Юлий Гарбузов "Полное собрание сочинений"

Высадившись, мы втащили на сушу нос моторки так, чтобы волны не могли ее снести, и двинулись по направлению к лесу. Ракушки, слагавшие пляж, лежали настолько рыхлым слоем, что мы проваливались в них до середины голени. На опушке я обратил внимание на обилие всякой живности. В траве шныряли какие-то ящерицы, грызуны, жуки, кузнечики и всевозможные мелкие зверюшки, а над нашими головами, противно жужжа, роями вились насекомые. Среди кустов, деревьев и над полянами порхали незнакомые птицы, украшенные разноцветным оперением, наибольшие из которых были величиной с курицу, а самые маленькие – меньше воробья. Над густой травой, усеянной цветами, вились многочисленные бабочки удивительной раскраски, и некоторые из них достигали размера чайного блюдца. Порой они, как по команде, тучей поднимались в воздух, пестрым вихрем кружили над поляной, взблескивая на солнце всеми цветами радуги, и так же дружно вновь опускались на цветы, кусты, траву. Воздух был наполнен пронзительными птичьими криками и громким стрекотанием то ли кузнечиков, то ли цикад, которых, кстати, в Крыму нет. Вернее, говорят, что какие-то есть, но они не поют.

Мы углублялись в лес, дивясь всему, что нас окружало: невиданным деревьям, плодам, животным. Идти было трудновато из-за поваленных полусгнивших древесных стволов, теплых луж и мелких ручейков. Порой ноги чвакали в теплой, словно суп, воде среди жёсткой и стабурючей, как массажная щётка, травы. От нас во все стороны россыпью шарахались то ли мелкие лягушата, то ли ещё какие прыгучие земноводные или рептилии. Мы остановились у дерева с плодами, похожими на виноград, но тяжелые гронки были по форме наподобие рябиновых, а ягоды – величиной с вишню, золотистого цвета, прозрачные и сочные с мелкими косточками внутри. На вкус они оказались удивительно приятными, кисло-сладкими с нежным ароматом. Мы стали с жадностью поглощать их, так как оба давно хотели пить.

Когда Лёня наклонил очередную ветку, чтобы я сорвал увесистую гронку, в нескольких метрах от нас послышался осторожный шелест раздвигаемых ветвей. Меня почему-то внезапно охватило чувство неясной тревоги, а по спине поползли мурашки ужаса. Я посмотрел в сторону, откуда слышался шелест, и едва не лишился чувств. Из-за ветвей на меня смотрело злобное человекоподобное существо с красными глазами. Видя мою искажённую ужасом физиономию, Лёня оглянулся, и его реакция была мгновенной. «Бежим!» – крикнул он и тут же опрометью кинулся назад, к лодке, а я – вслед за ним.

Мы неслись, перепрыгивая через бурелом, через лужи и ручейки, проваливаясь в грязь и не обращая внимания на колючие ветви кустов и деревьев, которые хлестали нас по лицу и по чему попало, рвали на нас одежду и кожу. Лёня первым выскочил на берег, столкнул в воду лодку и кинулся к мотору, а я, собрав все силы воедино, оттолкнул её ещё дальше и вспрыгнул на нос. Я оглянулся и, испытывая смертельный ужас, увидел, как гориллоподобное существо, неуклюже ковыляя по рыхлому ракушечному пляжу и злобно ухая, несется к лодке. Оно уже готово было броситься в воду, чтобы нас настичь, когда Лёня неистово рванул ручку стартёра. Мотор дико взревел, вспенив за кормой воду, что испугало обезьяну и обратило в бегство.

Отъехав от берега, мы решили идти обратным курсом через облако тумана, которое ещё не успело рассеяться, ибо интуиция нам подсказывала, что иного пути назад быть не может.

Всё было, как и перед этим. В тумане нас объял собачий холод, а когда мы вынырнули из него, в глаза нам блеснуло солнце, которое было уже у самого горизонта. Справа, совсем близко виднелся берег, и я взял курс на то самое место, от которого мы отчалили с рассветом. А удивительного острова нигде и духу не было.

Вернувшись домой, мы, наконец, заметили, что у нас поцарапаны лица, руки и плечи, а одежда висит лоскутами. Мы ощутили острый голод и незамедлительно его утолили.

