законную двойку.
– Рязанова, к доске!
Надя мямлит что-то про ударения и вымучивает трояк.
– Гушинец!
«С-с-с…а, вот я попал! Вызывала же на прошлом уроке!»
Медленно переставляя ноги, плетусь к доске, к её несмываемым меловым разводам и вечному запаху мокрой тряпки. Становлюсь на виду у всего класса, взгляды скрещиваются на мне. Меня пытают ударениями и суффиксами. От меня что-то хотят, но половины вопросов я не слышу.
– Совсем плохо, – вздыхает мой инквизитор. – С такими ответами у тебя будет тройка в четверти. Стыдно, Гушинец.
И мне стыдно. Я плетусь на своё место под шушуканье девчонок. И страх перед тройкой в четверти смешивается в моей душе с облегчением. Сегодня меня больше не вызовут.
А в девятом классе мы узнали, что нелюбимая нами учительница уходит преподавать в университет. И нам дадут какого-то другого учителя. Какого? Класс оживился, встряхнулся, зашептал.
С учителями в те годы была какая-то невероятная проблема. Временами их просто не было. Наверное, из-за гигантских зарплат они бросали преподавание и уходили в какие-то мутные профессии. Нашего физрука СерСерыча, например, можно было наблюдать на лестнице будущего супермаркета, а тогда универсального магазина «Двина». СерСерыч стоял среди таких же плечистых коротко стриженых парней в кожаных куртках и монотонно повторял:
– Доллары, марки, Россия.
Очевидно, это было интереснее, чем выдавать хулиганам из 7 «Б» баскетбольные мячи.
Физруков у нас за два года сменилось пятеро. Военруков – трое. Надолго задержался немного сумасшедший гражданин, который утверждал, что в Афганистане лично расстрелял трёх генералов, уходил с территории последнего замыкающим, короткими очередями прикрывая отступающие колонны, и требовал называть себя полковником.
В середине года полковник пришёл на урок пьяный, принялся показывать на ком-то из старшеклассников приёмы модного тогда кикбоксинга, промазал и случайно избил ученика.
Больше мы последнего героя Афганистана не видели.
Самая лучшая система образования давала сбой за сбоем. Полгода физику преподавал отличный дядька, который по вечерам вёл кружок по волейболу. Волейболист из него был суперский, но вот физику я тоже до сих пор не знаю.
Математику тянула престарелая дама с кучей тараканов в голове. Однажды на перемене Гришка Епишин прилепил к стене присоску от игрушечного пистолета, а снять не успел. Математичка присоску заметила, устроила истерику, вызвала директора, сорвала полдня уроков. Впрочем, про этот случай отдельный рассказ есть.
Представляете, какой ажиотаж царил в классе, когда нам сказали, что у нас будет новый учитель русского? Мы гадали, кого нам подкинет коварная судьба? Тренера по теннису? Сухую ровесницу Есенина? Грохочущее молниями неземное существо с планеты Шелезяка?
А в начале сентября в класс впорхнула юная белокурая девушка и улыбнулась так, что у мужской части нашего озабоченного класса стало тесно в душе.
– Здравствуйте, ребята. Я ваш новый учитель русского языка и литературы Татьяна Ивановна.
И полтора десятка незрелых юношеских сердец упало к её стройным ногам.
Русский язык расцвел совсем другими красками. Танечка преподавала легко, весело, с шутками и подколками. Нахальный Вовка попытался нагло подкатить к ней, но при всех получил ответ, что у него «женилка не выросла». Туповатого толстяка Димку Макеева назвали «пусечкой», и он за ночь перечитал половину творчества Роберта Рождественского. С учётом того, что до этого Макеев читал только «Каштанку», это был подвиг, который Танечка оценила.
На очередном уроке литературы она призвала нас углубиться в творчество какого-то писателя, который творил в начале XX века. Что-то об этом писателе я уже слышал, но ещё не читал. Зашёл в библиотеку, взял книгу, дома открыл её, с тоской предвкушая длиннющие разговоры о смысле жизни и очередные письма Татьяны Лариной.
Начиналось стандартно, по классике, с описания природы: «Однажды весною, в час небывало жаркого заката…»
Я перестал читать далеко за полночь от того, что глаза отказывались оставаться открытыми. В книге было всё. Мистика, ведьмы, обнажёнка, расчленёнка, вампиры. Как вы уже догадались, я читал Булгакова.
Именно Танечка сняла мой страх перед русским языком. И хоть первые попытки что-то написать я предпринял ещё при царствовании Зои Петровны, идея стать писателем сформировалась именно при новой учительнице.
Я танцевал с Танечкой на выпускном. И робко держал её за тонкую талию. И билось моё сердце совсем не в такт вальяжной музыки. А моя девушка, с которой мы встречались на тот момент почти два месяца, смотрела на нашу пару с ревностью.
Потом было поступление, неудача и медицинское училище, в которое я пошёл, чтоб собраться с силами перед новой атакой мединститута.
И вот на последнем курсе медучилища отправили меня на практику в наш местный КВД. Показали несколько интересных случаев, научили отличать сифилис от гонореи, а рубромикоз от лишаёв. И, чтоб отвязаться от зелёного практиканта, посадили заполнять бумажки.
Сижу, фамилии пациентов переписываю из клочков бумажных в толстенный журнал. И вдруг слышу знакомый голос.
– Здравствуйте.
Поднимаю голову и замираю. Стоит напротив меня Зоя Петровна и смотрит на меня удивлённо.
– Гушинец?
– З-з-здравствуйте.
Учительница бывшая моя тоже смутилась. Я всё-таки в халате белом, сижу с важным видом, бумажки какие-то перекладываю. Приём у меня.
– А я вот решила с родинкой что-то сделать, – начинает объяснять мне Зоя Петровна.
И вид у неё какой-то чуть ли не испуганный. Смотрю и не понимаю.
– Родинка растёт, – повторяет учительница. – Мне сказали – опасно это.
И говорит, говорит, словно оправдывается. И тут до меня начинает медленно доходить. Сижу-то я на приёме в КВД. А в те годы, да и сейчас, наверное, КВД было местом позорным. Ходили сюда исключительно «проститутки и наркоманы», да ещё дети, которых угораздило подцепить постыдную лишайную болезнь. В глазах обывателей посетитель КВД был человеком падшим. А тут учительница перед бывшим учеником.
И вот когда я это понял, образ страшной и ужасной повелительницы русского языка рассыпался. Стояла передо мной пожилая растерянная пациентка, стыдящаяся своего присутствия в позорных стенах, и разговаривала немного заискивающим тоном.
– Сейчас всё устроим, – весело сказал я.
