– Ах вот как! Ты с животным жил, а я? Я жила с этим мерзким ничтожеством! С этим грязным похотливым уродом! – и лапкой своей с острыми красными когтями в него тычет.
– Вижу, не нравлюсь я тебе, Настоящий, – говорит спокойно так ей в ответ Андрей Петрович.
– Да какой ты настоящий?! Настоящие они о жизни думают, сейчас только жить начинают. Им некогда о смерти думать. И мир у них – настоящий, живой! не твой – внутренний!
– Мерзавцы жить начинают, а не люди!
– Да ты им просто завидуешь, – так и обдала его ядом жена. – Они – могут! А ты – нет!
– Вот ты и найди себе такого способного.
– Найду! – зловеще произнесла жена и, надо сказать, вскоре свое слово сдержала. А в конце этой сцены она вскочила и бегом в спальню. Дверью хлопнула и зарыдала.
– Да что же это такое?! – слышит он. – За что?! Ненавижу! Ооох! – орет и причитает. – Что же с тобой сделали, жизнь моя?! Откуда взялся этот мерзкий урод?
Стало Андрею Петровичу очень любопытно, к кому это она обращается. Пошел он в спальню, дверь открыл и видит – обнимает жена мертвое евойное тело, каким он был до своего превращения. Заливается слезами, от рыданий заходится и кричит: На кого ты меня покинул, любимый мой?!
Усмехнулся Андрей Петрович при виде такого, беспощадными глазами на нее смотрит и говорит:
– Вот и оставайся со своими трупными чувствами. Теперь вижу ясно – ты никогда меня не любила таким, каков я На Самом Деле! Тебе вот этот кусок благообразного тела дороже был моей душевной сущности…
– Хороша у тебя твоя душевная сущность! – так и зашипела она ядовито. – А еще меня животным обзывает! А ты, разве любил меня? На самом деле?!
– Вот и поговорили! – спокойно ей в ответ Андрей Петрович. – Теперь у меня хоть сомнений не будет, – и вышел от нее, дверь прикрыл без звука и хлопанья. Она там злобным визгом залилась и в дверь как пустит чем-то тяжелым. “Лампу разбила, дура!” – подумал Андрей Петрович и отправился в прихожую. Тут часы начали отбивать время, и он заторопился. Надел пальто, шарф замотал, шляпу и в зеркало на себя глядит. А там, конечно, жуткий карлик на него сразу двумя половинками лица так и пялится. “Какой ужас! – затосковал и заметался Андрей Петрович. – Как в таком виде показаться людям на глаза? Хорошо, хоть срам прикрыл, а то совсем неприличие одно… Может, не идти?” – мелькнула мысль, но такую мысль он тут же отбросил в сторону. “Если сейчас рубикон не перешагнуть – надо вешаться! Когда Это все пройдет. Тьфу!” – плюнул Андрей Петрович и поспешил от зеркала наружу в тот мир, где располагалось Учреждение, в котором он служил.
Сослуживцы
Влез Андрей Петрович в служебный автобус и, присев на заднем сиденье, огляделся. “Боже!” – поразился он в который раз и одновременно сильно приободрился. – Ну и уроды!”
Так воскликнул он беззвучно, рассмотрев тех, кто сидел с ним в одном экипаже.
В свою очередь, сидевшие с ним рядом тоже скользнули по нему взглядами, и у некоторых в глазах кое-что промелькнуло. Однако вмиг исчезло, если и отразилось у кого живое чувство. “Тоже приметили, – подумал Андрей Петрович, – но не все. Видать, кто про свое уродство знает, тот и в другом видит отчетливей, – догадался он. – А, может, и не так. Хорошо бы спросить кого, да неудобно… все равно, что про горб у горбуна выведывать…”
Тут бы Андрею Петровичу посовеститься, однако жажда знания его обуяла: видят они меня так же как я их или не видят? – горел он любознательным пламенем. Эх! Была не была, – решил Андрей Петрович и, переступая границы приличий внутри себя, подсел к своему сослуживцу – упырю, которого до сих пор знал, как человека порядочного. Тот покосился и хмуро кивнул в ответ на приветствие.
* * *
– Ты что такой мрачный? – спросил Андрей Петрович, для начала разговору. – Выглядишь вроде замечательно, а лицо тучей?
– Я не мрачный, – ответил упырь-сослуживец. – Я задумчивый… А выгляжу хорошо так, потому что приболел. В гробу вообще расцвету.
– Ну а я, как тебе сегодня кажусь? – прямо без обидняков спросил его Андрей Петрович. Сослуживец посмотрел на него равнодушно и ответил:
– Как вчера, так и сегодня ты мне кажешься, – и отворотил лицо в сторону.
– Неужели никаких ты перемен во мне не видишь? – стал допытываться Андрей Петрович от упыря-сослуживца правдивого мнения.
– А что, есть перемены? – усмехнулся, поворотив свою упырью рожу, сослуживец. – По-моему, ты всегда так выглядел, как сегодня. По крайней мере, для меня.