На другое утро, выйдя на берег моря, мы ещё видели на прежнем месте остатки тумана, но к обеду он уже рассеялся. А спустя некоторое время я услышал в посёлке рассказ о том, как пограничники на катере недавно видели двоих нарушителей в моторке, но это оказался мираж, а говорили, мол, что в этих краях миражей не бывает.

Нашему рассказу никто не поверил и не верит до сих пор. Правда, я давно уже никому об этом не рассказывал – все только смеются да шутят, а некоторые серьёзно уверены, что мы с Лёней оба от жары умом тронулись. Не знаю, поверите ли вы. Думаю, что нет. Да мне, собственно, всё равно, ибо после прибытия поезда мы с вами расстанемся и вряд ли ещё когда-либо встретимся.

Юлий Гарбузов

14 июня 1999 года, понедельник

Харьков, Украина

Красный рыцарь

Семейное предание

Эта история – наше семейное предание. Первой мне её поведала бабка Калина, двоюродная сестра моей бабушки со стороны матери. Калинино имя по паспорту было Анастасия, но с детства её в семье почему-то звали Калиной или коротко Калей. Отец Калины – известный в Харькове в начале века купец первой гильдии, Яков Иванович Фёдоров, был человеком очень набожным и предприимчивым. Каретная и кроватная мастерские, построенные им в конце девятнадцатого века, работают и по сей день, правда, в иных ипостасях.

Яков Иванович был инвалидом – без правой руки. Потому и получил на Ивановке, а потом и во всём Харькове, кличку «Дед Безрукий». Деда Безрукого знали в Харькове все – от ремесленника до генерал-губернатора. А в церкви Иоанна Богослова он считался первым прихожанином. На храм демонстративно жертвовал приличные суммы и по большим праздникам, и по малым, и по разным случаям, и просто так. Всего у Деда Безрукого было десять детей. Калина – самая старшая, а Дуняша – наименьшая. Любил отец всех своих детей, но по-своему, по-безруковски. Он считал, что девочек учить в школе ни к чему. Правда, десятилетнюю Дуняшу он не только в школу отдал, но и музыке учил на фортепиано.

Санька, средний и единственный сын, был его любимцем. Отец щедро оплачивал Cанькино обучение – сначала школьное и музыкальное, а затем и в Харьковском Императорском университете, чем очень гордился. Только учился Санька неважнецки. Прогуливал занятия, иногда выпивал с приятелями, а потом связался с атеистами-революционерами. Говорил отцу богохульные слова, называл его эксплуататором трудового народа, деспотом, вёл среди его рабочих разлагающую большевистскую пропаганду.

Деду Безрукому это, конечно, ой, как не нравилось! Но он терпел: молодо-зелено, не ведает, что творит. Но ничего, повзрослеет со временем, да и поумнеет. Всё равно от отца дела примет да поведёт с умом, отцовский капитал приумножит.

Два двухэтажных дома выстроил Яков Иванович на Ивановке, в одном из которых и жила вся Безруковская семья. Санькина спальня находилась на втором этаже. Там же располагались спальня Дуняши и большая зала, где стоял рояль работы германских мастеров. Здесь же стояла и семейная реликвия – старинное трюмо с огромным хрустальным зеркалом – почти от пола до потолка. Спальни родителей, Калины и других сестёр располагались на первом этаже. Некоторые сёстры были уже замужем и жили отдельно от родителей.

Случилось это в 1916 году, когда Саньке шёл двадцать первый год. Был тогда Великий пост, которого Санька, кстати, не признавал. И в одну из предпасхальных ночей его разбудили торжественные, эмоциональные аккорды фортепиано. Кто-то в зале громко, профессионально, мастерски играл на рояле бравурную маршевую мелодию. Это была явно не Дуняша, так как играть столь совершенно она ещё не могла при всём желании. Музыка мешала спать. С каждым аккордом сон всё дальше и дальше отлетал от Саньки и, в конце концов, окончательно развеялся. Закурив дорогую папиросу, Санька вышел из спальни и направился в залу с целью выяснить, кому это вздумалось развлекаться в такое позднее время. По пути он заглянул в Дуняшину спальню. Сестрёнка безмятежно спала, разметав по подушке золотистые кудри. Заинтригованный происходящим, Санька подошёл к двери залы и увидел, что сквозь щели оттуда льётся яркий электрический свет, а неведомый музыкант уверенно продолжает наигрывать будоражащую душу мелодию. Резко распахнув дверь, Санька остолбенел. Освещённый ярким сиянием электричества, за роялем сидел и вдохновенно играл рыцарь, облаченный во всё красное. Рядом на кресле лежали щит и тяжёлое копьё, тоже красного цвета, как и панцирь, и латы, и шлем. С хозяйской раскованностью Санька спросил:

