– Да, Леонид Осипович, минуя все предыдущие ступени карьеры дипломата, вы сразу получаете звание посла.
– Почему же – минуя? – удивляется Утесов. – Нет, это просто повышение по службе. Я ведь уже ношу звание консула.
– Как… консула? – теряется чиновник.
Утесов радуется, как ребенок:
– А-а, у нашего МИДа не так уж хорошо работает разведка! – И объясняет залу: – Понимаете, мои земляки-одесситы давно называют меня консулом. Консулом одеколона.
– Одеколона? – еще больше теряется мидовец.
– Да, консул одеколона – то есть одесской колонии. На всем свете!
Зал смеется. Мидовцы вручают Утесову грамоту. Он целует ручку даме.
– Одесситы все такие галантные? – улыбается она.
– Абсолютно! Вся Одесса – от семи до семидесяти! – И спохватывается: – Нет, и после семидесяти – тоже!
Зал опять смеется, аплодирует.
А Утесов, подхватывая одесскую тему, направляется к микрофону:
Одесский порт
В ночи простерт,
Маяки за Пересыпью светятся.
Тебе со мной и мне с тобой
Здесь, в порту, интересно бы встретится.
Хотя б чуть-чуть со мной побудь,
Я иду в кругосветное странствие.
В твой дальний край идет трамвай
Весь свой рейс до шестнадцатой станции.
ОДЕССА, ЛЕТО 1912 ГОДА
Да, это все Одесса – и старый порт, и трамвай на шестнадцатую станцию Аркадии, и улочки Молдаванки и Пересыпи, и Французский бульвар, и Греческая площадь, и пляжи Ланжерона, и конечно – море, море, море…
Я не поэт
И не брюнет.
Не герой, – заявляю заранее.
Но буду ждать и тосковать,
Если ты не придешь на свидание.
Шумит волна, плывет луна
От Слободки на Дальние Мельницы.
Пройдут года, но никогда
Это чувство к тебе не изменится.
Лёдя, радостно перепрыгивая через ступени лестницы и не замечая ее крутизны, поднимается от порта на Николаевский бульвар. В руке его – большой бумажный рулон.
В этом радостном порыве Лёдя влетает в дом, где мама Малка штопает носки, натянув их на деревянный грибок, а папа Иосиф собирает на столе бумаги в свой рабочий саквояж. Лёдя на глазах онемевшего папы перебрасывает его саквояж со стола на стул, а вместо него раскатывает на столе бумажный рулон. Это – театральная афиша. И с театральным же широким взмахом руки Лёдя заявляет:
– Вот! Любуйтесь! И гордитесь сыном!
Папа с мамой недоуменно переглядываются.
– Что это? – обретает дар речи папа Иосиф.
– Читайте! Нет, я сам прочту! «Интермедия „Разбитое зеркало“, денщик – Леонид Утесов»!
– Малочка, ты что-нибудь понимаешь? – жалобно интересуется папа.
– Я понимаю, Йося, что наш сын нездоров своей больной головой, – ставит диагноз мама Малка.
Боже ж ты мой! Бедный Лёдя так долго – можно сказать, всю свою семнадцатилетнюю жизнь – готовился к этой минуте, предвкушал театральный триумф, ожидая от любимых, но не веривших в его актерскую звезду родителей, прозрения и понимания, а возможно – и восторга, и очень даже может быть – аплодисментов… Но вместо всего этого – медицинский диагноз.
– Мама! Папа! Ну, о чем вы… Это же я, это – мое имя на афише театра!
Папа Иосиф меняет пенсне на домашние очки с веревочкой, изучает афишу:
– Тут написан какой-то Леонид Утесов… Но я не знаю, кто такой этот Утесов… Леонид…
– Это мой сценический псевдоним! Так делают все настоящие артисты!
– Артисты – возможно. Но я знаю, что моего сына зовут Лазарь Вайсбейн, и что он никакой не артист, а едет работать к дяде Ефиму в Херсон. Вот что я знаю.
– Но папа…
Что – папа? Вайсбейн, чтоб ты знал, в переводе на ваш гойский язык означает – «белая кость». И это звучит гораздо лучше, чем какой-то паршивый утес!
Папа Иосиф сбрасывает со стола афишу и водружает на ее место свой саквояж.
– Я не хочу ехать к дяде Ефиму! – упрямо заявляет Лёдя. – Я работаю в театре!
В разговор наконец, вступает мама:
– Да? Ты работаешь в театре? И за эту работу ты имеешь деньги? Значит, когда я пойду на Привоз, мне взять на продукты у тебя?
– Пока нет, но…
– Что «но»?
– Но я же только начал…
– А кушать ты еще случайно не кончил?
Лёдя уныло молчит. Мама указывает на афишу:
– Передай этому… Утесову, что человек должен не кривляться перед публикой, а иметь в руках хорошую профессию, с которой можно кушать свой кусок хлеба!
В славном городе Херсоне, в лавке «Ефим Клейнер. Скобяные товары и садовый инструмент» – идеальный порядок и четкая иерархия расположения на прилавках и на полках лопат, топоров, молотков, замков, пил, кос…
Дядя Ефим – в отличие от щуплого и суетливого двоюродного брата Иосифа – весьма дородный и неторопливый. Сунув большие пальцы в проймы жилета, а остальными пальцами похлопывая себя по груди, он поучает уныло торчащего за конторкой племянника Ледю:
– Торговля – дело такое: ушами не хлопай, а то выгоду упустишь. К примеру, заходит человек, смотрит товар, а ты примечай, как он смотрит. Если он сразу молоток берет и к руке примеряет, значит – мастеровой, знает-таки, что ему нужно. А если является и спрашивает: «И где тут у вас молотки?», так с этого швицера можно двойные гроши слупить.