“Вот свинья!” – подумал Андрей Петрович, но не обиделся.
– Мы ж друзья, – тихо сказал он так, чтобы другие не слышали, – потому и спросил. Считается, что мы все люди, ну а взглянешь попристальней – порой такое углядишь.
– Ну и что ты во мне углядел? – поинтересовался сослуживец.
“Эх! Была, не была,” – подумал Андрей Петрович и возьми да ляпни:
– Ты сегодня прямо упырем выглядишь, – сказал он, – я даже забеспокоился.
Сослуживец повел в сторону Андрея Петровича глазом и спокойно ответил:
– Не знаю, может, я и кажусь тебе упырем, лично я себя за человека считаю, – сказал он. – Хотя, конечно, на нашей службе нетрудно кем хочешь стать…
Так он ответил, и Андрей Петрович понял, что сослуживец его не видит, а воспринимает по привычке. “Вот оно что! – вмиг озарило Андрея Петровича. – Других видит тот, кто себя видит!”
А сослуживец как-будто догадался о чем-то.
– Я не советую тебе, Андрей Петрович, – сказал он и снова повел набрякшим глазом, – разглядывать чужие обличья и сущности, не принято! Мы – чиновники жизни, в особенности должны стеречься и вершить дела, не взирая на лица. А сущности выяснять человеческие – это не наше дело! – повторил он снова и отвернулся от Андрея Петровича, тем самым, показывая, что больше говорить про это не желает.
– Это верно, – примирительно стал бормотать Андрей Петрович. – Не для того мы поставлены… у нас дела бумажные…
– Вот именно! – глухо отозвался упырь и смолк окончательно.
“Значит, это лишь мне мерещится и видится всякая чертовщины в себе и других! – осознал Андрей Петрович. – А все, что тут едут, может, и понятия про свою личность не имеют, не то что мою. Повеселел он, и совсем иным глазом легонько повел по сидевшим вокруг него, удостоверяясь. Страшное собрание ничтожнейших тварей ехало с ним в одном железном гробу на колесах.
“Ни одного человеческого лица!” – поражался он снова и снова, забывая про свою собственную двуличную ничтожность. “Что это за особенное собрание такое”, – дивился он, не переставая. Только у одного из них, у маленького лягушачьего вида человека, в черном плаще, вдруг смигнул один глаз, и в зрачках вспорхнуло птичкой любопытство, когда встретился с ним своим взором Андрей Петрович. Однако Андрей Петрович тут же глаза отвел.
Так, всю дорогу, пока они тряслись до места Службы, исподтишка, с превеликим интересом рассматривал Андрей Петрович обличья своих сослуживцев, сам защищенный их слепотой.
А и в самом деле, очень причудливые с ним ехали фигуры. У многих вообще ничего от человеческого не осталось под взглядом Андрея Петровича, так, скажем, огромная вша вместо человека или таракан с усами. Были и составные, как Андрей Петрович, наружности. Только у Андрея Петровича вдоль две личности были сложены, а тут поперек или наискось. Одна рука человечья, а другая лапа лапой, так и загребает, а сама личность пущена справа налево наискось вниз, этаким зигзагом… Что их всех роднило – это ничтожность размера в сравнении с человеческим. Допустим, по наружности вша была огромной, если с обыкновенной вошью сравнивать. В отношении человеческой величины настоящей – фигура была карликовая.
Надо сказать, упырь был большого размера и отличался от других, так что Андрей Петрович в его сторону избегал глядеть. Было несколько дамочек, которых раньше Андрей Петрович всегда рассматривал с теплым мужским чувством. Сегодня, он с трудом узнал их в маленьких злых кошачьего вида фигурках. “Не туда ты раньше глядел, Андрей Петрович, – укорил он себя. – Не то и видел…” – добавил с грустью, припоминая собственную жену и то, во что она превратилась теперь…
Тут они, впрочем, прикатили на место, и Андрей Петрович сосредоточился на ином, казенном интересе. Отвлекся от разглядывания своей личности и личностей окружающих.
Судьбинское учереждение
Уселся Андрей Петрович за свой стол и преобразился: стал выше ростом и грозней лицом, в особенности, одной его половиной. Вместо поганого приказного закутка открылся вид: дорога и Андрей Петрович – Страж этой жизни начал вершить судьбы Прохожих людей.
Служил Андрей Петрович в учреждении, куда сходилось много разных судьбинских человеческих дорожек и тропинок. Многие жизненные пути так прямо и вели в это учреждение, если, конечно, хотел человек чего. К примеру, за границу выбраться или получить себе место под Солнцем получше да попросторней.
А стол Андрея Петровича так тот прямо на самом перекрестке был установлен, где разные судьбинские тропинки и дорожки сходились и дальше уже превращались в протоптанную, набитую дорогу.