– Послушайте, милейший! Что за маскарад? Кто Вы такой и как здесь оказались? Кто Вам позволил здесь музицировать посреди ночи?

Рыцарь прекратил играть и дерзко, чуть-чуть улыбаясь, уставился на Саньку. Пыхнув папиросой, Санька медленно двинулся к ночному гостю. Рыцарь встал и, не сделав ни единого лишнего движения, ловко подхватил копьё и щит.

– Объяснитесь, милейший! Это мой дом и мой рояль. Кто Вас сюда пригласил? Что Вам здесь нужно?

Гость не отвечал. У Саньки появилось ощущение, что именно он – этот Красный Рыцарь – является хозяином ситуации. Санька был не робкого десятка, но тут невольно ощутил робость, и на него стал медленно наползать непонятный мистический ужас.

Ценой невероятного усилия воли Саньке кое-как удалось взять себя в руки. Этого ещё не хватало – робеть перед каким-то наглецом! И Санька, было остановившись, снова двинулся в сторону рыцаря. А тот опустил забрало красного шлема и так же медленно и уверенно двинулся навстречу безоружному Саньке. Санька чувствовал, что гость улыбается, хотя лицо его было скрыто забралом, сквозь решётку которого только зловеще сверкали колючие глаза, и их сверхъестественный блеск заставил Саньку попятиться и сделать пару шагов назад.

Рыцарь на это отреагировал весьма своеобразно. Он тоже отступил на два шага назад, поднял забрало, положил на кресло копьё и щит и сел за рояль. Санька почему-то почувствовал, что если он отойдёт к двери, рыцарь снова ударит по клавишам.

«Да что за чертовщина! Чего это вдруг я должен его бояться? Этот ненормальный, видимо, ухажер одной из сестёр, и они решили меня разыграть, чтобы потом насмехаться в кругу друзей. Нет! Я никому не позволю над собой потешаться!» И он решительно двинулся на незнакомца. Тот снова встал и взял наизготовку щит и копьё. Санька спокойно остановился, энергично раскурил почти потухшую папиросу и, пользуясь тем, что рыцарь тоже замер, как изваяние, стал продумывать план действий. «Копьё у него тяжелое. Кажется, для конного боя. И держит он его подмышкой. Ударить им меня он, пожалуй, не сможет – это уж точно. Я буду медленно к нему приближаться, чтобы в случае чего отскочить в сторону. Если же мне удастся подойти так близко, что конец копья окажется за моей спиной, я ухвачусь за него, а потом пусть попробует со мной совладать. Я дома, чуть что – и за ружьём в спальню недалеко».

Решив, что всё продумано, Санька спокойно пошёл вперёд, а рыцарь – навстречу. Шаг – и остриё копья уже позади, за Санькиной спиной. Занести его для удара этот проклятый рыцарь уже не сможет.

Но рыцарь, который оказался настолько высокого роста, что Санька, тоже считавшийся высоким парнем, едва достигал его плеча, неожиданно резко повернулся влево, слегка приподняв копьё, так что древком угодил Саньке по щеке. Удар был так силён, что Санька мигом оказался на полу. Чтобы встать на ноги, он перевернулся на живот, приподнял голову и увидел своё отражение в трюмо, стоявшем в углу залы. Удар был почти нокаутирующим, но Санька чётко видел в зеркале действия рыцаря. Тот решительно подошёл к поверженному противнику и, наступив ногой ему на поясницу, прижал к ковру. Не имея возможности подняться, Санька видел, как рыцарь занёс над ним копьё и резко опустил его. Санька ощутил ужасную боль в шее, сопровождаемую хрустом вонзаемого наконечника, дико вскрикнул и потерял сознание.