– Но это как-то нечестно, – подает голос Лёдя.
– А чего ж нечестного? Пускай ума-разума набирается. Или вот еще… Покупатель интересуется: «В какую цену, допустим, фунт этих крючков?» Ты говоришь: рубль. И ждешь… Если он не дрогнул, продолжаешь: рубль раньше стоил, а это новая партия – по рублю с гривенником. И опять выжидаешь… Если он снова не дрогнул, заканчиваешь: по рублю с гривенником за штуку!
– Я так не смогу-у! – стонет Лёдя.
– Сможешь. – Дядя Ефим поднимает указательный палец: – Коммерция!
Завершив свое наставление, дядя Ефим уходит обедать – это святое. Конечно, он зовет с собой и Лёдю, но тот с благодарностью отказывается – честно говоря, ему сейчас кусок в горло не полезет.
Оставшись в лавке один, Лёдя бесцельно бродит вдоль полок, заглядывает во все углы, не находя ничего интересного.
Но, возвращаясь к прилавку, Лёдя случайно задевает пилу. Пила дрожит, поет. Лёдя прислушивается к голосу пилы. Берет лезвие косы, проводит им по зубьям пилы, извлекая диковинные звуки. Потом, довольно улыбаясь, берет молоток, отбивает ритм на днище медного таза. Улыбка Лёди становится шире. Он азартно мечется по всей лавке, извлекая какофонию звуков из лопат и серпов, ножниц и совков.
В лавку заглядывает селянка в клетчатом платке. Увидев безумствующего Лёдю, она быстренько ретируется.
А он ее даже не замечает, он продолжает играть на скобяных инструментах, и какофония звуков постепенно складывается в довольно четкий ритм. Лёдя счастливо смеется.
Входит мелкий мужичонка. Поначалу при виде беснующегося Лёди он тоже пятится на выход, но затем осеняет себя крестным знамением и подает голос:
– Хозяин, мне бы гвоздей…
– Хозяина нет! – Лёдя не отрывается от своего музицирования.
– А будет когда?
– Часа через два.
Пожав плечами, мужичонка уходит. А Лёдя в найденном им ритме начинает выплясывать чечетку.
Но покоя ему нет – является мастеровой в картузе, с холщовой сумке через плечо. Этот совершенно не реагирует на странное поведение Лёди и спокойно сообщает:
– Мне треба молоток!
– Хозяин будет через два часа.
– Не, мне треба сейчас.
– Так нету хозяина, иди, иди! – отмахивается Лёдя.
– А ты что тут робишь, если хозяина нет? Ты, что ли, грабитель?
Озадаченный этим нелепым предположением, Лёдя, наконец, прекращает свое занятие.
– Молоток мне треба! – напоминает мастеровой. – А еще шурупов. Больших – фунт, а малых – два.
– Ну, надо – бери! – разрешает Лёдя.
Мастеровой идет к полкам, по-хозяйски отбирает нужный товар и сваливает его на прилавок перед Лёдей. Лёдя чешет в затылке:
– А сколько…
– Цены мы знаем, – заверяет мастеровой.
Он шевелит губами, что-то подсчитывая, и выкладывает на прилавок пятирублевую купюру. Лёдя растерянно смотрит на деньги, не зная – много это или мало за набранный товар. Мастеровой, уловив его сомнения, гарантирует:
Как в аптеке!
И, загрузив покупки в свою холщовую сумку, уходит.
Лёдя кладет купюру в расходно-приходную книгу и тоскливо смотрит в окно. За окном синее небо, в котором свободно парят какие-то пернатые.
Лёдя решительно вырывает из книги разлинованный под дебет-кредит лист, и размашисто пишет:
Не сердитесь, дядя Фима! Соловей в неволе не поет! Долг верну, когда стану настоящим артистом. С почтением. Лёдя.
Он сует в карман пятирублевую купюру и уходит. Но от дверей возвращается, тщательно зачеркивает «Лёдя» и подписывается: «Леонид Утесов».
И вновь счастливый Лёдя летит на крыльях надежды по дорогим его сердцу одесским улицам.
Французский моряк в шапочке с помпоном ведет под ручку размалеванную девицу в чуть не лопающемся на ее крутых бедрах шелковом платье. Рука морячка скользит все ниже вдоль спины девицы. А девица тормозит своего спутника у витрины ювелирного магазина и просит сделать ей подарочек – вон тот браслетик. В ответ француз только страстно стонет:
– О, шарман! Шарман!
Девица канючит, складывая губки бантиком:
– Ну, что завел шарманку! Купи мне браслетик!
Француз непонимающе смотрит на нее. Лёдя, наблюдавший эту сценку со стороны, решает вмешаться на французском языке – все-таки учеба у Файга принесла свои плоды.
– Месье, понимаете, мадмуазель желает браслет…
Моряк отвечает тоже по-французски:
– Я все понимаю. Но, к счастью, она не понимает, что я понимаю!