В сущности, людьми Андрей Петрович и не занимался, а глядел на бумаги, которые обыкновенно проситель держал в руках. Смотрел внимательно, верны ли подписи и обстоятельность Прошения – выправлена ли. А на лицо человеческое, так мельком разве что взглянет, да тут же глаза и отведет. Впрочем, и смотреть было не на что. Приятных и Человеческих в высоком смысле слова лиц попадалось до обидного мало.
Однако сегодня он стал особенно жадно вглядываться в приходящих и обращающихся к нему. Вглядывался и поражался – будто впервые видел – какие уроды тянулись, совсем на людей похожие. Хотя бумаги – чин чином, все как надо, по-людски, выправлены.
“Чудеса!” – про себя дивился Андрей Петрович. “Где же настоящие люди и почему они сюда не обращаются? Неужели Настоящему Человеку ничего от нашего Учреждения не надо? Не может такого быть: у всех имеется нужда и в месте под солнышком, и в радостях земных. Так он раздумывал, неслышными пальцами души перебирая мысли, а сам непроизвольно и скорей по привычке служебной отмечал разные виды наружностей среди проходивших мимо. В основном шли, конечно, люди мелкие. Кто повидней да покрупней, небось, другими путями пользовались, напрямую, не заходя к Андрею Петровичу. А тут, в большинстве это были разные жуки и жучки, пронырливые твари (сейчас в особенности всю их подноготную отмечал усовершенствованный глаз Андрея Петровича). Снаружи модным пальто или жакетом прикрытые, припудренные, если самочка, а то и в шубах таких, что и жена министра себе никогда не позволит… – внутри этого пальто иль шубы всего лишь хищные членистые существа разного калибра и стати, разумеется, однако юркие и беспощадные, как все насекомые. Андрею Петровичу, впрочем, и новое видение его не больно нужно было: этих он знал по большому опыту Службы и видел во множестве. Другое дело, что раньше лишь ощущал он чувством, сейчас просто видел глазом, что упрощало отношение.
* * *
И все эти жучки хотели одного: жить, как Люди, в этой жизни. Про то и бумаги у них просили. Просили человеческих должностей, места человеческие делили между собой, человеческого домогались жилья и даже разрешения просили быть похоронену на кладбище, которое ближе к Центру, где именитых и важных людей хоронили. Просили дозволить и разрешить, и не препятствовать в ихнем шустром и самом разнообразном жизненном занятии человеческих мест и возможностей. Они на все были согласные, и Андрей Петрович бумаги проверял только для вида, потому что уверен был – формула и знаки соблюдены. Эти просители на волшебное “сезам откройся” – не рассчитывали.
Другая большая, еще большая часть приходивших к нему, были Кляузники. Которые для себя лично в общем-то и не просили ничего и никуда дальше его стола не шли и не стремились. Их цель была в том, чтобы Другим Не Дать. Какую они от этого радость испытывали или пользу для себя извлекали – одному Богу известно? Странное дело, среди тех, на кого эти Кляузники заявляли, жучков почти не было. А писали они про каких-то совсем неведомых Людей, которые даже и не понятно чем занимались и в чем провинились перед другими и жизнью?
Если жучки хотели воспользоваться человеческим, всем какое оно ни было, Кляузники, напротив того, желали лишить, страстно хотели, чтобы ничего человеческого вокруг них не было. Пристально рассматривая сегодня их уродливые тени в профиль, – профиль живой и мертвый (среди кляузников были покойники, еще отбывавшие свой судьбинский срок, эти с особой злобой влачили бренное свое существование).
Притащился старый леший, который требовал возмещения убытков, которые он потерпел от лесорубов. Целой толпой пришли какие-то ну прямо животные, которые требовали себе защиты от уничтожавших их людей.
Андрей Петрович, располагая теперь точным взглядом на людей и вещи, не спорил, бумаги брал и отправлял их по протоптанной дороге дальше. Обрадованные открывающимися возможностями нового просторного и натоптанного пути, просители благодарили и обнадеженные уходили, не замечая усмешки во взоре Андрея Петровича, который хорошо знал, куда, На Самом Деле, ведет этот путь. “Удивительное дело, – бормотал он себе под нос, – почему никто за Людей не просит? А сами Люди не обращаются, не приходят сюда?”
Пока он так думал, глядь, идет мужичок к нему. Невысокого росточку, крепыш. Увидел его Андрей Петрович и сразу признал – не местный, издалека мужичок. Местный не пошел бы сюда. Мужичок меж тем шапку снял свою, поздоровался и, поблескивая глазом хитроватым, объявил:
– Я в отпуск сюда приехал, – говорит, – заодно и дело свое разрешить. Писал в разные места – не отвечают. Верней, отвечают, да по-казенному, не по-людски.
– Какое вас дело привело? – вежливо его Андрей Петрович спрашивает.
А тот ему в ответ на “ты”:
– Слушай, – говорит, – Служивый, – ты закон Паскаля знаешь?
“Безумец! – тут же подумал Андрей Петрович. – Не похож, однако, на “чайника”, глаза разумные…”
На всякий случай ответил с осторожностью:
– Вроде бы помню, а там кто его знает…
– Да по физике, в пятом классе проходили…
– Это когда на любой глубине одинаково всех давят, с какой стороны не зайди? – пошутил Андрей Петрович.