Очнувшись, он увидел склонившихся над ним отца и старшую сестру Калину. Дуняша уже успела залить водой из графина дыру от папиросы, прогоревшую в ковре. Родные ничего не могли понять, откуда этот громадный кровоподтёк на Санькиной скуле, почему он лежит на полу мертвенно-бледный, почему не может ничего связно рассказать.

Отец тут же послал дочь Маришу за доктором, Дуняше велел принести из спальни подушку и одеяло, а Калина выбежала привязать трёх цепных псов, которых ночью для охраны дома спускали с цепи.

Пришёл заспанный доктор. Наклонившись над больным, дал ему что-то понюхать. Санька понемногу стал приходить в себя.

– Его поймали? Где он? – спросил Санька слабым хрипловатым голосом.

– Кто? Кто, Саня? – недоумевал отец.

– Как кто? Этот… Красный Рыцарь.

– Какой ещё такой рыцарь?

– Который меня ударил, – Санька указал на щеку.

Но доктор сказал, что это от удара об пол при падении, когда больной потерял сознание. Санька уже пришёл в себя настолько, что смог осмысленно рассказать о происшедшем. Оказалось, что музыку слышали почти все домочадцы, но они не сомневались, что это играл Санька. Доктор весь рассказ счёл бредом, правда, осматривая место, куда рыцарь ударил Саньку копьём, обнаружил едва заметное красное пятнышко. Посоветовал пригласить на консультацию знакомого психиатра.

Но психиатр не обнаружил у него каких-либо симптомов психического заболевания, признал Саньку вменяемым, а всё произошедшее счёл галлюцинацией – следствием переутомления и систематического недосыпания.

Набожный отец пригласил к сыну соседского священника, которому было за восемьдесят. Службу в храме он уже оставил, но в Безруковской семье по-прежнему оставался непререкаемым авторитетом. Побеседовав с Саней, священник сказал отцу:

– Видать, плохи дела твоего Александра, Яков. Похоже, Господь предупредил его и вас всех заодно. Посланец смерти это был, мне кажется. С одним святым нечто похожее было.

Санька ко всему этому отнёсся как к кошмарному сну, а отец пожертвовал сто целковых на нужды храма в надежде отвести беду от сына.

Закончился Великий пост. Отпраздновали Пасху. В потоке текущих дел стали всё реже вспоминать историю с Красным Рыцарем. Жизнь пошла дальше своим чередом. Как-то Санька сходил с друзьями в городскую баню. После баньки побаловались холодным пивком. Домой ехал на извозчике «с ветерком», а погода была весьма прохладная.

Утром, умываясь, Санька почувствовал слабую боль в том месте, куда его ударил копьём «ночной гость», но не придал этому значения. На протяжении дня боль нет-нет, да и давала о себе знать. К вечеру она усилилась. По настоянию отца вызвали доктора. Доктор не увидел ничего угрожающего: «Здесь небольшой гнойничок. Я пропишу мазь, и через три дня всё будет в порядке».

Но доктор ошибся. На другой день припухлость, боль и краснота заметно усилились. Санька уже не мог двинуть головой. Опять пригласили доктора. В этот раз он был куда менее оптимистичен.

– Карбункул, – сказал врач, – это хуже, чем можно было ожидать.

Доктор прислал фельдшера и сестру милосердия. Три дня они хлопотали, исполняя предписания доктора, но Саньке становилось всё хуже и хуже. Он лежал на животе с высокой температурой, время от времени тяжело постанывая. И тогда доктор сказал, что Санькины дела совсем плохи и что на всё воля Божья.

Отец пригласил священника. Санька, в недавнем прошлом воинствующий атеист, не противился, исповедался и причастился. Состояние его ухудшалось с каждым часом, и на другой день, к вечеру Санька умер.