– Веррно! – обрадовался мужичок. – А ты шутник! – оценил и одобрил он Андрея Петровича. – Так вот какое дело, – и начинает разворачивать чертежи. – Я двигатель придумал Вечный. Да ты не смейся, правда!
– Нет, дорогой, – говорит ему Андрей Петрович. – Вечного Двигателя быть не может. Академия постановила давно. Только временные приспособления возможны в нашей жизни.
– Да ты погляди! – сердится мужичок. – Смотри: берешь бочку и в нее трубку метра три высотой вставляешь, тонкую, в эту трубку воды нальешь и бочка вдребезги разлетается. Так?
– Вроде так, – одобрил Андрей Петрович, смутно припоминая далекое знание.
– А теперь гляди, берем две таких бочки на весах. В одну трубку вставляем, она на бочку давит и весы вниз наклоняет – другая бочка вверх задирается! Из нее желобок проводим к концу вставленной трубки в первую бочку…
В этом месте Андрей Петрович слушать перестал. – Нет, – сказал он строго, – это чушь собачья! Я хоть и не ученый, однако, ты, братец, не туда едешь мозгами своими…
– Ладно, Чиновник, – обиделся мужичок. – Я с тобой говорить не стану – вижу, что без пользы. А и ты не последняя голова наверху, на тебя есть управа тоже!
Сказал он так и мимо стола Андрея Петровича, чуть не оттолкнув его в грудь, прямо пошел мужичок по начинавшейся за столом сразу проторенной набитой дороге.
– Ты зря туда идешь, – сказал ему Андрей Петрович, внутренне жалея мужика.
– Зря, потому что думаешь, я правды не сыщу? – крикнул ему в ответ мужичок, даже не поворачиваясь и продолжая путь.
– Да нет, – Андрей Петрович голос понизил. – Эта дорога никуда не ведет! Ко мне назад и вернешься! Только зря обувку истопчешь!
Не поверил, разумеется, мужичок, а шаг придержал. Оборотился и на Андрея Петровича глядит.
– Остановить хочешь? – говорит он с недоверием.
– Для твоей же пользы, – увещевает его Андрей Петрович, ну при этих словах мужичок “завелся”, конечно.
– Мне, – кричит, – народная и людская польза дороже! Я, – кричит, – за человечность и пострадать готов…
– Иди, раз так, – ему в ответ Чиновник, – до скорой встречи!
На этом и разошлись.
Борцы за права человека
“Вот и дурак!” – подумал Андрей Петрович и тут видит, к нему целая орава движется, с разных сторон, а вроде как соединены они решимостью. Посмотрел он еще пристальней на них, как ближе подошли, и сердце замерло: наконец-то! – подумал он. – Люди настоящие пришли!” Обрадовался Андрей Петрович, навстречу им даже потянулся, но тут же порыв свой умерил, потому что ответных улыбок не встретил на их лицах.
Молча разложили перед ним пришедшие свои бумаги. Стал глядеть Андрей Петрович на то, что в бумагах этих написано, и вновь в душе у него потеплело. Во всех бумагах говорилось о Правах Человека и о нарушении этих Прав! Пришедшие Люди требовали защитить Человека от самых разных напастей и несвобод. Не препятствовать Человеку в смысле географическом, не приковывать его к одному только месту под солнцем, а разрешить свободно перемещаться с места на место. Разрешить Человеку по его желанию пересекать Границу с иным лучшим Миром и даже удаляться туда на постоянное жительство, если того он желает. Чтоб не препятствовали Людям говорить чего хотят они и писать про чего пожелает их душа – такие были бумаги. Гуманистические, одним словом. Про угнетенные народы в Третьем мире и обиженные нации во Втором и Первом. Читает их наш чиновник и странное чувство испытывает, вроде его на один бок все время переворачивают… Однобокость какую-то во всех этих человеколюбивых документах ощущает. А в чем – никак ухватить не может. Не к чему придраться. “Что это они все время про одних обездоленных толкуют, – подумал он, – как будто среди процветающих нет людей, и прав им человеческих не надо… И нации все какие-то не те выделены,” – огорчился Андрей Петрович за нацию, которую своей считал, а ее как раз в предлагаемой защите человеческих прав и не подразумевалось…
Нахмурился он и стал тогда очень пристально и придирчиво рассматривать пришедших. Ну и, разумеется, высмотрел всякое. Несколько из них были в самом деле, как говорится, без сучка без задоринки: Люди. А в других разглядел Андрей Петрович, при более пристальном рассмотрении, какую-то неопределенность внутренней сути: как будто они составные были, из разных частей, – собранные Люди.
Наружность человеческая, а лица своего нет: то одно, то другое обличье выставится, двойственность какая-то и неопределенность. Андрей Петрович свой взор вонзил изо всей силы, и ничего не разглядел. Понял он тогда, что на всех этих фигурах надеты очень непростые маски, и зрения у него еще недостает, чтобы сквозь эти хитрые личины проникнуть.
– А почему спрашивается, – такой им задал вопрос Андрей Петрович, – только евреям можно свободно в Страну Обетованную въезжать? Как будто до других Людей вовсе нет дела. Странную вы обнаруживаете сущность, тем самым… – подвел он итог. А они ему в ответ:
– Потому что у евреев есть договор с Всевышним в отношении Страны Обетованной. Про других же нигде в святых книгах не упомянуто и никто за них не просит. Так что, если другие пожелают – пусть сами едут. У нас там, в бумагах и про татар, и про заботы немцев, и еще про разные нации написано… А вот ваш намек про нашу Сущность весьма оскорбительный: какое дело вам до нашей сущности, когда вы тут поставлены бумагами и законами заведовать, не взирая на лица и нации.
– Боже упаси! – непритворно испугался Андрей Петрович обиды правоборцев. – не до вашей сущности дела нет. Но если давать права – так всем. А то однобокость получается: у одних есть договор со Всевышним и сразу два места под солнцем, а другим и одного места, порой, не достается. Разве иные нации не мечтают о Стране Обетованной, вы же за права для всех людей выступаете…
– Значит, вы против договоров с Богом, – тут же ухватились пришельцы. – Может, у вашей жизни цель вообще Господа упразднить, а заодно и человека извести? – стали они на Андрея Петровича наседать, однако тот не сплоховал.
– Если человеком считать только таких, у кого договор с их Всевышним, – усмехнулся он, – я против. Потому что какая цель у жизни вообще – я не знаю. А вот в частности знаю одно – не задумана наша жизнь так, чтобы в ней только договорные личности хорошо себя чувствовали. Нет такой цели в нашем существовании. Наша земля – не обетованная. И это не ко мне вопрос, это к вышестоящим. Я – величина малая.
– Оно и видно, – ему в ответ. – Ничего! Доберемся и до Вышестоящих!
– Пожалуйста, – приглашает их Андрей Петрович и бумаги назад им в руки вкладывает. – Идите! Дорожка прямая, натоптанная…
– Хитер ты Чиновник, – так грубо ему в ответ “тычут”. – Эта дорожка нам известная, а снова к тебе возвращаться – неохота. Мы лучше по целине, по нехоженой тропе двинемся – авось дойдем!
– Не советую вам это делать, – говорит им Андрей Петрович.
– А ты не пугай нас! – они в ответ и пошли прямиком.
Зеркало эпохи
Посмотрел им вслед Андрей Петрович и пошел обедать. Дорогу он запер на засов. После обеда отправился в Место Общественного Пользования. Люди вокруг него разные ходили, все из того же учреждения. Он теперь уже приспособился и на ихнее уродство внимание старался не обращать. Здоровался, как положено, шутил. Потом подошел к Зеркалу, чтобы поправить свою внешность и оглядеть перед тем, как снова заступать на службу – и глазам своим не поверил. Прежний благообразный Андрей Петрович глядел на него из стекла и даже слегка улыбался. Тут повел он глазами, отыскивая в стекле других, которые рядом с ним, и увидел, что и в них исчезает, пропадает в этом зеркале уродство.
Вот тут-то он и вспомнил, что у него дома зеркало старинной работы, жена по случаю купила, из совсем другой эпохи.
“Вот оно что!” – даже присвистнул мысленно Андрей Петрович, вмиг сообразив все обстоятельства. – Значит, иной бы себя и увидел, как следует, а не в чем отразиться. В зеркальце Эпохи своего уродства не видно! А кто со стороны заметит и скажет – не поверит, по злобе обложили, подумает… Как же тебе повезло, что ты в иной Эпохе Зерцале себя узрел! Почему тогда жена себя не видит в истинном свете? – спросил он себя и тут же сообразил, что прежде надо, наверно, собою стать: она, может, и видит, да самой себе не признается…
“Погоди, Андрей Петрович, – сказал он, во все это время как прикованный к Зеркалу. – Так, может, и ты вовсе не себя увидел, Настоящего, а всего лишь собственное уродство от Эпохи!? Из других времен Зерцало, оно верней и отразило, а в этом – опять стали правильными черты. Это современное зерцало и в нем мы все приятно выглядим. Значит, даже и уродство это не мое, а каким меня наше время сделало… – такие мысли, одна за другой, стремительно взлетали над поверхностью души, как взлетает над водной гладью утопающий, чтобы тут же, похватавшись за пустоту руками, вновь погрузиться в пучину…
Меж тем, по мере того как осознавал все это Андрей Петрович, образ его в стекле таял, пока вместо целого отражения осталась какая-то скверная тень, подобие одно, да и то, чуть погодя, стерлось, не оставив следа в чистом, сухом незамутненном более его волнением стекле.
– Вот оно что… – только и смог произнесть Андрей Петрович, не в силах оторвать глаза от зеркала, а ноги от пола и отойти. – Если миновать эту эпоху, отвлечься, то меня вообще не существует!