Юлий Гарбузов

1997 год

Харьков, Украина

Крокодилы в приволжском озере

Подлинная история

История, которую я собираюсь вам поведать, случилась еще до революции с моим ныне покойным дядей, Петром Ивановичем Тельновым. Он родился в январе 1908 года в Самарской губернии. Родители его были крестьянами, а сам Петр Иванович, выучившись, впоследствии стал офицером Красной Армии. Во время Второй мировой войны он партизанил в Черкасской области, где память о нем жива и поныне. Так что человеком он был очень серьезным, не любил никакой фантастики, терпеть не мог историй о встречах со сверхъестественными явлениями и был, если можно так выразиться, абсолютным атеистом. Поэтому правдивость его рассказа из воспоминаний детства я не подвергаю ни малейшему сомнению.

Случилось это летом 1914 года, когда Россия еще не вступила в Первую мировую войну, но уже стояла на ее пороге. Шестилетний Петя ехал с отцом в город на базар. Отец остановил воз на какой-то Колдыбанской станции, чтобы накормить лошадей, самим поесть и немного отдохнуть. Подкрепившись, отец начал кормить лошадей, а Петя побежал в лес, через который проходила дорога в город. Вскоре он набрел на озеро. Вода в нем была кристально чистой, а по берегам росли обильно плодоносящие кусты смородины. И Петя принялся с аппетитом поглощать сочные ягоды.

Наевшись ягод до оскомины, Петя намерился было возвращаться, но за кустами увидел песчаный пляж и решил искупаться, так как стояла изнурительная жара. Оставив на песке трусы, он медленно нагишом вошел в холодную озерную воду. Погода была абсолютно безветренной, а идеально гладкая поверхность озера блестела словно зеркало в лучах полуденного солнца. У противоположного берега на зеркальной глади неподвижно лежали два бревна.

Петя присел, чтобы окунуться с головой, и, громко фыркнув, поплыл к середине озера. Неожиданно он заметил, что предметы, которые поначалу показались ему бревнами, вовсе и не бревна, а какие-то огромные живые существа. Они плыли ему наперерез, а по сторонам от них, морща зеркальную гладь, расходились волны. Ужас охватил мальчика, и он что было сил поплыл к пляжу. Выскочив на берег, и, схватив лежавшие на песке трусы, он увидел, что одно из чудовищ пытается выбраться на сушу, а другое только подплывает к берегу. Вид этих тварей был ужасен – серо-зеленого цвета, все в буграх, и глаза навыкате – злые-презлые.

Не раздумывая, мальчик нырнул в кусты и, выскочив на тропинку, во весь дух помчался к станции, где ожидал его отец. Впопыхах Петя рассказал ему, что едва не стал обедом для каких-то озерные гадов, но сумел убежать. Отец только поворчал в ответ. Не следует, мол, забираться далеко в лес, тем более в незнакомых местах.

На том история и кончилась. Но, будучи уже пожилым человеком, Петр Иванович, листая страницы шеститомника «Жизнь животных», неожиданно увидел картинку с изображением африканского тупорылого крокодила и невольно вспомнил о приключении в далеком детстве.

– Вот! Вот! – вскричал он, показывая мне картинку. – Вот такие твари пытались напасть на меня на озере у Колдыбанской станции! Неужели там водились крокодилы!

После этого мы с ним не раз обсуждали этот случай. Знакомые зоологи категорически отрицали реальность этого случая и утверждали, что в силу неблагоприятных климатических условий ни тупорылые и никакие другие крокодилы не могли жить в приволжских озерах. Но Петр Иванович готов был поклясться, что ни с какими иными животными спутать их не мог, ибо помнил до мельчайших подробностей это яркое событие на протяжении всей своей жизни. И я ни на йоту не сомневаюсь в правдивости его слов. Скончался Петр Иванович в январе 1975 года.

Юлий Гарбузов

24 февраля 2000 года, четверг

Харьков, Украина

НЛО над «Электроном»

В основу этого рассказа

положено реальное событие,

случившееся лично с автором.

Рассказ

Когда же это случилось? Дай, Бог, памяти… Кажется, в 1983 году… Да, конечно же, именно в 1983-м. Я тогда отдыхал в спортлагере нашего института «Электрон». Это живописнейшее место на берегу Черного моря неподалеку от Туапсе.