– Ты чего уставился и любуешься собой? – пристал к нему Сослуживец-Упырь. – Все перемены в себе отыскиваешь? – и захохотал, дыша на Андрея Петровича сытостью и доброжелательством. Андрей Петрович отметил, что в Стекле ничего от упыря в его сослуживце не было: выглядел очень даже благопристойно.
– Да вот любуюсь, как мы выглядим в Зерцале Эпохи, – пошутил в ответ Андрей Петрович.
– Всяк по-своему смотрится, а только я тебе скажу, – понизил голос Сослуживец, будто догадался о тайных мыслях Андрея Петровича. – Никто не хочет по-дурацки выглядеть. Вот и стараются соответствовать. Уродуем, брат, часто себя, еще как подчас уродуем, чтобы только в этих кривых зеркалах человеком смотреться. То-то, дорогой Андрей Петрович, кто понимает, конечно… – и отошел он от него, усмехаясь.
“Дураков на свете немного, – подумал Андрей Петрович. – Так что со зрением твоим новым надо осторожность проявлять…” – и тоже отправился на Служебное Место.
Загробный магистрат
Еще заступить не успел, как появился очередной Проситель. Пришел он откуда-то совсем сбоку, по совсем нехоженой тропке: даже удивился Андрей Петрович. Ну а как глянул на Просителя – диву дался: перед ним стоял живой Цезарь! В иные времена и внимания не обратил бы, а тут при обострившемся новом зрении своем, когда все вокруг он совсем в ином, нежели ранее, видел свете – его так и резануло, и вмиг распознал он пришельца. “Чего ему от меня надо?” – подумал Андрей Петрович взволнованно.
Проситель посмотрел на Андрея Петровича как на пустое место и молча сунул ему бумагу. “Правильно он на меня посмотрел, – горько-униженно подумал чиновник. – Пустое место я и есть!”
В бумаге значилась просьба Иной Жизни.
Андрей Петрович дальше и читать не стал. Отодвинул бумагу и на Просителя стал смотреть, а потом и говорит:
– Не понимаю, – говорит Андрей Петрович, – как такой человек, как вы, могли ко мне попасть? Я Цезарями не заведую, за ними отдельное ведется наблюдение.
В глазах у Просителя так и прыгнуло удивленное чувство:
– Господи! – воскликнул он. – Наконец-то хоть один меня признал! А то ведь все за безумца считают. А скажи я кому, что я – Цезарь, сразу в дурдом упекут… Да! Я – Цезарь. Это правда. А здесь брожу в загробье вашем.
– Какое это загробье, у нас это жизнью называется, – искренне возразил Андрей Петрович.
– Для вас жизнь. А для меня – Загробье. Я свою жизнь, настоящую, отчетливо помню. Здесь ее нет.
– Но и полей Элевсинских тоже нет, – защищался как мог Андрей Петрович.
– Их и не должно быть. Мы с тобой, Чиновник, в Аиде, в Аду – не в райском забвении.
– Да, – согласился Андрей Петрович. – Жизнь – несладкая. За что только нам такое наказание – вот в чем вопрос?
– Не знаю, – честно признался Цезарь. – Знаю только, что большей убогости и уродства и представить нельзя…
– Бывает много хуже, – усмехнулся чиновник.
– По качеству жизни – вряд ли. По мере страданий – разумеется, страдания – пропасть без дна. А вот убогость здесь достигнута предельная… – тут чувство надежды озарило все черты Цезаря. – Слушай, Страж, помоги мне отсюда выбраться, из этой убогой, нелепой вязкой гадости, которую все эти рабы называют жизнью. За что меня сюда засунули, за какие, я спрашиваю, грехи?!
– Получается и я из рабов, – обиделся Андрей Петрович. Что же ты, Цезарь, перед рабом просьбою унижаешься?
– Ты своих возможностей даже и не ведаешь, Чиновник. Потому что не ведаешь про Себя. Да захоти ты, пожелай только – такое можно натворить! Впрочем, как ты можешь взять и Захотеть! У магистратов всех столетий один сюжет: тянуть, брать взятки, подличать или подсиживать собратьев… – чиновные дела. А своеволить – дудки! Разве поставила бы жизнь тебя на это место, если бы ты знал про себя?!
Хотел было обидеться Андрей Петрович за чиновный сюжет, но передумал. “Ведь правду говорит, – подумал он, припомнив вмиг свою чиновную жизнь.
– Я хочу, – сказал он, – очень хочу от смерти спастись, и кое-что я про себя уже ведаю, – добавил Андрей Петрович грустно. – Ладно. Если это – Ад, кто же я такой, на самом деле?
– Ты – загробный Магистрат, вроде Радаманта, только мелкого ранга, – не моргнув глазом, сказал Цезарь. – Воистину, себя ты не ведаешь, раз боишься умереть…
– Это брат Миноса, что ли? – проявил знания Андрей Петрович.
– Он самый, однако, Минос судит, а Радамант, как ты, на пересылке загробной судьбы жребии сортирует.
– Выходит тут еще не Ад, а что-то вроде предвариловки и доследования, если судейскими пользоваться словами. Чем же я могу тебе помочь? – сильно задумался Андрей Петрович. – Я ведь ничего не могу, на самом деле.
– Как же ты тогда узнал меня? – поразился Цезарь. – Так не бывает: если узнал – значит, можешь! Мы с тобой раньше не встречались… Я бы вспомнил…
– У меня только сегодня открылось новое зрение, – застеснялся Андрей Петрович.
– Вот оно что… – задумался посетитель. – Себя ты, выходит, только рассматривать начал.
– Вот ты говоришь “загробье”. И я – Радамант, то есть мертвец уже! Откуда страх смерти тогда? Если уже все свершилось?
– А что может быть ужасней, чем вдруг очнуться мертвым среди таких же мертвых, их липких чужих кошмаров, благих намерений и правдолюбия бездушных тел? Отсюда и страх – разоблачение истины такой жизни – очень страшит.
– Да, – согласился Андрей Петрович, – я сам заметил, не любят большинство про смерть толковать.
– Естественно, в доме повешенного о веревке не говорят.
– Где же не повешенные? Люди, настоящие, как их сыскать?
– А что им тут делать? – засмеялся Цезарь. – Для жизни – жизнь. Для мертвых – загробье.
– А ты, как же ты попал сюда, Цезарь?
– Не ведаю я, Магистрат. Знаю лишь одно – втолкнули незаслуженно и заперли дверь! Отопри мне, Страж, засовы!
– Хочешь я тебя в Италию отправлю или Британию? – предложил Андрей Петрович. – Я это могу сделать, хотя, конечно, и нарушая…
– Сошел ты Страж с ума! Тут мертвые только правят, а в нонешней Британии или Италии – они ведь Царствуют! Не смены географии, иной прошу я жизни, досрочно!
– Отсюда досрочного нет освобождения, – тихо сказал Андрей Петрович. – Все пожизненное отбывают заключение, и я не слыхал, чтобы кто-то выбрался раньше иль был помилован.
– Ты не знаешь, Чиновник, – еще как выбирались!
– Я не слыхал, – сказал Андрей Петрович. – Если по-человечески рассуждать, то нет другого пути отсюда, как только через смерть. Люди надеются на знание, конечно, в Науку верят, что приоткроет Наука запертые врата, но это все лишь в виде надежды. Я сам ищу спасения, – добавил, понизив голос, Андрей Петрович.
Поглядел на него Цезарь.
– Не мне тебе про спасение рассказывать, – произнес он загадочные слова, – когда ты у самой главной возможности поставлен.
– Какой такой возможности? – совершенно искренне был поражен его словами Андрей Петрович.
– Это ты сам должен открыть для себя. Там, где твоя Смерть – наша жизнь только начинается! Ты сейчас мне помоги. Не можешь спасти меня – не надо! Отправь меня опять туда, где я был Цезарь! Где мне не надо больше таить свою природу, и нужен я другим. Здесь, в этом проклятом закутке времен, я и высунуться не смею наружу – сгноят в палате умалишенных! “Почему это вы себя Цезарем считаете, а нас, получается, – презираете?” – так мне совсем недавно одна дамочка сказала. Вы понимаете, что то, как вы себя ведете – это плевок в лицо всем окружающим? – горько улыбнулся Цезарь.
– Там все будет так, как уже было и пережито! – воскликнул Андрей Петрович.
– Пусть! все лучше, чем это прозябание! – тут Цезарь-Проситель наклонился к Андрею Петровичу и сообщил: – В нашей жизни мы все время одно и тоже переживаем. Не в новизне суть, а в качестве. И потом, разве сравниться Путеводителю с желанным местом? Тут главное доехать, а читать про станцию можно сколько хочешь… Да только и тут мы не ищем новых мест, а выбираем любимые одни и те же пенаты…
– Как хочешь! – сказал Андрей Петрович. – Это я могу для тебя сделать. А только опять ведь сюда, боюсь, тебе придется возвратиться… – вдруг осенило его.
– Кто знает, – улыбнулся хитро Цезарь. – К тому времени ты, может, чуть переменишься и выпустишь меня из Проклятого Круга.
Поднялся Андрей Петрович из-за стола, повел рукой и очертил квадрат, и тут же открылся проход. Махнул на прощанье рукой и ушел туда Цезарь.
* * *
Сильно подивился тому, что он сотворил, Андрей Петрович. “Как это я сделал? – спрашивал он себя снова и снова и даже рукой водил, очерчивая в очередной раз маленькие воротца, однако второй раз и третий никакого прохода не открылось. Стал думать Андрей Петрович, что ему это все приснилось или привиделось. И от таких мыслей сильно он хмурился. Тут в отдалении показались возвращающиеся Борцы за Права Человека. Вид у них был сильно помятый и не такой настойчивый, как прежде. Двоих недоставало.