В тот сезон нам повезло. Погода стояла изумительная – курортная, что называется. Днем – невыносимый зной, а вечером – легкий бриз и теплое море. Воздух был наполнен ароматом хвои, цветов, леса, а также стрекотанием цикад, пением птиц и веселым студенческим гомоном. И комаров почти не было. Там их вообще бывает мало. Поэтому вечером, отдыхая от дневного зноя, было неописуемо приятно совершать прогулки по территории лагеря и по берегу моря.

Основное население «Электрона» составляли наши студенты. Днем все: и студенты, и преподаватели, и просто сотрудники, и отдыхающие, не имеющие к институту никакого отношения, независимо от возраста, барахтались в море. В перерывах между морскими ваннами они просто нежились на пляже: кто на открытом палящем солнце, кто под тентами на топчанах, скамейках, подстилках или просто на береговой гальке. Молодежь в основном резалась в карты и шахматы, играла в волейбол, бадминтон или пинг-понг. А старшие – поглощали детективы, любовные романы, фантастику или беллетристику об НЛО, последних достижениях науки, Бермудском Треугольнике, пресловутом «снежном человеке», парапсихологических явлениях и прочее курортное чтиво. Под надоедливые звуки динамиков, изрыгающих какофонию, почему-то именуемую современной музыкой, и объявляющих очередные распоряжения администрации или службы спасения, многие спорили о прочитанном. Одни утверждали, что лично знали людей, наблюдавших НЛО, сталкивались с полтергейстом и прочими необъяснимыми явлениями. Другие начисто отрицали подобные факты и ядовито острили по этому поводу.

Я не относил себя ни к скептикам, ни к приверженцам версии о существовании таких явлений, и неоднократно высказывал пожелание хоть раз в жизни увидеть НЛО собственными глазами.

– Избави Бог, это же опасно! – предостерегал один из собеседников.

– Зато как интересно! И в корабле побывать бы! – возражали другие.

Я придерживался того же мнения.

После ужина старшая часть населения, в основном преподаватели, бесцельно прогуливалась по территории лагеря, по берегу моря вдоль полосы прибоя. А самые ленивые из них любовались с балконов своего корпуса красотой чарующей поверхности моря, постепенно обволакиваемой южными сумерками, быстро переходящими в ночную мглу.

Младшая же часть обитателей «Электрона» – преимущественно студенты – до полуночи, а то и дольше гарцевала на дискотеке. Потом они разделялись на пары и до утра бродили по остывающим от дневного зноя прибрежным скалам, по пляжу, по лесу, купались в ночном море, жарили на костре мидий, наловленных в часы полуденного пекла. Некоторые готовили нехитрые блюда из наловленной рыбы или крабов и смаковали предметы гордости своего поварского искусства – иногда просто так, иногда сдабривая их доброй порцией местного вина, а то и чего покрепче. И только к рассвету «Электрон» затихал, чтобы после восхода солнца вновь наполниться привычным южным гомоном, духотой и зноем.

В один из таких вечеров мы с коллегой, доцентом Черняком, отдыхая после знойного дня, стояли у барьера лоджии нашего корпуса с видом на море. Закат был великолепен. Заходящее солнце живописно разукрасило морской горизонт крупными золотисто-оранжевыми мазками и медленно погрузилось в море, которое напоминало зыбкую поверхность расплавленного золота.

С моря повеял легкий бриз, почти не приносящий прохлады, и мы даже не заметили, как начало темнеть. Море стало темно-лиловым. Только самый край горизонта да участок неба над ним оставались еще относительно светлыми. А их разделяла узкая полоса темно-синей облачности. И вся эта картина гасла, тускнела прямо на глазах.

Из-за соседнего корпуса доносились звуки дискотеки. Слева, метрах в пятидесяти от нас, сидела на лавочке группка студентов, одни из которых, посмыкивая струны видавшей виды гитары, стенал, подражая Высоцкому:

«Едешь ли в поезде,

В автомобиле

Или гуляешь,

Хлебнувши винца,

При современном

Машинном обилии

Трудно по жизни

Пройтись до конца».

Где-то в зарослях постанывали ночные птицы. В траве стрекотали еще не уснувшие насекомые. Стены нашего корпуса, перила и ступеньки лестницы, асфальт и камни еще не успели остыть от палящего солнца и вобрать в себя вечернюю прохладу. Живописная морская даль угасала последней.