– Где же ваши два товарища? – полюбопытствовал Андрей Петрович.
– Они до Конца пошли, – мрачно ответил один из Борцов.
– Вот видите, – сказал Андрей Петрович. – А вы мне не верили. Это еще хорошо, что вы возвратились. В иные времена, когда ужасов не напускали, а попросту всех приканчивали, кто туда шел (он махнул рукой в направлении, откуда возвратились борцы), так легко вы не отделались бы…
– А ты, чиновник, – антисемит. К инакомыслящим плохо относишься, – стал соблазнять его один из борцов.
– Я к арабам ничего не имею, – не поддался Андрей Петрович.
– При чем тут арабы? – искренне подивился защитник людей.
– Так они же семиты, и религия и язык у них почти те же, что у евреев.
– Вот оно что, – присвистнули борцы за права, – грамотный ты, однако. Зря только – к нам нельзя так относиться.
– Да никак я к вам не отношусь! – в сердцах воскликнул Андрей Петрович. – Вам и невдомек, что имеются люди не хуже вас, которые к вам никак не относятся. Вы бы попросили, не выделяя себя – другое, может, дело вышло бы… – тут Андрей Петрович задумался на миг и сказал: – Вон туда идите, – и, как будто осененный вдруг знанием, махнул рукой. И открылась дорожка поганая, узенькая дорожка, так что и ступать на нее было противно.
– Разве это путь к тому, за что мы боремся? – воскликнули Борцы.
На что им Андрей Петрович из Священного Писания цитаткой ответил:
– Входите узкими вратами, широкий путь ведет к погибели… – сказал он.
Трое борцов посовещались и ушли по тропке, которая тут же за ними и провалилась. Двое других остались, но с ними общаться Андрей Петрович не стал. Вмиг отгородился толстой стеной и уже совсем приготовился к тому, чтоб в себе до конца дня от всех затвориться, как вернулся смешной мужичок.
– Ты прав был, Чиновник! Зря я тебе, дурак, не поверил! – объявил мужичок добродушно.
– Ну вот видишь, сказал ему на это Андрей Петрович, отворяя ему дверь, которую уже приготовился захлопнуть.
Мужичок с любопытством оглядывался.
– Пустовато ты живешь, я смотрю, – сказал он, наконец. – Слушай, Чиновник, а мой двигатель ты все-таки недооценил! – прищурился.
– Ты из горла пил когда-нибудь? – усмехнулся Андрей Петрович.
– Хе! – так и фыркнул в ответ мужичок, мол, о чем ты спрашиваешь?
– Так вот и представь себе, ты в бутылку дунул – она у тебя из руки выскользнет?
Мужичок сосредоточился и, по-видимому, очень явственно представил.
– Даа… – сказал он и стал чесать затылок. – Ошибочка вышла! Надо же как неловко получилось! Недодумал! Ну ты меня извини, – повинился он перед Андреем Петровичем. – Я ж отпуск специально взял для этого дела. Надо же! – и снова представил…
– Закон Паскаля – по всем направлениям жмут одинаково внутри жидкости. Это не то что в жизни, где только сверху вниз и нажимают, – добросердечно торжествовал Андрей Петрович.
– С меня причитается, – мужичок стал приглашать.
– Ну что ты! С какой стати… – стал отнекиваться Андрей Петрович.
– Нет, брат, ты меня просветил, я и ставлю! – мужичок был тверд.
– Да мы и не найдем нигде в это время, два часа отстоишь за бутылкой.
– Зачем бутылкой, посидим как положено.
– Посидишь, когда все забито…
– А у меня свояк кооперативный кабак открыл! – объявил изобретатель. – Нам толкаться не к лицу.
И Андрей Петрович сдался.
Богиня на асфальте
В уюте кооперативного кабачка, после расслабляющего действия пшеничной и нежной закуски, которая состояла из языка, домашнего приготовления, селедочки с отварным горячим картофелем и отварной осетринки с хреном (тут же и капуста собственного засола белела свежее снега и хрустела сочностью немыслимой и недостижимой для общественного производства) Андрей Петрович вдруг расцвел душой и по-детски расхвастался перед изобретателем.
– Ты знаешь, какие люди мимо меня проходят, и какими мне приходится, порой, вершить судьбами? – стал объяснять он почтительно слушавшему его мужичку. – Вот как думаешь, кто у меня сегодня перед тобой был? И выдержав молчание: Сам Кай Юлий Цезарь!
– Нуу! это ты малость перегнул! – не поверил изобретатель. – Чего ему тут в нашей жизни делать?
– Вот в том все и дело! Ты сообразительный! – похвалил Андрей Петрович собеседника. – Нечего. Нечего ему тут делать! – крикнул Андрей Петрович. – Он и просил меня, отпусти, мол, меня, Страж, отсюда к иной жизни! А как я его могу отпустить, если у нас у всех заключение пожизненное?!
– Это верно! – согласился изобретатель. – Посожены крепко, на всю катушку мотаем срок.
